Живой Жумекен


Незаурядный поэтический талант Жумекена Нажимеденова оставил яркий след в духовной культуре Казахстана. Написанные поэтом в далеком 1956 году стихи  стали словами казахстанского гимна и льются сегодня песней в душах людей.

Жумекен - это песня, это симфония национального языка.  И сегодня просто нельзя себе представить обучение казахскому языку и литературе без Жумекена - безупречного образца национальной словесности.

И я думаю, что, сегодня, наконец-то, приходит время Жумекена Нажимеденова, сокрушавшегося когда-то в своих стихах: «Все сложно в жизни, брат, прости, что я в автобус, Временем гонимый, не успел».   

Статья Бакыт Карибаевой, опубликована в июне 2011 г. в журнале «Мысль» и в ноябре 2011 г.в журнале «Простор» 

 «Может быть, проходит время?!», -

Борис Пастернак.

 

Автобус Времени, в который не успел сесть Жумекен, сделал круг и вернулся к остановке, чтобы забрать терпеливого пассажира. Жумекен садится в него, чтобы как курьер довезти в своих книгах казахское художественное слово до будущих поколений человеческой цивилизации. Талант Жумекена оставил в стилистике казахского языка несмываемый след, воздвиг сам себе «памятник нерукотворный» в казахской поэзии. Начиная с популяризации поэта и заканчивая научным исследованием его творчества, нужно искать путь в новом научном направлении, избавляясь от заскорузлых догматических методов.

Поднявшемуся на вершины поэзии поэту в свое время не досталось в полной мере ни признания, ни почестей. Он жил, как обычные люди, серыми буднями жизни. Но, тем не менее, Жумекен, конечно же, осознавал, что поэт существует не громким именем и званием, а лишь своим духовным миром. И отсюда его настойчивость в отстаивании своего гражданско-поэтического кредо. Не случайно и то, что жизнь Жумекена протекала очень непросто, в напряженных творческих поисках и работе, в постоянных драматических переживаниях и событиях, которые, в конце концов, и стали причиной его ранней смерти – не выдержало сердце.

Поэт определяется своей жизнью-судьбой. Не может быть поэтом человек с гладко-вылизанной, прямой как аршин биографией. Поэтому Жумекен это  не просто языковая ценность, но и большой поэт с моральным правом давать полные ответы на вопросы, поставленные самой жизнью. Судьба его отчетлива, словно выбита в камне. Например, в те дни, когда еще не был сломан до конца лед репрессий и страх не выветрился из сознания людей, несмотря на призывы об осторожности со стороны своих друзей Жумекен назвал своего единственного сына Магжаном в память о репрессированном казахском поэте Магжане Жумабаеве.

Особо радостно то, что поэзия-озеро Жумекена питается из души-родника Жумекена. И потому Жумекен-загадка на поле битвы черного и белого, любви и злодейства превращается в сказочного великана Жумекена.

Жумекен говорил: «Ох, нельзя уж, наверно, сказать сильнее, чем Абай», понимая всю глубину абаевских строк: «После войны с любовью и со злом неужто сердце мое станет льдом?». Жумекен настолько большой поэт, что не замирает в  изумлении  перед вершиной Абая. Не отдаляясь от усвоенных уже общечеловеческих ценностей, он прокладывает свой поэтический путь по высоким ориентирам Полярной звезды. И зажигается на небосводе звезда Жумекена, звезда чистого искусства языка.

Но все равно Жумекен почитает гений Абая и не перестает чувствовать себя учеником великого Мастера. Это он ясно выразил во фразе: «Я никогда не видел в своей жизни настолько актуального поэта, как Абай». И еще сильнее в строчках:

Я вышел из дому, смеркалось,

Я в поисках себя пришел к тебе.

В казахской литературе Жумекен стал совершенно уникальным явлением, отдельной бусинкой, добавленной в ожерелье поэзии Абая и Магжана. И потому непростая жизнь, прожитая Жумекеном без фальши и прикрас в искусстве, так значительна и ценна, несмотря на короткий срок, отмеренный ей судьбой.

Задушевная лирика Жумекена подобно белокрылому лебедю беззвучно скользит по глади озера, называемого Человечность. Она ценна также и своим стихом. Слово сильно своей правдивостью. Жанр раскрывается за рамками трафарета. Избавившись от «красноречивости», Жумекен поднимается выше «сбивающихся» ритмов и рифм. От привычных «гладких» стихов он переходит на тропу «белой» поэзии. Внезапная смерть помешала поэту в полную силу раскрыться в «белых» стихах, в этой новой для казахской поэзии области.

Не каждому поэту дано осуществить реформу в поэзии. «Реки ночной морщины для лица мне дай». Из этой зарисовки видна черта характера, свойственная немногим поэтам, видится образ не просто рядовой человеческой скромности, а особой поэтической интонации, отражающей особенности души Жумекена. «Если стану вдруг строптивым я, обуздай как дикого коня». Этот неповторимый стиль, чуждый крикливости того времени, был мягким голосом человечной поэзии Жумекена.

Общеизвестно, что поэзия того времени, в основном, новаторская, обо всем говорила громкими лозунгами, превращаясь в декламации.

Но в то же время некоторые передовые представители русской поэзии 60-х годов заговорили и «шепотом», не воспроизводя в стихах «грохота» времени. Не случайно поэтический барометр Жумекена уловил мощь эпохи в стихах Вознесенского. Нельзя считать обычным перевод Жумекеном на казахский язык Вознесенского. Это было слиянием на евразийских просторах двух поэтических стихий. Жумекен переводил также жемчужины из мировой литературы, которые развивали и его собственный поэтический мир. Ему, конечно же, были близки эти строки пакистанского поэта Фаиз Ахмад Фаиза: «Человек, пойми, что любовь - не орден на груди, не знак родовой. Любовь есть два твоих крыла, а у крылатых судьба сурова».      

Я точками умерил пыл

Неукротимым мыслям.

Чтоб шепот громче крика был,

Чтоб стих был еле слышным,

- писал Жумекен, желая уйти от громогласности, присущей тогдашней казахской поэзии.  

Поэзия ценна своей снайперской точностью. Вместе с тем к ней предъявляются высокие художественные требования по меркам Абая и требования человечности.

Жумекен «…точками умерил пыл» и вернул казахской поэзии камерность, задушевность, исповедальность и, прежде всего, человечность. Последнее качество у Жумекена дойдет до самого предела.

Осознавая всю свою духовную и творческую глубину, Жумекен не перестает быть скромным и  простым.

Сказать, что я глубок, а как же море,

Сказать, что я высок, а как же горы.

Жумекеновская поэзия предстает сегодня перед нами в светлом образе не просто «свободолюбивых мечтаний», но и жумекеновских «хождений по мукам», очищения себя самого и своих читателей, служения своей эпохе. У Жумекена для этой цели в избытке есть и ум, и чувство юмора.

Он смог сформулировать свой ироничный взгляд на современность, например, в таких незатейливых стихах, посвященных образу бумаги.

            Любил тебя, писал и целовал.

            Твой жар остался на моих губах.

            Бумаги лист стихами воспевал,

            В бумажных растворился я стихах.

 Эти шуточные строки не только предметная зарисовка, но и пародия на бумажный формализм марионеточного времени. Вопрос в нахождении для нее удачной художественной формы.

В обращении поэта к «белым» стихам прослеживается желание открыть пространство для философских размышлений. Во многих случаях ему это удавалось. Тем не менее, однажды, не вмещаясь в поэтические рамки, Жумекен подобно Пастернаку написал роман. Как и у Пастернака получилась очень живая поэтичная история, написанная больше поэтом, чем прозаиком.

К сожалению, в казахской критике нет глубоких работ, посвященных нюансам творчества Жумекена, подобно исследованиям в критике русской. Причина мне видится в том, что в казахской критике просто не успела сформироваться «новая школа», так как в эпоху социалистического реализма ее предтечей был лишь критик Мухаметжан Каратаев, который не сумел в одиночку создать новое направление, поскольку он был вынужден обосновать теорию социалистического реализма.   

            Чем больше мы понимаем, что свою короткую жизнь Жумекен посвятил большей частью многомерному творчеству, тем выше становится ценность поэта. Безусловно то, что воспоминания, близко показывающие его, оказывают всемерную поддержку жумекеноведению. А если так, то, спускаясь вниз с вершины поэта-новатора, привнесшего в казахскую поэзию новое интеллектуальное измерение, встречаешься лицом к лицу с духовным величием Жумекена, сумевшего своим легким, как перышко, бытием придать поэзии такую тяжесть содержания.    

Юмор – особо сложный жанр. Начиная с Эзопа, неизменный показатель гениальности. Не каждому он по силам. У каждого большого таланта свой уровень. Шолом-Алейхем и Мусрепов, Крылов и Абай – достаточно вспомнить эти имена.

            Юмор, эта житейская мудрость, постоянный спутник поэзии Жумекена.

            Порой задумаюсь, а вдруг я умер,

            На некролог похожи стали похвалы.

«Мы хвалим, будто соревнуясь с некрологами», - есть и такое выражение у Жумекена.

Такая находчивость - находчивость мудрости, открывающая обширную правдивую панораму жизни. Загадка Жумекена, секрет его стиля, без сомнения таится в этой мудрости.

Осталась лишь пара десятилетий до двух веков, как ушел из жизни Пушкин, но его поэзия не обратилась в историю, рукописи не желтеют в архивах. Почему? Известно, что демократическая мысль в русском обществе начала развиваться, начиная с первого пушкиноведа Белинского. И большой вклад критика в том, что русское общество за счет одного лишь пушкиноведения сумело пережить реакционный период Николая 1. В результате Пушкин сегодня живет в сердце каждого русского (в разной степени, конечно).

Один из последних пушкиноведов – наш Н.Раевский, не поленившийся перебрать даже архивы жены поэта Натальи Гончаровой. Жизнь не только Пушкина, но и его окружения Раевский сумел передать в живых исторических картинах.

   Очень хотелось бы, чтобы были глубокие исследования уровня Раевского,  отражающие жизнь Жумекена, его современников и эпоху, в которой им довелось жить. Но, к сожалению, их нет. Мы вынуждены довольствоваться рассказами очевидцев, ставшими притчами.

Однажды мне посчастливилось прочесть автограф писателя Абу Сарсенбаева на книге, подаренной им Жумекену. Автограф был таким: «От побежденного учителя победителю ученику». Абу Сарсенбаев повторил знаменитое обращение Жуковского Пушкину. Замечательно ответил на это Жумекен: «Оставайтесь Жуковским, но не умаляйте, пожалуйста, великого Пушкина», и попросил Абу Сарсенбаева переписать автограф. Кроме природной скромности Жумекена данный случай доказывает и его литературную образованность и элементарное чувство меры и вкуса, которые в таком дефиците сегодня. А Абу Сарсенбаев в духе Жуковского на самом деле искренне покровительствовал Жумекену. 

  Вот еще одна показательная история о Жумекене, которую мне самой довелось услышать: «… Собралась одним прекрасным вечером теплая компания друзей-сотоварищей Жумекена, литературная среда того времени. Безразличный к еде и выпивке Жумекен как обычно сидел особняком. Аскар Сулейменов сказал Насип, жене Жумекена, какую-то неудачную шутку (что-то про медали-награды). Жумекену шутка не понравилась, он насупился и под конец ушел один в темную ночь. Аскару Сулейменову и Калихану Ыскаку не удалось догнать «скорохода» Жумекена, который словно растворился в ночи.

И в один из следующих дней у Калихана Ыскака, набравшего номер Абиша Кекилбаева, состоялся следующий разговор с матерью Абиша Кекилбаева Аксауле-апа.

«Апа, Жумекен не у вас? Три дня прошло – нет его. Потеряли Жумекена. Не знаем, жив ли он вообще», - напугал он Аксауле-апа.

Ошарашенная словами «жив ли он вообще», Аксауле-апа отчеканила: «А если умер, ты что, задумал жениться на его вдове по закону аменгерства?» (по закону аменгерства вдова могла выйти замуж за любого, даже дальнего родственника своего мужа).

Это замечательная фабула «устного рассказа», которая может уложиться в емкий афоризм: «Говорящий без оглядки умрет не болея».

Есть такое прочно укоренившееся в литературоведении понятие, как «толстовский уход». Оно вошло как термин в систему мышления русской литературы, в справочники и словари. Как Толстой ушел из дома накануне своей смерти, так и Жумекен бежал от своей среды в ту ночь.

Н.Раевский пишет: «Наталья, проснувшись посреди ночи, особо пронзительным голосом звала к себе Пушкина по имени. Это был плач не только жены поэта, но и каждого русского сердца, безутешно оплакивавшего своего поэта».

Перед моим мысленным взором стоит безутешно оплакивающая Жумекена его драгоценная супруга Насип. Каждое ее слово, услышанное мной по телевидению, для меня подобно пению чуткого жаворонка. Я слушаю ее с наслаждением. Я радуюсь человеческому счастью Жумекена. А в это время по проспекту Абая плетется старенький советский автобус, в котором у окна сидит одинокий пассажир и задумчиво смотрит на временных людей, вечно спешащих куда-то. Время уходит, чтобы вернуться…