роман Тюркиада


В 129 году по хиджре, в 751 от рождества Христов а, в долине реки  Талас, под городом  Атлахом стало походным станом союзное войско тюрков и арабов  под общим командованием аббасидского  полководца Зияда ибн Салиха в ожидании врага в лице Танской императорской  армий под  началом   табгачского военноначальника   Гао  Сянь-Чжи. 

 

                                     87076531425  Турсынгазы
                               tursyngazy.abylkasov.64@mail.ru
                                              Роман  «Тюркиада».                     
                                       Часть IV. Талаская  битва.
Глава I
Зияд  ибн  Салих.
   В 129 году по хиджре, в 751 от рождества Христов а, в долине реки  Талас, под городом  Атлахом стало походным станом союзное войско тюрков и арабов  под общим командованием аббасидского  полководца Зияда ибн Салиха в ожидании врага в лице Танской императорской  армий под  началом   табгачского военноначальника   Гао  Сянь-Чжи. 
  Зияд ибн  Салих,  посланный восстановить закон и справедливость  в Чаче, доблестным аббасидским  наместником Хорасана Абу Муслимом, привёл с собой кроме йеменской  конницы,  своих согдийских друзей  и  пеших воинов,  набранных из  горцев дейлемитов иранского  нагорья  и  знаменитую  своей  стойкостью арабскую  пехоту - абна,  а также ополчения  отдельных  родов дулу и нушиби  возглавляемых  тарханами недовольных   хаканами,  поставленных  из   Чаньаня.
  В ожидание врага, следуя военным традициям перенятым  арабами у румийцев, аббасидский полководец распорядился занять ближайший холм под ставку, водрузив  на нём чёрное знамя аббасидов,  а  вокруг  высотки  расставить телеги загруженные  камнями и за ними  вырыть  ров, создав тем  самым укреплённый  лагерь, в  котором  можно было  укрыться от  неожиданных ночных атак лёгкой конницы  карлуков, союзников дома Тан. Внутри лагеря каждое племя расположилось особняком: тюрки  поставили свои юрты,  отгородившись двухосными телегами от дейлемских горцев, которые  развели костры прямо  под  открытым небом,  варя  похлёбку в медных казанах, откуда  по всему степному пространству разносился  ветром  запах чеснока употребляемый ими  в неимоверных количествах.  Лёгкие палатки,  предоставленные  Зиядом  ибн Салихом этим  бородатым великанам, остались без употребления  и не были установлены, а были  разложены  на земле, как  общая  постель для  каждого десятка  воинов. Среди них  много было новообращённых мусульман,  но  большинство  оставались огнепоклонниками и  поэтому  арабы  сторонились их, считая  воздух  которым  они  дышат – нечистым,   а согдийцы  со  страхом  обходили  стороной  диких горцев, без долгих   разговоров  пускавших в ход,  из-за незначительной  причины  свои широкие  дейлемские ножи.
Не доверяя своим союзникам, аббасидский  полководец поставил  в сторожевую службу воинов из  обна, а в дальние конные разъезды послал иеменскую  лёгкую конницу. Вскоре дальний разъезд  арабов  встретился  с небольшим отрядом тюркской конницы, во главе которого двигались два всадника, вид одного из  которых  вселил  суеверный  страх в рядовых воинов.  Это  был  Великий  шаман  Камбар, сын  покойного  шамана  Шамси, а второй –  постаревший в сражениях батыр  Жерынче,  направляющиеся в  военный  лагерь Зияда ибн Салиха,  чтобы  принять   участие  в  битве  на  стороне  аббасидов,  старинных  союзников,  с  которыми  выступали  против  омеядов,  в Маверенахре  и  в  Хорасане,  завязав  личное  знакомство  с  Абу  Муслимом.  Этой весной,   когда сошёл первый  снег  и  начался окот в отарах,  прибыл  гонец  в  алтайские  кочевья  от  Абу  Муслима,  с  предложением выступить  совместно  против  табгачей.  Старейшины рода  порешили на совете  племени  послать  сарбазов, одвуконь,  собрав  и  снарядив  отряд  всем  народом,  вручив  боевое  знамя  и руководство  старому  батыру  Жерынче.  Два  месяца добирался   отряд  тюркских   воинов  до реки  Талас, преодолев  бескрайнюю степь,  по дороге  производя  облавную  охоту  на  куланов и джейранов,  пополняя  запасы  вяленного  мяса  и заодно упражняясь  в  стрельбе  из  тяжёлого  лука.   Конный  разъезд  йеменцев  проводив  их  до  реки, указал  брод  на ту сторону,  где  стали  лагерем  аббасидские  союзники. Степные кони   почувствовав близость  отдыха нетерпеливо вступили  в воду и с  ходу  взбежали на крутой  берег, и рысью  миновали  ворота      военного  лагеря  и  стали  у подножия  холма,  где  реяло  на   ветру  чёрное  знамя  аббасидов. Зияд  ибн Салих  принял  своих  старинных  друзей   по хоросанскому   восстанию  в  своём  шатре,  прежде отведя  место  стоянки  отряда  в  укреплённом лагере. А  вечером у него  собрались  предводители  отдельных отрядов  союзного  ополчения,  где  было  решено принять  арабское  боевое  построение,  усилив  центр    дейлимитами  вооружёнными  длинными  пиками,  за ними  поставить вооруженных луками и  копьями  обна,  лучшую  пехоту  востока,  которой  предстояло  принять удар тяжеловооруженных  копейшиков  табгачей,  если  они  сомнут  горцев. На  левом  фланге  должна  была  выступить  лёгкая  конница  тюрков  вступающая  в  сражение первой, атакуя  сильный  центр  табгачей,  внести  расстройство  в  боевые  порядки  бронированной  пехоты  и поспешным  отступлением спровоцировать  незапланированную  атаку  копьеносцев  противника,  которые  оказавшись  за  линией  сильного боевого  прикрытия    лучников и арбалетчиков, будут   сомнуты  тяжеловооруженной  йеменской  конницей атакующей  с правого  фланга. Тюркские  панцирные   отряды, расположенные  в  третьей  линии  правого  крыла,  должны  были  принять  встречный  бой  с конницей   карлуков,  отвлекая её  от  пехоты  табгачей  оставив  их  с оголёнными   флангами. В случае  вступления  в сражение  закованной  в  броню  малочисленной конницы  табгачей,  то против  неё из  засады в  прибрежных  камышах,  должны  были ударить вооружённые  длинными  копьями  сарбазы  отряда  батыра  Жерынче, хорошо  знакомые  с тактикой  табгачей  по походам в  составе  войска  кок-тюрков  Белге-хана.  
На рассвете вернулся  дальний  конный разъезд  йеменцев, изрядно  потрёпанный  разведывательным  отрядом карлуков,  заманивших  их  в  засаду. Ударили  походные  барабаны, и  лёгкая конница  тюргешей выступила  за пределы лагеря,  и стала  у брода,  прикрыв  собой  основное союзное войско, строящееся  в  боевой  порядок  на  равнине,  справа  от лагерной  стоянки. Лагерь союзников   опустел, там остались   старики-обозники,   вооружившиеся тюркскими  луками.
Стояла  жара, слепни  облепили коней, а бронированная конница йеменцев  отягченная  тяжёлыми доспехами, ещё  до полудня  понесла первые  потери в людском составе от перегрева металлических  частей  амуниций. То здесь, то там валились с коней всадники, и  их  поспешно сносили к реке  и сбрасывали в воду,  чтобы  привести в чувство.  И  Зияд  ибн Салих  распорядился спешить йеменскую конницу  в близлежащих кустах, оставив в  боевых порядках дейлемитов для  поддержки  лёгкой  кавалерий тюргешей,  прикрывающих  брод. А отряды обна передвинул  на  правый  фланг и посадил  в  засаду  в береговых зарослях. Только конный  отряд батыра Жерынче, с утра засев  в береговых  зарослях  на  левом фланге, остался  на том же  месте, ничем  не выдавая своего  присутствия, ни  ржанием  коней, ни голосами  людей. Даже родовые знамёна были припрятаны в кустах,  не видно было ни пешего, ни конного.
Время шло. В опустевшем  лагере  по приказу  Зияда ибн  Салиха оставшиеся  обозники запалили костры,  создавая  видимость  беспечности. Тюргешские всадники  давно  уже спешились  и поили коней  в  реке, а кое-кто  из  самых отчаянных  переходил на ту сторону, надеясь испытать счастья в одиночных  поединках с конными  разъездами  табгачей,   добыть славу батыра и оружие  врага. Но  было тихо. И раздосадованный  полководец аббасидов, хотел уже дать команду возвратиться  в  лагерь,  когда за  холмами, заслонившими дорогу на  восток показалась пыль  поднятая  копытами  коней  карлуков. 
   Ближе к вечеру вышли к реке конные  разъезды  карлуков  в поисках  брода,  а следом  за ними     в туче пыли  и  лязга оружия,  ржания коней  и  рёва верблюдов  показалась закованная в панцырь тяжеловооруженная  пехота табгачей,  совершившая  долгий  изнурительный   переход  через  снежные  вершины гор  Тибета  от  самых    берегов  Хуанхе. За танской  пехотой   вытянулась длиной  походной колонной,  ополчение  мелких князей  Западного края,   вассалов дома Тан: ферганцев, кашгарцев, кучасцев  и карлуков. Эта масса вооружённых людей,  казалось  запрудит  собой  реку. Дейлемиты впервые увидевшие  танцев,  подступили к самому броду, с любопытством первобытных  дикарей наблюдая  и отмечая  про  себя богатство  и роскошь  паланкинов   вельмож,  многоцветие  табгачского  шёлка.  
А в это время дисциплинированная пехота императорской армий по команде,  подданной с помощью  флейт и  знамён,      стала   напротив брода и  с ходу развернула тяжёлые грузовые  колесницы    обоза, шедшие  за  ними,  ставя их  как  заслон  против  лёгкой  конницы  тюргешей,  построившейся  лавой,   чтобы атаковать  походную  колонну.  Следом забили военные барабаны  и вперёд выступили арбалетчики  табгачей  и  перекрыли  единственный  брод  через  реку. Всё это произошло  на глазах противника  наблюдавшего из-за  реки и ничего не предпринимавшего, чтобы  помешать закрепиться  врагу. 
                          
                      Глава II.
             Гао Сянь Чжи.
   Гао Сянь Чжи пользуясь нерешительностью  и пассивностью  лёгкой кавалерий  тюрков устрашённой  самострелами,    приказал начать   спешные   земляные работы  по укреплению военного лагеря. Только карлуки не желая принимать участия  в земляных  работах, отступили ближе  к холмам, и разбили  собственный  лагерь,  огородив  его  двухосными   степными телегами   и  этим  ограничились.  Вскоре у них  задымили  костры  и  забили  скот, а воины  в ожидание ужина,    столпились у  ворот своего лагеря,   наблюдая за   земляными  работами табгачей,    улюлюкая  и скаля  зубы,  советуя  им оставаться  за  Великой  стеной  или  же  таскать  её  за  собой  в  обозе,  чтобы  не  пришлось строить  новой.  В конце концов,  эти  насмешки  вывели  из  себя  Гао Сянь Чжи  и он  вызвал к себе  карлукского джабгу  Мукана и  потребовал занять  делом  своих бездельников, отправить в конный  дозор  самых  горластых насмешников. После этого все  успокоились  и разошлись  по шатрам, выделенным  каждому  десятку. 
 Наступила  ночь, вдоль всей линии  военного лагеря  табгачей  загорелись  костры  при  которых  продолжались  работы  по углублению  рва, выставляли ежи  из металлических прутьев,  копали ямы  ловушки для  йеменской  конницы,  разбрасывали  во рву глиняные шары утыканные гвоздями. А в самом лагере поставили  шатры  и  палатки  для  войска,  для каждой  сотни воинов установили медные  котлы  на  треногах,  выделили положенную норму довольствия сотникам  и десятникам. 
  В центре лагеря возвышалась белоснежная   юрта   командующего императорской  армией.   К ней  направлялись, семеня мелкими  шагами привычными к  дворцовым паркетам,  посланники императора,  нагнавшие войско  уже вблизи города Атлаха.  Старший из них недовольный тем, что пришлось оставить  паланкины  у ворот  лагеря, подчиняясь требованиям хама  и неполноценного китайца, из личной охраны правителя  Западного края, горел  желанием пожаловаться  императору  на порядки. установленные Гао Сянь Чжи, требующих почестей  не  по  сану. Старый  сановник,  задавшись  целью  уличить полководца в  измене  и  в нерадение на императорской  службе,  отмечал замеченные в военном лагере  беспорядки и промахи командования, и вспоминая прошлые проступки правителя Западного  края с оглядкой по сторонам говорил  своим  спутникам: «Ходят слухи, что причиной этой войны  является  жадность,  Гао Сянь Чжи,  из-за   казны  оклеветавшего правителя Чача шада Мохедо,  чтобы  присвоить  её  себе, как  имущество  изменника.     Слухи  о пристрастии правителя Западного края ко всему тюркскому, особенно к их  казне  дошли до Чаньаня. Но  нашего императора  беспокоят  его  связи  с правителями  Кашгара, Куча  и Ферганы,  а также близость границ  с  Турфаном,  кому  он может передать  Западный край или  опираясь  на ополчение мелких  князьков  отторгнуть в  свою  пользу. Гао  Сянь  Чжи  ищет популярности  у  тюрков,  заводит их  варварские  порядки у себя дома и в  войске. Это  вызывает тревогу у  конфуцианцев. Император Сюаньцзун  сам  находится  под  влиянием  варварских обычаев,  но  мы  познавшие  мудрость  Конфуция,  должны  блюсти  интересы Сына  Неба».  
   Наставляя    таким образом  своих  подчинённых,  он решил по возвращений из этой варварской  страны, написать подробный доклад,  имеющий  целью  свалить Гао Сянь Чжи.  А когда  подошли к  подножью  холма, где  разместилась ставка,  он  напомнил  сопровождавшим  его чиновникам: «Император послал нас сюда, в эту дикую степь,  с одной целью, чтобы этот неполноценный  подданный  не похитил победу у Дома Тан. И мы должны помешать этому».  Сказав  это, он приложил  указательный палец к губам, предостерегая их  хранить в тайне  секретную миссию.  И  полный  решимости  преодолел  крутой подъём на холм  и остановился  при  виде юрты,  поражённый  и  одновременно   обрадованный  такому  явному  факту,  ведущему  на путь измены. Но  недолго длилась радость старого вельможи. Загремело оружие  стоящих  на страже воинов и  на  шум  вышел  правитель  Западного  края  и  поспешил  на встречу  к  посланцам  императора.   
   По знаку  старшего посла  он стал  на колени и приложился  устами  к  печати Сына Неба, и  оставаясь  в пыли,  выслушал императорское послание.  Затем  Гао  Сянь Чжи приветствовал посланцев  императора  положенными   по  их сану и  рангу  приветствиями.  И  когда закончилась официальная  сторона, он  как  радушный  хозяин  предоставил  себя  к  их  услугам,  отдавая  им дань  уважения  как  посланцам императора. Обратив  внимание  на их недоумённые вопросительные взгляды,   брошенные ими   в  сторону  юрты  он  привёл  строки  из  стихотворения танского  поэта  Бо Цзюй-и  «Прощание  с юртой  и очагом», с улыбкой  и с терпением учителя преподающего урок школярам:
Я помню.  Я помню  дыхание зимы
И посвист летящего снега.
Я стар, мне несносно дыхание тьмы
И мёртвенный холод ночлега.
Но юрта, по счастью была у меня,
Как северный  день голубая.
В ней весело прыгали  блики огня,
От ветра меня  сберегая.
Как рыба, что  прянула в волны  реки, 
Как заяц  в норе  отдалённой, 
Я  жил и целили  меня огоньки,
От холода ночью бездонной.
Проходит тоска оснеженных ночей,
Природа в весеннем  угаре.
Меняется время, но юрте моей,
По-прежнему  я благодарен.
Пусть полог приподнят,  на углях зола,
Весною печально прощанье.
Но коли  не спалит   лето дотла,
То скоро наступит свиданье.
Лишь стало бы тело чуть-чуть здоровей,
И  встречусь я  осенью с юртой моей.
Затем поклонившись с восточной учтивостью царедворца, пригласил  осмотреть внутренности юрты. И когда тайные наушники  богдыхана  переступали через порог, то их  ослепил блеск голубого шёлка  расписанного пейзажами известных художников  принятых при дворе в  Чаньани: Ли Сысюня, Ли Чжаодао и  Ван  Вея. Пейзажи Ли Сысюня  и  Ли Чжаодао своей  цветовой  насыщенностью  и  яркостью создавали впечатление  праздника. Синие и малахитово-зелённые  горы обведённые золотой  каймой, которая  делает  картину похожей на драгоценность, будили желание побывать там, увидеть самому эту  красоту,  донесённую до  человека искусством художника.  А Ван Вей представлен  пейзажами  написанными  чёрной тушью по золотистому шёлку, мягче и  воздушнее. Дали в его пейзажах, едва  прорисованы, они  как  бы  тают  в далёком тумане, а вся природа  кажется спокойной и тихой.  В юрте стояла тишина, никто не хотел  нарушать того созерцательного покоя  навеянного пейзажами  Ван Вея, что в конце концов,  Гао Сянь Чжи  на правах хозяина нарушил  молчание  гостей  мысленно преклонившихся перед  искусством  художника, и с прежней улыбкой  и пониманием  учителя  привёл  слова императора Сюаньцзуна: «Его стихи – картина, его картины – стих…» - и   пригласил  их  на предстоящее ночное   военное  совещание.
В обширном  шатре, сидя на  корточках  за низкими  маленькими   столиками   собрались предводители отрядов ферганцев, куча, кашгарцев, карлукский джабгу Мукан в  сопровождении младшего  брата Арслана и  командиры арбалетчиков  и  копьеносцев императорской  пехоты.
Совещание  начал Гао  Сянь Чжи  с  наставления полководцам  из древнего  трактата  «Искусство  войны»: «Сунь Цзы   когда то  сказал, что  война - это великое  дело  государства, основа  жизни  и смерти, путь  к  выживанию или  гибели. Следую  этому,  нам,  здесь  присутствующим,  необходимо   тщательно взвесить  и обдумать построение войска, и   действия каждого из  вас  в предстоящем  сражение.  Надо  учесть  всё: характер  местности,  построение  войска тюргешей  и  арабов,  их вооружение  и  боевые  достоинства, их тактику,  а  также моральные  качества  полководца  Зияда  ибн  Салиха,  и  что  мы  можем  противопоставить врагу.  Без этого  война  отдаётся  на волю  случая, чего  мы не  должны  допустить,  как  уполномоченные  императором  блюсти  его выгоду  и  славу  Дома  Тан». 
  Мелкие князьки  Западного края, желая извлечь  побольше пользы из  этой  войны, но будучи,   находясь  в вассальной  зависимости  от  Сына  неба, и не смея требовать напрямую,  старались  добиться  всеми возможными  ухищрениями,  наиболее  безопасного  на  их взгляд  места    в  боевом  строю,  чтобы  не  понести  значительные потери  в  своих  отрядах. По принятой    со  времён   семи  царств  тактике построения  войск  перед  сражением, где  центру  отводилась  основная  роль  при  защите  и  наступлений, было  решено  усилить его  наиболее  боеспособными войсками,  пехотой вооружённой длинными  пиками,  построенной  в четыре  линии  в  каре, за  ней,  под её  защиту  поставить лучников.  А  перед   каре  выдвинуть  арбалетчиков, в задачу  которых  входила поддержка обслуги  мощных  самострелов и  камнемётов выставленных  на  пути наступления вражеской  конницы. Основную ударную силу,  тяжёлую пехоту,  сражающуюся  с  мечами-дао, оставить  в резерве  за линией  каре  и  лучников,   и  ввести в бой  только после того,  как  будет отбит лучниками и копьеносцами первый  натиск  лёгкой  кавалерий  тюрков, чтобы  уберечь  её от стрел и двинуть вперёд для решительного удара  по центру  противника, рассечь его и уничтожить по частям пешие  отряды дейлемитов и  гвардию  халифата пехотинцев обна. 
   И тут, прерывая  ход  совещания,  Гао Сянь Чжи, не упустил  возможности уколоть  присутствующих  тюрков нелестным замечанием: «Тюркские  ратники пренебрегают наградами  и  не уважают своих  начальников, не  соблюдают  порядка,  а также   места  в  боевом  строю. Напрасно говорят  об  их  мужестве. С ними  сможет  легко  управиться малочисленная конница Дома  Тан. Наша главная проблема – эти  волосатые горцы  провонявшие  чесноком  и  гвардия  халифа – обна».   После  этих  слов   джабгу  карлуков  не прикоснулся  к угощению. Кое-кто  из  ферганцев  и кашгарцев  заметил еле  сдерживаемую   ярость карлука.  Только  сам виновник затаившегося  взрыва, показав  при  всех  знание  боевых  качеств,  как  противника,  так  и  своих  воинов,  велел  продолжать.   
  На левом фланге  решено  было  поставить  разношерстное ополчение ферганцев  и кашмирцев, а на  правом – карлуков. Командующему тяжёловооружённой  конницей  Дома  Тан,  Гао  Сянь  Чжи  приказал  стать  на левом  фланге,  за  ополчением  князей Западного края,    отряды которых не отличались   высокими  боевыми качествами и  легко  подавались  к  панике, а  их вожди  склоны  были     к  предательству,  в случае,  если бы  табгачам изменило  военное  счастье. В конце совещания Гао Сянь Чжи напомнил  о  клятве  данной  вождями  племён  Дому Тан и  предостерёг их, от    необдуманных  поступков, приравненных  к  измене.
 Была  поздняя ночь, когда   военно-начальники  имперцев покинули шатёр  командующего.  В военном  лагере   царила  тишина  нарушаемая  окриками  часовых  прохаживавшихся  вдоль внешнего  рва. Все земляные работы  были  приостановлены  до утра.    Лишь у   костров  были  оставлены  по одному  человеку из обозников  изредка  подбрасывавших кизяки   в  огонь, из  которого вместе дымом вырывались  запахи чужой  земли – запахи той  горькой  травы  произраставшей только  здесь,  в  степной полосе, протянувшейся  от  большой Жёлтой  воды до солёного моря  румиев,     
 Запах этой  травы  вызвал у  Гао Сянь Чжи остановившегося  у одного  из  костров невольное  сравнение  степи  с Великим кочевьем в  ночном  небе, и страстное  желание поговорить  об  этом  с  кем-нибудь,  даже  с  простым  воином. Он уже  было присел  у костра, чтобы выговориться  при  совершенно  незнакомом человеке, когда над  вражеским лагерем  запрыгали в дикой  пляске огни  и  тишину ночи  разорвал  на  части  бубен  шамана. А в промежутках, между бешенными ритмами  бубна,   раздался сначала  в  одном месте, и  отозвался  в  другом – вой  волков.   Лошади у  коновязи тревожно  захрапели,  вырываясь, вставая на дыбы. Подул  сильный  ветер,  пригнавший  чёрную  тучу,  закрывшую  звёздное небо,   раздались  удары  грома,  и  пошёл  дождь  с градом, который  прекратился  только  тогда,  когда   шаман  в  лагере Зияда ибн  Салиха перестал  бить  в  бубен. Сразу всё  успокоилось, небо  очистилось,  и  проглянули звёзды. Тишина, наступившая после этого,  навеяла сон, усиленный  запахом степной  травы,  тяжёлый  и тревожный.  
 Гао Сянь Чжи так и  не  добравшись  до  своей  юрты,  заснул  у костра и видел  страшный  сон: ему снилось,  что  Зияд  ибн   Салих  превратился в льва,  а войско Дома  Тан  разбито, и   он  идёт  по дороге в рубище,  босиком, в  сторону  брода  через реку  в которой  плавали  трупы  его воинов,  пожираемые серыми волками. Оказавшись у самого брода,  он оглянулся  назад  и увидел  кровавый  дождь,  шедший  над  лагерем  императорских  войск. Он заплакал,  а  из  его  глаз потекла кровь. 
Утром он проснулся с  тяжёлой головной  болью  и  с  непреодолимым  чувством  страха  при  виде  барабанов. Отчего, он запретил  бить в  барабаны  и отменил  на  сегодня выход войска в поле,  для  построения  к сражению.
                            
                             Глава  III.
                             Карлуки.
 
   В лагере  союзников  призывали  правоверных  мусульман на  первую молитву и  незначительное  число  новообращённых   тюрков  и  согдов,  основная  масса которых   оставалась  язычниками  и  огнепоклонниками,  спешно  собралась  к  утреннему  намазу  в  предвкушении  получить  два  дирхема  за  посещение  оного.  О ежедневной  выдаче  двух  серебряных  монет,   сообщил  им  на вечерней  молитве  учёный  улем, сказав,  что  аббасиды   мягки  к своим  новым  братьям   мусульманам,  никого  силой  не  будут  принуждать  перейти  в их  веру. И    два  дирхема  выдаваемые   когда-то Кутейбой  ибн  Муслимом  за  посещение  мечети   новообращённым  жителям  Бухары,    по указу  нынешного  халифа  получат  все,  кто  стал  на  путь  истинной  веры, проживающие   на   землях  к  северо-востоку  от  Джейхуна.
Батыр Жерынче не осуждал отступников, его заботило только воинская  выучка, умение стрелять из тяжёлого лука  на скаку и верность роду. Только поэтому в его отряде не возникало разногласий  на религиозной   почве. Войны,  принявшие ислам  старались не демонстрировать свои новые взгляды  и не до конца порвали  с язычеством, одни из страха перед   всемогущим шаманом  Камбаром, другие  из уважения  к батыру Жерынче.  Всякий раз, обходя чёрную юрту шамана, просили духов предков-аруак  защитить их  от  его гнева. Вот и сегодня новообращённые, поспешая на молитву, прошли в лагерь арабов  кружным  путём,  увидя  чёрный дым, подымавшийся  из  юрты шамана,  шёпотом  передавая  друг  другу,  что  Камбар  камлает со вчерашнего  вечера,  насылая  град,  дождь  и  молнию  на  лагерь   табгачей. Кто побывал  внутри юрты,   рассказывал с  опаской, что шаман носится  вокруг  огня  в безумной  пляске, стуча в бубен, перебирая  амулеты, изображения  духов гор  и лесов,  грозя  им посохом  с  оскаленной  волчьей  головой. 
Вдруг неожиданно  поднявшийся ветер поднял  чёрный  дым,  выходивший  из створок юрты,   до белоснежных облаков  окрасив  всё  в тёмно-свинцовые цвета. На месте волнистых молочных  облаков  появилась  грозовая туча, двинувшая  в направлении  военного лагеря  танцев.  Когда  она  встала  над  самым холмом, где  высилось  знамя  Дома Тан, посыпался  дождь  стрел. Началась  паника: лошади  сорвались с  коновязи,  люди  попадали на  землю,  прикрываясь щитами и  каждый  творил  молитву  своим богам.  По лагерю носился  Гао Сянь Чжи,  стегая плетью обезумевших  от страха  войнов, крича, что это  обман, колдовство, в действительности  же  нет никаких стрел. Несмотря  на это, карлуки  не вняв уговорам  и угрозам,  снялись  с  места  и отступили  за холмы.  В главном лагере  табгачей  люди  ходили пристыженные  после  перенесённого  страха. А Гао Сянь Чжи объявил  лучникам  награду  в  сто  кусков  шёлка,   тому,   кто вызовется  поразить  ненавистного  шамана  тюрков.  Но никто не явился  на зов.  
Глава IV.
Нерешительность  обоих  командующих противоборствующих  сторон грозило  вылиться  в неповиновение и массовое дезертирство, начало  которому  положили  вожди  дейлемитов,  в тайне  потворствующим  своим  соплеменникам, покидавшим  по  ночам  военный   лагерь,  собравшись  в  шайки,  чтобы  грабить  проходящие  караваны  согдийцев.  Желая  положить  конец  этому,  Зияд  ибн  Салих  созвал  военное  совещание.
Когда  в  шатре командующего собрались  вожди разноплеменных  отрядов,  каждый  из них  получил право высказаться  на  совете. Батыр  Жерынче  дождавшись  своей  очереди, напомнив  присутствующим,  какую  услугу  оказал  в  своё  время  аббасидам  в борьбе  за  трон  с  омеядами, продолжил: «Всю жизнь я сражался,  приходилось и с  табгачами  и  за  них,  в  составе  степной  конницы. Я знаю  их  боевое  построение.  Тяжёлая  панцирная  пехота табгачей  набранная  из  бывших  преступников,  вооружённая  двуручными  мечами  не  знает  себе  равных  в мире.  Они  стойки  в  обороне,  когда  на них  летит  конница,  засыпают  её  тучами  железных  стрел  из  арбалетов, а затем  яростно  атакуют,  разрубая  всадника  вместе  с конём. Идти  на них  в  лоб,  значит  понести  большие  потери. Разгромить  железную  пехоту  можно  только  в том  случае,  если  они,  преследуя  противника,  нарушат  свой  боевой  порядок,  и тогда  наша  конница  могла  бы ударить  им  во  фланг,  а  лучше в тыл. Перестроиться они  уже  не  успеют. А  конница  табгачей, стоящая  на  левом  и  правом  фланге – ненадёжна, так  как  это  военные  дружины  ферганцев, карлуков,  которым  отведена  роль  преследования  разбитого,  бегущего  врага,  если  таковое   случится. Каждый  из  здесь  присутствующих  видел  и наблюдал  позицию  табгачей  за  рекой. В  центре -  тяжёлая  панцирная  пехота, а перед  ними  лучники  и  арбалетчики  и  метательные  орудия,  стреляющие  булыжниками. Левый  фланг пехоты  упирается  в  военный  лагерь,  который  защищают  обозники,  вооруженные  луками.  А далее стоят  ферганцы и  те,  кого  табгачи  привели  с  собой,  посулив им  богатую  военную  добычу. Справа от  пехоты  большой  холм,  на котором  засели  арбалетчики. За  этим  холмом – карлуки. Сильное  боевое  построение.  И чтобы  мы  не  предпринимали, табгачи  первыми  реку  не  перейдут,  следуя  наставлениям  своих древних  мудрецов,  которые  полагали,  что оказавшись  в  воде, войско непременно  расстроит  боевое  построение  и окажется  лёгкой  добычей неприятеля». С этим  он  сел, оставив всех  в  раздумий.
   И  тогда   вожди йеменцев,  предложили  поступить  так  как  действовал  в подобных  случаях   Кутейба  ибн  Муслим    в  Маверенахре,  а  именно:  отдать  пустующий  трон Сулук-хана  карлукскому  джабгу  в  замен  на услугу  в  предстоящей  битве. Всех ошеломило  это  предложение.  Тюркские  вожди  обнажили  мечи,  и  бросились  на  йеменцев.  Чтобы  остановить  кровопролитие,     Зияд  ибн  Салих  призвал  всех  к  порядку  с помощью  своей  охраны  разоружившей противоборствующие стороны.  А  затем сказал,  повышая  голос, грозя  зачинщикам, что у него  нет  на то  полномочий  от наместника  Хорасана  Абу  Муслима.
Этой  же ночью  джабгу  карлуков посетили  посланцы  Зияда  ибн  Салиха.
  
     
         
Глава V  
Таласская  битва.
  Ранним  утром обе  противоборствующие  стороны  выстроились в боевой порядок  на противоположных  берегах  реки  Талас. Зияд  ибн Салих  построил  союзников  в арабское  пяти  линейное  построение. В первую  линию прозываемую  «утром  собачьего  лая»,   поставил  лёгкую  конницу  тюркских  друзей  сына  бывшего правителя  Чача. Во второй  линий  ощетинилась копьями  пехота горцев  Дейлема  и гвардия халифа. В третьей – йеменская  конница приготовилась поддержать  атаку  пехоту. За  ними стала  в резерве  тяжёлая  конница  тюрков,  закованная в сталь.  В  пятой  линий   собрали   поваров,  слуг, конюхов вооружив их  дрекольем  и велев  им создавать   как  можно больше  шума,  и видимость подхода  новых  сил  с  помощью  чучел  посаженных  подменных  коней.
Табгачи  стали на противоположном  берегу  в том  боевом порядке  о  котором  упоминал  ночью  на совещание  батыр  Жерынче  и  судя по всему  готовясь  встретить  первый  натиск  противника  в  обороне  и  контратаковать  его  сильным центром.
Арабский  полководец  не  стал ждать приглашения  Гао  Сянь Чжи  и  послал  на  тот  берег  лёгкую  конницу  степняков. Пройдя  бродом  без  помех,  тюрки  кинули  коней  в  галоп  на  тяжёлую  пехоту с берегов  Хуанхе, посылая  стрелу  за  стрелой  в  сомкнутый  строй  имперцев. Их  встретили  градом  камней из  метательных  машин. Ударившись  об  стену  из  камней  и  стрел,  тюрки  проскочили  на  левый   фланг  табгачей,  откуда  их  отогнали ферганцы  за  боевой   порядок  дейлемцев  наступавших  в  пешем строю.
Видя,  что  горская  пехота  перешла  реку, Гао  Сянь Чжи  двинул  навстречу  ей,  ордоских  разбойников  избежавших  плахи и  палача  в провинции  Ганьсу.  Забили  барабаны -  выступать.  Ударили  во  второй  раз -  и  уверенные,  что их  фланги  прикрывают  ферганцы  и карлуки,  табгачские  пехотинцы  с яростью  тигров  бросились  на  дейлемцев.  Завязался  бой,  железный строй  имперской  пехоты  расстроился  из-за  необходимости  простора  для  действия  тяжёлым  двуручным  мечом. Задние  ряды напирали  на  передние.  Зазвучали  флейты  и  строй  имперцев  представлявший  из  себя  массивную  коробку,  вытянулся  в  линию  в  несколько  рядов  и  стал охватывать  в полукольцо дейлемских  пастухов,  не знавших  ни  дисциплины,  не  своих  командиров. Горцы  были  обречены.  Гао  Сянь Чжи  не  дожидаясь  конца  сражения,  послал  гонца  в  Чаньян,  с вестью  о  победе.  Но тут, джабгу карлуков,  изменил  своей    клятве.  Карлуки   пройдя  по  тылам  императорской  армии,  захватили  обозы,  воинскую  казну  и  рассекли  строй  пехоты  табгачей,  клещами  охватившей  горцев  Дейлема.
Гао  Сянь Чжи  бросил  погибать  свою  пехоту,  пробился  сквозь  карлуков  во  главе  отряда  личных  телохранителей и ферганцев. Никто  его не  преследовал. На  поле сражения началось  избиение  имперской  пехоты. Дейлемцы  и  абалы,  гвардия  халифа,  поддержанные  конюхами  и  поварами  секли  без  пощады  табгачей  по  всему  полю  закончившегося  сражения.  Чудом  вырвавшийся  оттуда  один  из  заместителей  Гао  Сянь  Чжи,  припал  к  ногам  Зияда  ибн  Салиха,  умоляя  прекратить  бессмысленное  убийство. Упоённый  победой  полководец,  не  желая  потерять  выкуп  за  пленных,  послал  личную  тысячу  охраны,  чтобы  для  усмирения  обезумевших  от крови  дейлемцев.
   Личной  страже командующего  удалось  вырвать  из  рук  озверевшей  толпы  двадцать  тысяч  жизней,  вместе с наложницами  Гао  Сянь Чжи.  Конюхов   и  поваров  отогнали  от пленных,  и  разделили их  на  небольшие  группы,  чтобы  отобрать  среди  них  мастеров  и  ремесленников  на  строительство  новой  столицы  халифата. Среди  пленных  оказались  мастера  по  варке  бумаги  и  разведению  шелкопряда,  камнетёсы,  оружейники,  строители  метательных  машин.
А над  полем у реки  Талас,  летало  туча воронья, а  по  ночам  пировали  волки  на  пиру  смерти, где  для  этого  полегли  тридцать  тысяч  табгачей.  Местным  дехканам  и  не пришлось  убирать  трупы  полёгших  воинов,  всё,  что  осталось  после  волков доели  шакалы.  
    Глава VI.
      Казахстан  2030.
Был   летний  вечер, Торежан  дочитывал  последнюю  страницу  истории,  а  чего  там не  было  дополнил   шаман,   чьё  немое  присутствие  он  явственно  ощущал.  Он знал,  что  на рассвете  Великий  шаман  Тюркского  каганата  покинет  Землю,  исполнив  последнюю  свою  миссию,  поведав  о  том,  как  умирал  на  плахе  Зияд  ибн  Салих,  замешанный  в  дворцовых  заговорах, а перед  этим  был  казнён  Абу  Муслим,  павший  жертвой  зависти  и подозрительности  халифа.  И что у аббасидов хватило  ума  прекратить  военное  вторжение  в  Маверенахр  и  в  Великую  степь,  а  вместо  этого  послать  туда  учённых  улемов  и  дервишей,  которые  передавали  слова  Пророка,  как  будто  сами  слышали  их  из  его  уст.  Как  вожди  тюркских  племён  согласились  принять  ислам,  оставив  при  этом  свои  обычаи  и  традиции  древности.  И  больше  никогда  с тех  пор  в  междуречье  не  ступала  нога  арабского  воина.  
Из  той  же книги  Торежан узнал,  что  после  той  битвы  на  реке  Талас,  табгачи  оставили  Чач,  Ферганскую  долину  и  навсегда  покинули  степи. 
Прошло  тринадцать  столетий  с  той  поры,  современники  Торежана,  живут  в  суверенном  Казахстане,  где  насаждается  рабство,  погашается  всякое  проявление  свобод  в  потомках  тюркских  богатырей  противостоявших  мировым  империям  со  сто  миллионным  населением,  будучи  сами  в тысячекратном  меньшинстве  и при  этом  сумевшим  принудить  большие  народы  платить  завуалированную  дань: «так  как  вы  живёте  в  холодном  климате,  просим  принять  от  нас  шёлк  на  тёплые  халаты».
  Скажи  мне,  Тенгри! Куда движется Солнце? Куда плывут  облака? Куда катимся  мы, дети  Алаша?
Турсынгазы.
 
 
     

                                     87076531425  Турсынгазы                               tursyngazy.abylkasov.64@mail.ru                                              Роман  «Тюркиада».                                                            Часть IV. Талаская  битва.Глава IЗияд  ибн  Салих.
   В 129 году по хиджре, в 751 от рождества Христов а, в долине реки  Талас, под городом  Атлахом стало походным станом союзное войско тюрков и арабов  под общим командованием аббасидского  полководца Зияда ибн Салиха в ожидании врага в лице Танской императорской  армий под  началом   табгачского военноначальника   Гао  Сянь-Чжи.   Зияд ибн  Салих,  посланный восстановить закон и справедливость  в Чаче, доблестным аббасидским  наместником Хорасана Абу Муслимом, привёл с собой кроме йеменской  конницы,  своих согдийских друзей  и  пеших воинов,  набранных из  горцев дейлемитов иранского  нагорья  и  знаменитую  своей  стойкостью арабскую  пехоту - абна,  а также ополчения  отдельных  родов дулу и нушиби  возглавляемых  тарханами недовольных   хаканами,  поставленных  из   Чаньаня.  В ожидание врага, следуя военным традициям перенятым  арабами у румийцев, аббасидский полководец распорядился занять ближайший холм под ставку, водрузив  на нём чёрное знамя аббасидов,  а  вокруг  высотки  расставить телеги загруженные  камнями и за ними  вырыть  ров, создав тем  самым укреплённый  лагерь, в  котором  можно было  укрыться от  неожиданных ночных атак лёгкой конницы  карлуков, союзников дома Тан. Внутри лагеря каждое племя расположилось особняком: тюрки  поставили свои юрты,  отгородившись двухосными телегами от дейлемских горцев, которые  развели костры прямо  под  открытым небом,  варя  похлёбку в медных казанах, откуда  по всему степному пространству разносился  ветром  запах чеснока употребляемый ими  в неимоверных количествах.  Лёгкие палатки,  предоставленные  Зиядом  ибн Салихом этим  бородатым великанам, остались без употребления  и не были установлены, а были  разложены  на земле, как  общая  постель для  каждого десятка  воинов. Среди них  много было новообращённых мусульман,  но  большинство  оставались огнепоклонниками и  поэтому  арабы  сторонились их, считая  воздух  которым  они  дышат – нечистым,   а согдийцы  со  страхом  обходили  стороной  диких горцев, без долгих   разговоров  пускавших в ход,  из-за незначительной  причины  свои широкие  дейлемские ножи.Не доверяя своим союзникам, аббасидский  полководец поставил  в сторожевую службу воинов из  обна, а в дальние конные разъезды послал иеменскую  лёгкую конницу. Вскоре дальний разъезд  арабов  встретился  с небольшим отрядом тюркской конницы, во главе которого двигались два всадника, вид одного из  которых  вселил  суеверный  страх в рядовых воинов.  Это  был  Великий  шаман  Камбар, сын  покойного  шамана  Шамси, а второй –  постаревший в сражениях батыр  Жерынче,  направляющиеся в  военный  лагерь Зияда ибн Салиха,  чтобы  принять   участие  в  битве  на  стороне  аббасидов,  старинных  союзников,  с  которыми  выступали  против  омеядов,  в Маверенахре  и  в  Хорасане,  завязав  личное  знакомство  с  Абу  Муслимом.  Этой весной,   когда сошёл первый  снег  и  начался окот в отарах,  прибыл  гонец  в  алтайские  кочевья  от  Абу  Муслима,  с  предложением выступить  совместно  против  табгачей.  Старейшины рода  порешили на совете  племени  послать  сарбазов, одвуконь,  собрав  и  снарядив  отряд  всем  народом,  вручив  боевое  знамя  и руководство  старому  батыру  Жерынче.  Два  месяца добирался   отряд  тюркских   воинов  до реки  Талас, преодолев  бескрайнюю степь,  по дороге  производя  облавную  охоту  на  куланов и джейранов,  пополняя  запасы  вяленного  мяса  и заодно упражняясь  в  стрельбе  из  тяжёлого  лука.   Конный  разъезд  йеменцев  проводив  их  до  реки, указал  брод  на ту сторону,  где  стали  лагерем  аббасидские  союзники. Степные кони   почувствовав близость  отдыха нетерпеливо вступили  в воду и с  ходу  взбежали на крутой  берег, и рысью  миновали  ворота      военного  лагеря  и  стали  у подножия  холма,  где  реяло  на   ветру  чёрное  знамя  аббасидов. Зияд  ибн Салих  принял  своих  старинных  друзей   по хоросанскому   восстанию  в  своём  шатре,  прежде отведя  место  стоянки  отряда  в  укреплённом лагере. А  вечером у него  собрались  предводители  отдельных отрядов  союзного  ополчения,  где  было  решено принять  арабское  боевое  построение,  усилив  центр    дейлимитами  вооружёнными  длинными  пиками,  за ними  поставить вооруженных луками и  копьями  обна,  лучшую  пехоту  востока,  которой  предстояло  принять удар тяжеловооруженных  копейшиков  табгачей,  если  они  сомнут  горцев. На  левом  фланге  должна  была  выступить  лёгкая  конница  тюрков  вступающая  в  сражение первой, атакуя  сильный  центр  табгачей,  внести  расстройство  в  боевые  порядки  бронированной  пехоты  и поспешным  отступлением спровоцировать  незапланированную  атаку  копьеносцев  противника,  которые  оказавшись  за  линией  сильного боевого  прикрытия    лучников и арбалетчиков, будут   сомнуты  тяжеловооруженной  йеменской  конницей атакующей  с правого  фланга. Тюркские  панцирные   отряды, расположенные  в  третьей  линии  правого  крыла,  должны  были  принять  встречный  бой  с конницей   карлуков,  отвлекая её  от  пехоты  табгачей  оставив  их  с оголёнными   флангами. В случае  вступления  в сражение  закованной  в  броню  малочисленной конницы  табгачей,  то против  неё из  засады в  прибрежных  камышах,  должны  были ударить вооружённые  длинными  копьями  сарбазы  отряда  батыра  Жерынче, хорошо  знакомые  с тактикой  табгачей  по походам в  составе  войска  кок-тюрков  Белге-хана.  На рассвете вернулся  дальний  конный разъезд  йеменцев, изрядно  потрёпанный  разведывательным  отрядом карлуков,  заманивших  их  в  засаду. Ударили  походные  барабаны, и  лёгкая конница  тюргешей выступила  за пределы лагеря,  и стала  у брода,  прикрыв  собой  основное союзное войско, строящееся  в  боевой  порядок  на  равнине,  справа  от лагерной  стоянки. Лагерь союзников   опустел, там остались   старики-обозники,   вооружившиеся тюркскими  луками.Стояла  жара, слепни  облепили коней, а бронированная конница йеменцев  отягченная  тяжёлыми доспехами, ещё  до полудня  понесла первые  потери в людском составе от перегрева металлических  частей  амуниций. То здесь, то там валились с коней всадники, и  их  поспешно сносили к реке  и сбрасывали в воду,  чтобы  привести в чувство.  И  Зияд  ибн Салих  распорядился спешить йеменскую конницу  в близлежащих кустах, оставив в  боевых порядках дейлемитов для  поддержки  лёгкой  кавалерий тюргешей,  прикрывающих  брод. А отряды обна передвинул  на  правый  фланг и посадил  в  засаду  в береговых зарослях. Только конный  отряд батыра Жерынче, с утра засев  в береговых  зарослях  на  левом фланге, остался  на том же  месте, ничем  не выдавая своего  присутствия, ни  ржанием  коней, ни голосами  людей. Даже родовые знамёна были припрятаны в кустах,  не видно было ни пешего, ни конного.Время шло. В опустевшем  лагере  по приказу  Зияда ибн  Салиха оставшиеся  обозники запалили костры,  создавая  видимость  беспечности. Тюргешские всадники  давно  уже спешились  и поили коней  в  реке, а кое-кто  из  самых отчаянных  переходил на ту сторону, надеясь испытать счастья в одиночных  поединках с конными  разъездами  табгачей,   добыть славу батыра и оружие  врага. Но  было тихо. И раздосадованный  полководец аббасидов, хотел уже дать команду возвратиться  в  лагерь,  когда за  холмами, заслонившими дорогу на  восток показалась пыль  поднятая  копытами  коней  карлуков.    Ближе к вечеру вышли к реке конные  разъезды  карлуков  в поисках  брода,  а следом  за ними     в туче пыли  и  лязга оружия,  ржания коней  и  рёва верблюдов  показалась закованная в панцырь тяжеловооруженная  пехота табгачей,  совершившая  долгий  изнурительный   переход  через  снежные  вершины гор  Тибета  от  самых    берегов  Хуанхе. За танской  пехотой   вытянулась длиной  походной колонной,  ополчение  мелких князей  Западного края,   вассалов дома Тан: ферганцев, кашгарцев, кучасцев  и карлуков. Эта масса вооружённых людей,  казалось  запрудит  собой  реку. Дейлемиты впервые увидевшие  танцев,  подступили к самому броду, с любопытством первобытных  дикарей наблюдая  и отмечая  про  себя богатство  и роскошь  паланкинов   вельмож,  многоцветие  табгачского  шёлка.  А в это время дисциплинированная пехота императорской армий по команде,  подданной с помощью  флейт и  знамён,      стала   напротив брода и  с ходу развернула тяжёлые грузовые  колесницы    обоза, шедшие  за  ними,  ставя их  как  заслон  против  лёгкой  конницы  тюргешей,  построившейся  лавой,   чтобы атаковать  походную  колонну.  Следом забили военные барабаны  и вперёд выступили арбалетчики  табгачей  и  перекрыли  единственный  брод  через  реку. Всё это произошло  на глазах противника  наблюдавшего из-за  реки и ничего не предпринимавшего, чтобы  помешать закрепиться  врагу.                                                 Глава II.             Гао Сянь Чжи.
   Гао Сянь Чжи пользуясь нерешительностью  и пассивностью  лёгкой кавалерий  тюрков устрашённой  самострелами,    приказал начать   спешные   земляные работы  по укреплению военного лагеря. Только карлуки не желая принимать участия  в земляных  работах, отступили ближе  к холмам, и разбили  собственный  лагерь,  огородив  его  двухосными   степными телегами   и  этим  ограничились.  Вскоре у них  задымили  костры  и  забили  скот, а воины  в ожидание ужина,    столпились у  ворот своего лагеря,   наблюдая за   земляными  работами табгачей,    улюлюкая  и скаля  зубы,  советуя  им оставаться  за  Великой  стеной  или  же  таскать  её  за  собой  в  обозе,  чтобы  не  пришлось строить  новой.  В конце концов,  эти  насмешки  вывели  из  себя  Гао Сянь Чжи  и он  вызвал к себе  карлукского джабгу  Мукана и  потребовал занять  делом  своих бездельников, отправить в конный  дозор  самых  горластых насмешников. После этого все  успокоились  и разошлись  по шатрам, выделенным  каждому  десятку.  Наступила  ночь, вдоль всей линии  военного лагеря  табгачей  загорелись  костры  при  которых  продолжались  работы  по углублению  рва, выставляли ежи  из металлических прутьев,  копали ямы  ловушки для  йеменской  конницы,  разбрасывали  во рву глиняные шары утыканные гвоздями. А в самом лагере поставили  шатры  и  палатки  для  войска,  для каждой  сотни воинов установили медные  котлы  на  треногах,  выделили положенную норму довольствия сотникам  и десятникам.   В центре лагеря возвышалась белоснежная   юрта   командующего императорской  армией.   К ней  направлялись, семеня мелкими  шагами привычными к  дворцовым паркетам,  посланники императора,  нагнавшие войско  уже вблизи города Атлаха.  Старший из них недовольный тем, что пришлось оставить  паланкины  у ворот  лагеря, подчиняясь требованиям хама  и неполноценного китайца, из личной охраны правителя  Западного края, горел  желанием пожаловаться  императору  на порядки. установленные Гао Сянь Чжи, требующих почестей  не  по  сану. Старый  сановник,  задавшись  целью  уличить полководца в  измене  и  в нерадение на императорской  службе,  отмечал замеченные в военном лагере  беспорядки и промахи командования, и вспоминая прошлые проступки правителя Западного  края с оглядкой по сторонам говорил  своим  спутникам: «Ходят слухи, что причиной этой войны  является  жадность,  Гао Сянь Чжи,  из-за   казны  оклеветавшего правителя Чача шада Мохедо,  чтобы  присвоить  её  себе, как  имущество  изменника.     Слухи  о пристрастии правителя Западного края ко всему тюркскому, особенно к их  казне  дошли до Чаньаня. Но  нашего императора  беспокоят  его  связи  с правителями  Кашгара, Куча  и Ферганы,  а также близость границ  с  Турфаном,  кому  он может передать  Западный край или  опираясь  на ополчение мелких  князьков  отторгнуть в  свою  пользу. Гао  Сянь  Чжи  ищет популярности  у  тюрков,  заводит их  варварские  порядки у себя дома и в  войске. Это  вызывает тревогу у  конфуцианцев. Император Сюаньцзун  сам  находится  под  влиянием  варварских обычаев,  но  мы  познавшие  мудрость  Конфуция,  должны  блюсти  интересы Сына  Неба».     Наставляя    таким образом  своих  подчинённых,  он решил по возвращений из этой варварской  страны, написать подробный доклад,  имеющий  целью  свалить Гао Сянь Чжи.  А когда  подошли к  подножью  холма, где  разместилась ставка,  он  напомнил  сопровождавшим  его чиновникам: «Император послал нас сюда, в эту дикую степь,  с одной целью, чтобы этот неполноценный  подданный  не похитил победу у Дома Тан. И мы должны помешать этому».  Сказав  это, он приложил  указательный палец к губам, предостерегая их  хранить в тайне  секретную миссию.  И  полный  решимости  преодолел  крутой подъём на холм  и остановился  при  виде юрты,  поражённый  и  одновременно   обрадованный  такому  явному  факту,  ведущему  на путь измены. Но  недолго длилась радость старого вельможи. Загремело оружие  стоящих  на страже воинов и  на  шум  вышел  правитель  Западного  края  и  поспешил  на встречу  к  посланцам  императора.      По знаку  старшего посла  он стал  на колени и приложился  устами  к  печати Сына Неба, и  оставаясь  в пыли,  выслушал императорское послание.  Затем  Гао  Сянь Чжи приветствовал посланцев  императора  положенными   по  их сану и  рангу  приветствиями.  И  когда закончилась официальная  сторона, он  как  радушный  хозяин  предоставил  себя  к  их  услугам,  отдавая  им дань  уважения  как  посланцам императора. Обратив  внимание  на их недоумённые вопросительные взгляды,   брошенные ими   в  сторону  юрты  он  привёл  строки  из  стихотворения танского  поэта  Бо Цзюй-и  «Прощание  с юртой  и очагом», с улыбкой  и с терпением учителя преподающего урок школярам:
Я помню.  Я помню  дыхание зимыИ посвист летящего снега.Я стар, мне несносно дыхание тьмыИ мёртвенный холод ночлега.Но юрта, по счастью была у меня,Как северный  день голубая.В ней весело прыгали  блики огня,От ветра меня  сберегая.Как рыба, что  прянула в волны  реки, Как заяц  в норе  отдалённой, Я  жил и целили  меня огоньки,От холода ночью бездонной.Проходит тоска оснеженных ночей,Природа в весеннем  угаре.Меняется время, но юрте моей,По-прежнему  я благодарен.Пусть полог приподнят,  на углях зола,Весною печально прощанье.Но коли  не спалит   лето дотла,То скоро наступит свиданье.Лишь стало бы тело чуть-чуть здоровей,И  встречусь я  осенью с юртой моей.
Затем поклонившись с восточной учтивостью царедворца, пригласил  осмотреть внутренности юрты. И когда тайные наушники  богдыхана  переступали через порог, то их  ослепил блеск голубого шёлка  расписанного пейзажами известных художников  принятых при дворе в  Чаньани: Ли Сысюня, Ли Чжаодао и  Ван  Вея. Пейзажи Ли Сысюня  и  Ли Чжаодао своей  цветовой  насыщенностью  и  яркостью создавали впечатление  праздника. Синие и малахитово-зелённые  горы обведённые золотой  каймой, которая  делает  картину похожей на драгоценность, будили желание побывать там, увидеть самому эту  красоту,  донесённую до  человека искусством художника.  А Ван Вей представлен  пейзажами  написанными  чёрной тушью по золотистому шёлку, мягче и  воздушнее. Дали в его пейзажах, едва  прорисованы, они  как  бы  тают  в далёком тумане, а вся природа  кажется спокойной и тихой.  В юрте стояла тишина, никто не хотел  нарушать того созерцательного покоя  навеянного пейзажами  Ван Вея, что в конце концов,  Гао Сянь Чжи  на правах хозяина нарушил  молчание  гостей  мысленно преклонившихся перед  искусством  художника, и с прежней улыбкой  и пониманием  учителя  привёл  слова императора Сюаньцзуна: «Его стихи – картина, его картины – стих…» - и   пригласил  их  на предстоящее ночное   военное  совещание.В обширном  шатре, сидя на  корточках  за низкими  маленькими   столиками   собрались предводители отрядов ферганцев, куча, кашгарцев, карлукский джабгу Мукан в  сопровождении младшего  брата Арслана и  командиры арбалетчиков  и  копьеносцев императорской  пехоты.Совещание  начал Гао  Сянь Чжи  с  наставления полководцам  из древнего  трактата  «Искусство  войны»: «Сунь Цзы   когда то  сказал, что  война - это великое  дело  государства, основа  жизни  и смерти, путь  к  выживанию или  гибели. Следую  этому,  нам,  здесь  присутствующим,  необходимо   тщательно взвесить  и обдумать построение войска, и   действия каждого из  вас  в предстоящем  сражение.  Надо  учесть  всё: характер  местности,  построение  войска тюргешей  и  арабов,  их вооружение  и  боевые  достоинства, их тактику,  а  также моральные  качества  полководца  Зияда  ибн  Салиха,  и  что  мы  можем  противопоставить врагу.  Без этого  война  отдаётся  на волю  случая, чего  мы не  должны  допустить,  как  уполномоченные  императором  блюсти  его выгоду  и  славу  Дома  Тан».   Мелкие князьки  Западного края, желая извлечь  побольше пользы из  этой  войны, но будучи,   находясь  в вассальной  зависимости  от  Сына  неба, и не смея требовать напрямую,  старались  добиться  всеми возможными  ухищрениями,  наиболее  безопасного  на  их взгляд  места    в  боевом  строю,  чтобы  не  понести  значительные потери  в  своих  отрядах. По принятой    со  времён   семи  царств  тактике построения  войск  перед  сражением, где  центру  отводилась  основная  роль  при  защите  и  наступлений, было  решено  усилить его  наиболее  боеспособными войсками,  пехотой вооружённой длинными  пиками,  построенной  в четыре  линии  в  каре, за  ней,  под её  защиту  поставить лучников.  А  перед   каре  выдвинуть  арбалетчиков, в задачу  которых  входила поддержка обслуги  мощных  самострелов и  камнемётов выставленных  на  пути наступления вражеской  конницы. Основную ударную силу,  тяжёлую пехоту,  сражающуюся  с  мечами-дао, оставить  в резерве  за линией  каре  и  лучников,   и  ввести в бой  только после того,  как  будет отбит лучниками и копьеносцами первый  натиск  лёгкой  кавалерий  тюрков, чтобы  уберечь  её от стрел и двинуть вперёд для решительного удара  по центру  противника, рассечь его и уничтожить по частям пешие  отряды дейлемитов и  гвардию  халифата пехотинцев обна.    И тут, прерывая  ход  совещания,  Гао Сянь Чжи, не упустил  возможности уколоть  присутствующих  тюрков нелестным замечанием: «Тюркские  ратники пренебрегают наградами  и  не уважают своих  начальников, не  соблюдают  порядка,  а также   места  в  боевом  строю. Напрасно говорят  об  их  мужестве. С ними  сможет  легко  управиться малочисленная конница Дома  Тан. Наша главная проблема – эти  волосатые горцы  провонявшие  чесноком  и  гвардия  халифа – обна».   После  этих  слов   джабгу  карлуков  не прикоснулся  к угощению. Кое-кто  из  ферганцев  и кашгарцев  заметил еле  сдерживаемую   ярость карлука.  Только  сам виновник затаившегося  взрыва, показав  при  всех  знание  боевых  качеств,  как  противника,  так  и  своих  воинов,  велел  продолжать.     На левом фланге  решено  было  поставить  разношерстное ополчение ферганцев  и кашмирцев, а на  правом – карлуков. Командующему тяжёловооружённой  конницей  Дома  Тан,  Гао  Сянь  Чжи  приказал  стать  на левом  фланге,  за  ополчением  князей Западного края,    отряды которых не отличались   высокими  боевыми качествами и  легко  подавались  к  панике, а  их вожди  склоны  были     к  предательству,  в случае,  если бы  табгачам изменило  военное  счастье. В конце совещания Гао Сянь Чжи напомнил  о  клятве  данной  вождями  племён  Дому Тан и  предостерёг их, от    необдуманных  поступков, приравненных  к  измене. Была  поздняя ночь, когда   военно-начальники  имперцев покинули шатёр  командующего.  В военном  лагере   царила  тишина  нарушаемая  окриками  часовых  прохаживавшихся  вдоль внешнего  рва. Все земляные работы  были  приостановлены  до утра.    Лишь у   костров  были  оставлены  по одному  человеку из обозников  изредка  подбрасывавших кизяки   в  огонь, из  которого вместе дымом вырывались  запахи чужой  земли – запахи той  горькой  травы  произраставшей только  здесь,  в  степной полосе, протянувшейся  от  большой Жёлтой  воды до солёного моря  румиев,      Запах этой  травы  вызвал у  Гао Сянь Чжи остановившегося  у одного  из  костров невольное  сравнение  степи  с Великим кочевьем в  ночном  небе, и страстное  желание поговорить  об  этом  с  кем-нибудь,  даже  с  простым  воином. Он уже  было присел  у костра, чтобы выговориться  при  совершенно  незнакомом человеке, когда над  вражеским лагерем  запрыгали в дикой  пляске огни  и  тишину ночи  разорвал  на  части  бубен  шамана. А в промежутках, между бешенными ритмами  бубна,   раздался сначала  в  одном месте, и  отозвался  в  другом – вой  волков.   Лошади у  коновязи тревожно  захрапели,  вырываясь, вставая на дыбы. Подул  сильный  ветер,  пригнавший  чёрную  тучу,  закрывшую  звёздное небо,   раздались  удары  грома,  и  пошёл  дождь  с градом, который  прекратился  только  тогда,  когда   шаман  в  лагере Зияда ибн  Салиха перестал  бить  в  бубен. Сразу всё  успокоилось, небо  очистилось,  и  проглянули звёзды. Тишина, наступившая после этого,  навеяла сон, усиленный  запахом степной  травы,  тяжёлый  и тревожный.   Гао Сянь Чжи так и  не  добравшись  до  своей  юрты,  заснул  у костра и видел  страшный  сон: ему снилось,  что  Зияд  ибн   Салих  превратился в льва,  а войско Дома  Тан  разбито, и   он  идёт  по дороге в рубище,  босиком, в  сторону  брода  через реку  в которой  плавали  трупы  его воинов,  пожираемые серыми волками. Оказавшись у самого брода,  он оглянулся  назад  и увидел  кровавый  дождь,  шедший  над  лагерем  императорских  войск. Он заплакал,  а  из  его  глаз потекла кровь. Утром он проснулся с  тяжёлой головной  болью  и  с  непреодолимым  чувством  страха  при  виде  барабанов. Отчего, он запретил  бить в  барабаны  и отменил  на  сегодня выход войска в поле,  для  построения  к сражению.                                                         Глава  III.                             Карлуки.    В лагере  союзников  призывали  правоверных  мусульман на  первую молитву и  незначительное  число  новообращённых   тюрков  и  согдов,  основная  масса которых   оставалась  язычниками  и  огнепоклонниками,  спешно  собралась  к  утреннему  намазу  в  предвкушении  получить  два  дирхема  за  посещение  оного.  О ежедневной  выдаче  двух  серебряных  монет,   сообщил  им  на вечерней  молитве  учёный  улем, сказав,  что  аббасиды   мягки  к своим  новым  братьям   мусульманам,  никого  силой  не  будут  принуждать  перейти  в их  веру. И    два  дирхема  выдаваемые   когда-то Кутейбой  ибн  Муслимом  за  посещение  мечети   новообращённым  жителям  Бухары,    по указу  нынешного  халифа  получат  все,  кто  стал  на  путь  истинной  веры, проживающие   на   землях  к  северо-востоку  от  Джейхуна.Батыр Жерынче не осуждал отступников, его заботило только воинская  выучка, умение стрелять из тяжёлого лука  на скаку и верность роду. Только поэтому в его отряде не возникало разногласий  на религиозной   почве. Войны,  принявшие ислам  старались не демонстрировать свои новые взгляды  и не до конца порвали  с язычеством, одни из страха перед   всемогущим шаманом  Камбаром, другие  из уважения  к батыру Жерынче.  Всякий раз, обходя чёрную юрту шамана, просили духов предков-аруак  защитить их  от  его гнева. Вот и сегодня новообращённые, поспешая на молитву, прошли в лагерь арабов  кружным  путём,  увидя  чёрный дым, подымавшийся  из  юрты шамана,  шёпотом  передавая  друг  другу,  что  Камбар  камлает со вчерашнего  вечера,  насылая  град,  дождь  и  молнию  на  лагерь   табгачей. Кто побывал  внутри юрты,   рассказывал с  опаской, что шаман носится  вокруг  огня  в безумной  пляске, стуча в бубен, перебирая  амулеты, изображения  духов гор  и лесов,  грозя  им посохом  с  оскаленной  волчьей  головой. Вдруг неожиданно  поднявшийся ветер поднял  чёрный  дым,  выходивший  из створок юрты,   до белоснежных облаков  окрасив  всё  в тёмно-свинцовые цвета. На месте волнистых молочных  облаков  появилась  грозовая туча, двинувшая  в направлении  военного лагеря  танцев.  Когда  она  встала  над  самым холмом, где  высилось  знамя  Дома Тан, посыпался  дождь  стрел. Началась  паника: лошади  сорвались с  коновязи,  люди  попадали на  землю,  прикрываясь щитами и  каждый  творил  молитву  своим богам.  По лагерю носился  Гао Сянь Чжи,  стегая плетью обезумевших  от страха  войнов, крича, что это  обман, колдовство, в действительности  же  нет никаких стрел. Несмотря  на это, карлуки  не вняв уговорам  и угрозам,  снялись  с  места  и отступили  за холмы.  В главном лагере  табгачей  люди  ходили пристыженные  после  перенесённого  страха. А Гао Сянь Чжи объявил  лучникам  награду  в  сто  кусков  шёлка,   тому,   кто вызовется  поразить  ненавистного  шамана  тюрков.  Но никто не явился  на зов.  
Глава IV.
Нерешительность  обоих  командующих противоборствующих  сторон грозило  вылиться  в неповиновение и массовое дезертирство, начало  которому  положили  вожди  дейлемитов,  в тайне  потворствующим  своим  соплеменникам, покидавшим  по  ночам  военный   лагерь,  собравшись  в  шайки,  чтобы  грабить  проходящие  караваны  согдийцев.  Желая  положить  конец  этому,  Зияд  ибн  Салих  созвал  военное  совещание.Когда  в  шатре командующего собрались  вожди разноплеменных  отрядов,  каждый  из них  получил право высказаться  на  совете. Батыр  Жерынче  дождавшись  своей  очереди, напомнив  присутствующим,  какую  услугу  оказал  в  своё  время  аббасидам  в борьбе  за  трон  с  омеядами, продолжил: «Всю жизнь я сражался,  приходилось и с  табгачами  и  за  них,  в  составе  степной  конницы. Я знаю  их  боевое  построение.  Тяжёлая  панцирная  пехота табгачей  набранная  из  бывших  преступников,  вооружённая  двуручными  мечами  не  знает  себе  равных  в мире.  Они  стойки  в  обороне,  когда  на них  летит  конница,  засыпают  её  тучами  железных  стрел  из  арбалетов, а затем  яростно  атакуют,  разрубая  всадника  вместе  с конём. Идти  на них  в  лоб,  значит  понести  большие  потери. Разгромить  железную  пехоту  можно  только  в том  случае,  если  они,  преследуя  противника,  нарушат  свой  боевой  порядок,  и тогда  наша  конница  могла  бы ударить  им  во  фланг,  а  лучше в тыл. Перестроиться они  уже  не  успеют. А  конница  табгачей, стоящая  на  левом  и  правом  фланге – ненадёжна, так  как  это  военные  дружины  ферганцев, карлуков,  которым  отведена  роль  преследования  разбитого,  бегущего  врага,  если  таковое   случится. Каждый  из  здесь  присутствующих  видел  и наблюдал  позицию  табгачей  за  рекой. В  центре -  тяжёлая  панцирная  пехота, а перед  ними  лучники  и  арбалетчики  и  метательные  орудия,  стреляющие  булыжниками. Левый  фланг пехоты  упирается  в  военный  лагерь,  который  защищают  обозники,  вооруженные  луками.  А далее стоят  ферганцы и  те,  кого  табгачи  привели  с  собой,  посулив им  богатую  военную  добычу. Справа от  пехоты  большой  холм,  на котором  засели  арбалетчики. За  этим  холмом – карлуки. Сильное  боевое  построение.  И чтобы  мы  не  предпринимали, табгачи  первыми  реку  не  перейдут,  следуя  наставлениям  своих древних  мудрецов,  которые  полагали,  что оказавшись  в  воде, войско непременно  расстроит  боевое  построение  и окажется  лёгкой  добычей неприятеля». С этим  он  сел, оставив всех  в  раздумий.   И  тогда   вожди йеменцев,  предложили  поступить  так  как  действовал  в подобных  случаях   Кутейба  ибн  Муслим    в  Маверенахре,  а  именно:  отдать  пустующий  трон Сулук-хана  карлукскому  джабгу  в  замен  на услугу  в  предстоящей  битве. Всех ошеломило  это  предложение.  Тюркские  вожди  обнажили  мечи,  и  бросились  на  йеменцев.  Чтобы  остановить  кровопролитие,     Зияд  ибн  Салих  призвал  всех  к  порядку  с помощью  своей  охраны  разоружившей противоборствующие стороны.  А  затем сказал,  повышая  голос, грозя  зачинщикам, что у него  нет  на то  полномочий  от наместника  Хорасана  Абу  Муслима.Этой  же ночью  джабгу  карлуков посетили  посланцы  Зияда  ибн  Салиха.                Глава V  Таласская  битва.  Ранним  утром обе  противоборствующие  стороны  выстроились в боевой порядок  на противоположных  берегах  реки  Талас. Зияд  ибн Салих  построил  союзников  в арабское  пяти  линейное  построение. В первую  линию прозываемую  «утром  собачьего  лая»,   поставил  лёгкую  конницу  тюркских  друзей  сына  бывшего правителя  Чача. Во второй  линий  ощетинилась копьями  пехота горцев  Дейлема  и гвардия халифа. В третьей – йеменская  конница приготовилась поддержать  атаку  пехоту. За  ними стала  в резерве  тяжёлая  конница  тюрков,  закованная в сталь.  В  пятой  линий   собрали   поваров,  слуг, конюхов вооружив их  дрекольем  и велев  им создавать   как  можно больше  шума,  и видимость подхода  новых  сил  с  помощью  чучел  посаженных  подменных  коней.Табгачи  стали на противоположном  берегу  в том  боевом порядке  о  котором  упоминал  ночью  на совещание  батыр  Жерынче  и  судя по всему  готовясь  встретить  первый  натиск  противника  в  обороне  и  контратаковать  его  сильным центром.Арабский  полководец  не  стал ждать приглашения  Гао  Сянь Чжи  и  послал  на  тот  берег  лёгкую  конницу  степняков. Пройдя  бродом  без  помех,  тюрки  кинули  коней  в  галоп  на  тяжёлую  пехоту с берегов  Хуанхе, посылая  стрелу  за  стрелой  в  сомкнутый  строй  имперцев. Их  встретили  градом  камней из  метательных  машин. Ударившись  об  стену  из  камней  и  стрел,  тюрки  проскочили  на  левый   фланг  табгачей,  откуда  их  отогнали ферганцы  за  боевой   порядок  дейлемцев  наступавших  в  пешем строю.Видя,  что  горская  пехота  перешла  реку, Гао  Сянь Чжи  двинул  навстречу  ей,  ордоских  разбойников  избежавших  плахи и  палача  в провинции  Ганьсу.  Забили  барабаны -  выступать.  Ударили  во  второй  раз -  и  уверенные,  что их  фланги  прикрывают  ферганцы  и карлуки,  табгачские  пехотинцы  с яростью  тигров  бросились  на  дейлемцев.  Завязался  бой,  железный строй  имперской  пехоты  расстроился  из-за  необходимости  простора  для  действия  тяжёлым  двуручным  мечом. Задние  ряды напирали  на  передние.  Зазвучали  флейты  и  строй  имперцев  представлявший  из  себя  массивную  коробку,  вытянулся  в  линию  в  несколько  рядов  и  стал охватывать  в полукольцо дейлемских  пастухов,  не знавших  ни  дисциплины,  не  своих  командиров. Горцы  были  обречены.  Гао  Сянь Чжи  не  дожидаясь  конца  сражения,  послал  гонца  в  Чаньян,  с вестью  о  победе.  Но тут, джабгу карлуков,  изменил  своей    клятве.  Карлуки   пройдя  по  тылам  императорской  армии,  захватили  обозы,  воинскую  казну  и  рассекли  строй  пехоты  табгачей,  клещами  охватившей  горцев  Дейлема.Гао  Сянь Чжи  бросил  погибать  свою  пехоту,  пробился  сквозь  карлуков  во  главе  отряда  личных  телохранителей и ферганцев. Никто  его не  преследовал. На  поле сражения началось  избиение  имперской  пехоты. Дейлемцы  и  абалы,  гвардия  халифа,  поддержанные  конюхами  и  поварами  секли  без  пощады  табгачей  по  всему  полю  закончившегося  сражения.  Чудом  вырвавшийся  оттуда  один  из  заместителей  Гао  Сянь  Чжи,  припал  к  ногам  Зияда  ибн  Салиха,  умоляя  прекратить  бессмысленное  убийство. Упоённый  победой  полководец,  не  желая  потерять  выкуп  за  пленных,  послал  личную  тысячу  охраны,  чтобы  для  усмирения  обезумевших  от крови  дейлемцев.   Личной  страже командующего  удалось  вырвать  из  рук  озверевшей  толпы  двадцать  тысяч  жизней,  вместе с наложницами  Гао  Сянь Чжи.  Конюхов   и  поваров  отогнали  от пленных,  и  разделили их  на  небольшие  группы,  чтобы  отобрать  среди  них  мастеров  и  ремесленников  на  строительство  новой  столицы  халифата. Среди  пленных  оказались  мастера  по  варке  бумаги  и  разведению  шелкопряда,  камнетёсы,  оружейники,  строители  метательных  машин.
А над  полем у реки  Талас,  летало  туча воронья, а  по  ночам  пировали  волки  на  пиру  смерти, где  для  этого  полегли  тридцать  тысяч  табгачей.  Местным  дехканам  и  не пришлось  убирать  трупы  полёгших  воинов,  всё,  что  осталось  после  волков доели  шакалы.  


    Глава VI.      Казахстан  2030.Был   летний  вечер, Торежан  дочитывал  последнюю  страницу  истории,  а  чего  там не  было  дополнил   шаман,   чьё  немое  присутствие  он  явственно  ощущал.  Он знал,  что  на рассвете  Великий  шаман  Тюркского  каганата  покинет  Землю,  исполнив  последнюю  свою  миссию,  поведав  о  том,  как  умирал  на  плахе  Зияд  ибн  Салих,  замешанный  в  дворцовых  заговорах, а перед  этим  был  казнён  Абу  Муслим,  павший  жертвой  зависти  и подозрительности  халифа.  И что у аббасидов хватило  ума  прекратить  военное  вторжение  в  Маверенахр  и  в  Великую  степь,  а  вместо  этого  послать  туда  учённых  улемов  и  дервишей,  которые  передавали  слова  Пророка,  как  будто  сами  слышали  их  из  его  уст.  Как  вожди  тюркских  племён  согласились  принять  ислам,  оставив  при  этом  свои  обычаи  и  традиции  древности.  И  больше  никогда  с тех  пор  в  междуречье  не  ступала  нога  арабского  воина.  Из  той  же книги  Торежан узнал,  что  после  той  битвы  на  реке  Талас,  табгачи  оставили  Чач,  Ферганскую  долину  и  навсегда  покинули  степи. Прошло  тринадцать  столетий  с  той  поры,  современники  Торежана,  живут  в  суверенном  Казахстане,  где  насаждается  рабство,  погашается  всякое  проявление  свобод  в  потомках  тюркских  богатырей  противостоявших  мировым  империям  со  сто  миллионным  населением,  будучи  сами  в тысячекратном  меньшинстве  и при  этом  сумевшим  принудить  большие  народы  платить  завуалированную  дань: «так  как  вы  живёте  в  холодном  климате,  просим  принять  от  нас  шёлк  на  тёплые  халаты».  Скажи  мне,  Тенгри! Куда движется Солнце? Куда плывут  облака? Куда катимся  мы, дети  Алаша?
Турсынгазы.