роман


 

Республика  Казахстан  ВКО
город  Семей   улица  Сатпаева  19
Турсын
дом.  телефон  549614
Тюркиада.
Историко-социальный сатирический роман.
(Повесть  о  жизни оппозиционера)
План  романа:  Тюркиада.
Часть I Корабль  дураков.
Глава  I  Великий  шаман.
Глава  II Блуждающая  звезда.
Глава  III   Корабль  дураков.
Глава  IV  Согэ-хан.
 Глава  V Акбала.
Глава VI   Московский  гость.
Глава  VII Красный  рассвет.
Глава VIII      Одинокая  могила.
Часть II Крушение  СССР
Глава I Кюль-тегин.
Глава  II  Гоблины.
Глава III  Царевич  Чжен.
Глава IV    Троянский  конь.
Часть III Оппозиционер.
Глава I Кутейба.
Глава  II   Возвращение  на  Итаку.
Глава III    Капаган-хан.
Глава  IV   Хамелеон. (Флаги  над городом).
Часть   IV Талаская  битва  129год от хиджры.
Глава  I  Камбар.
Глава II  Казахстан  2030.
Дорогой современник! Я   расскажу  тебе  занимательную   историю  моего рода, возможно и  правдивую,  но сразу  хочу предупредить, что здесь  больше  вымысла и ироний, чем исторических фактов, о чём заявляю прямо,   не   желая  прослыть лгуном.
В казахском варианте племя хаомаваргов названо камбар, этому причиной не только внешнее сходство двух терминов. Этноним хаомаварг этимологизируется как «варящий хаому» или «хаома-волк». Хаома  напиток (вещество), использовавшееся скифами для получения измененного состояния сознания (ИСС), характерного, прежде всего, для шаманов. Имя Камбар этимологизировалось казахскими исследователями эпоса еще в советское время как «Қам-бөрі», т.е «Шаман-волк». Действительно, в фольклорном образе Камбара много черт, связанных с шаманством и музыкой, он представляет переходный тип между шаманом и воином.     Казахский род уак считает Камбара своим первопредком, т.е. на каком-то этапе истории это имя могло являться этнонимом. Его древность подтверждается индийским эпосом «Ригведа», зафиксированным на рубеже 2-1 тыс. до н.э. В этом сборнике среди знаменитых героев даса упоминается Шамбара. По реконструкции С. Кондыбая  извечные враги ариев – даса – являются прототюрками, а имя Шамбара может читаться в исходном варианте как Камбар (закономерность смены ш/с/к).
Но прежде чем начать,  несколько  слов о моём  четвероногом друге, который вот уже   две недели  не  разносит  мой двор, не будит меня по утрам своей вознёй  на  ступеньках крыльца,  не грызёт мои сапоги,  когда выхожу  на свежий  воздух….   В моей книге ты занял бы достойное место….  Я  всегда  буду  помнить,  как   ты  встречал меня  у калитки, все эти  три первых  месяца своей жизни.  Сейчас я  остался один на один с белыми листами бумаги, надо писать…, а за окном уже зима,  выпал первый снег….

Республика  Казахстан  ВКОгород  Семей   улица  Сатпаева  19Турсындом.  телефон  549614Тюркиада.Историко-социальный сатирический роман.(Повесть  о  жизни оппозиционера)План  романа:  Тюркиада.Часть I Корабль  дураков.Глава  I  Великий  шаман.Глава  II Блуждающая  звезда.Глава  III   Корабль  дураков.Глава  IV  Согэ-хан. Глава  V Акбала.Глава VI   Московский  гость.Глава  VII Красный  рассвет.Глава VIII      Одинокая  могила.Часть II Крушение  СССРГлава I Кюль-тегин.Глава  II  Гоблины.Глава III  Царевич  Чжен.Глава IV    Троянский  конь.Часть III Оппозиционер.Глава I Кутейба.Глава  II   Возвращение  на  Итаку.Глава III    Капаган-хан.Глава  IV   Хамелеон. (Флаги  над городом).Часть   IV Талаская  битва  129год от хиджры.Глава  I  Камбар.Глава II  Казахстан  2030.
Дорогой современник! Я   расскажу  тебе  занимательную   историю  моего рода, возможно и  правдивую,  но сразу  хочу предупредить, что здесь  больше  вымысла и ироний, чем исторических фактов, о чём заявляю прямо,   не   желая  прослыть лгуном.В казахском варианте племя хаомаваргов названо камбар, этому причиной не только внешнее сходство двух терминов. Этноним хаомаварг этимологизируется как «варящий хаому» или «хаома-волк». Хаома  напиток (вещество), использовавшееся скифами для получения измененного состояния сознания (ИСС), характерного, прежде всего, для шаманов. Имя Камбар этимологизировалось казахскими исследователями эпоса еще в советское время как «Қам-бөрі», т.е «Шаман-волк». Действительно, в фольклорном образе Камбара много черт, связанных с шаманством и музыкой, он представляет переходный тип между шаманом и воином.     Казахский род уак считает Камбара своим первопредком, т.е. на каком-то этапе истории это имя могло являться этнонимом. Его древность подтверждается индийским эпосом «Ригведа», зафиксированным на рубеже 2-1 тыс. до н.э. В этом сборнике среди знаменитых героев даса упоминается Шамбара. По реконструкции С. Кондыбая  извечные враги ариев – даса – являются прототюрками, а имя Шамбара может читаться в исходном варианте как Камбар (закономерность смены ш/с/к).Но прежде чем начать,  несколько  слов о моём  четвероногом друге, который вот уже   две недели  не  разносит  мой двор, не будит меня по утрам своей вознёй  на  ступеньках крыльца,  не грызёт мои сапоги,  когда выхожу  на свежий  воздух….   В моей книге ты занял бы достойное место….  Я  всегда  буду  помнить,  как   ты  встречал меня  у калитки, все эти  три первых  месяца своей жизни.  Сейчас я  остался один на один с белыми листами бумаги, надо писать…, а за окном уже зима,  выпал первый снег….

 

 

Республика  Казахстан  ВКО
город  Семей   улица  Сатпаева  19
Турсын
дом.  телефон  549614
Тюркиада.
Историко-социальный сатирический роман.
(Повесть  о  жизни оппозиционера)
План  романа:  Тюркиада.
Часть I Корабль  дураков.
Глава  I  Великий  шаман.
Глава  II Блуждающая  звезда.
Глава  III   Корабль  дураков.
Глава  IV  Согэ-хан.
 Глава  V Акбала.
Глава VI   Московский  гость.
Глава  VII Красный  рассвет.
Глава VIII      Одинокая  могила.
Часть II Крушение  СССР
Глава I Кюль-тегин.
Глава  II  Гоблины.
Глава III  Царевич  Чжен.
Глава IV    Троянский  конь.
Часть III Оппозиционер.
Глава I Кутейба.
Глава  II   Возвращение  на  Итаку.
Глава III    Капаган-хан.
Глава  IV   Хамелеон. (Флаги  над городом).
Часть   IV Талаская  битва  129год от хиджры.
Глава  I  Камбар.
Глава II  Казахстан  2030.
Дорогой современник! Я   расскажу  тебе  занимательную   историю  моего рода, возможно и  правдивую,  но сразу  хочу предупредить, что здесь  больше  вымысла и ироний, чем исторических фактов, о чём заявляю прямо,   не   желая  прослыть лгуном.
В казахском варианте племя хаомаваргов названо камбар, этому причиной не только внешнее сходство двух терминов. Этноним хаомаварг этимологизируется как «варящий хаому» или «хаома-волк». Хаома  напиток (вещество), использовавшееся скифами для получения измененного состояния сознания (ИСС), характерного, прежде всего, для шаманов. Имя Камбар этимологизировалось казахскими исследователями эпоса еще в советское время как «Қам-бөрі», т.е «Шаман-волк». Действительно, в фольклорном образе Камбара много черт, связанных с шаманством и музыкой, он представляет переходный тип между шаманом и воином.     Казахский род уак считает Камбара своим первопредком, т.е. на каком-то этапе истории это имя могло являться этнонимом. Его древность подтверждается индийским эпосом «Ригведа», зафиксированным на рубеже 2-1 тыс. до н.э. В этом сборнике среди знаменитых героев даса упоминается Шамбара. По реконструкции С. Кондыбая  извечные враги ариев – даса – являются прототюрками, а имя Шамбара может читаться в исходном варианте как Камбар (закономерность смены ш/с/к).
Но прежде чем начать,  несколько  слов о моём  четвероногом друге, который вот уже   две недели  не  разносит  мой двор, не будит меня по утрам своей вознёй  на  ступеньках крыльца,  не грызёт мои сапоги,  когда выхожу  на свежий  воздух….   В моей книге ты занял бы достойное место….  Я  всегда  буду  помнить,  как   ты  встречал меня  у калитки, все эти  три первых  месяца своей жизни.  Сейчас я  остался один на один с белыми листами бумаги, надо писать…, а за окном уже зима,  выпал первый снег….
Часть I.
Глава I.
Великий  шаман.
  Кутейба ибн  Муслим,  наместник  Хорасана осадил  и  взял  Балх.   Это  произошло  в  правление  лучезарного  Согэ-хана,  сына вождя сары-тюркешей  Уш-елыка,  из рода Ашина.    А следом  явилась  новая звезда,  неведомая  и  незваная  гостья  в  Великом  кочевье, затмившая собой  Железный Казык,  смутившая  слабых,  а  в сильных  поселив  дух  неповиновения.   Так  началась  смута  и  народ  перестал  чтить своих  вождей,  а дети своих  родителей,  и  выпали  «десять стрел»  из  колчана  Повелителя  тюрков,  и   в  то время  как  дулу  остались  верны   престолу,  нушиби  возжелав  стать  выше  остальных  племён и родов  поставил над  собой  хаханом  Чжена,  брата  покойного  кагана  Уш-елыка,   родного дядю  нынешнего  Правителя.  И  тогда  Согэ-хан  предал  огню и  мечу  роды  дулу,  а   изменник  Чжен  бежал  от  праведного  гнева  дулу  к кок-тюркам,  чтобы   склонить голову к  стремени   могущественного  Капаган-хакана.       В  одну  из ночей,  Кучулук,  сын и  наследник  хакана, совершил  набег  с  печенегами  на  летнюю  ставку  Согэ-хана,  но  был  отбит  и  бежал  на  Итиль, к хазарам.     Не  успела  улечься пыль под  копытами  коней  беглеца,  пришёл  караван  купцов-согдов,  побывавший  за Великой   Стеной, у табгачей  в Чаньани,  где  они  разминулись с Эрен-Улугом,  послом   кыргызского  манапа  Барс-бека   направляющегося  с дарами ко двору Сына  Неба. Купцы  при тайной встрече с Согэ-ханом, сообщили  ему, что Барс-бек  самовольно принял титул кагана и собрал восемь туменов  войска  в  своих  кочевьях,   с которыми  покорил динлинов,  а затем перебил послов  Капаган-хана посланных  к нему, чтобы напомнить  ему, что он всего лишь  табунщик рода Ашина.      
   Эта весть всколыхнула  всю  степь: во все концы хаканата  помчались гонцы,  предупреждая  аулы  о возможном набеге киргизов.    В горах  и  на равнине  горели  сторожевые  костры,   а при ставке  хакана,  Зороастрийские маги  в  остроконечных  колпаках со звёздами,  изгнанные  из  Исфагана ревнителем новой веры Кутейбой ибн Муслимом, искали в  древних глиняных  таблицах  упоминание  или  предсказание о  таинственной  звезде. Свет  этой  далёкой звезды  посеял  страх.  С нею связывали появление   чужеземцев в  степи,   рассказывающих    о человеке  по  имени  Мохамед,  вышедшем из глубин пустыни,  где даже воздух дымится, а  вода кипит  в редких источниках.   Змея   измены  вползала  вместе  с пришельцами  в  шатры   степной  знати.   Беки  избегали  пристального  взгляда Повелителя.    Ропот  черни,  незаметно перерастал в  бунт. Хазары  пасли  свои  табуны  на  землях  хаканата. И    хакан   призвал,   к себе,   Великого шамана Шамси, из рода уак: надвигались  события,   исход  которых решал  судьбу  хаканата.
В конце  месяца   Наурыз,   после долгой зимы, когда  сошёл  последний  снег,   в  урочище  Буланте  явился  шаман  Шамси,  совершить  камлание,   чтобы  испросить у  Тенгри дальнейшие  тайные  пути  кочевий,  которые  помогут  сохранить род  Ашина от  опасностей,   грозящих  от подступающих  с разных концов врагов.  Услышав эту  весть, вся  степь  снялась в один день  и в три  конных перехода  оказалась  в означенном  месте.  Собрались   степные   роды  Великого союза  племён  на военный совет, где  предстояло  решить  не только обычные  вопросы  направления   летних  и  осенних  кочевий. Но главный  вопрос - это     союз с Согдианой  и  совместный    отпор  наместнику  Хорасана, Кутейбе,  поднявшего свой меч на шанырак тюрков.  Западный Каганат вступал  в полосу долгого  и  тяжёлого  противоборства с новой  угрозой исходящей из глубин бескрайних  пустынь. За всю долгую историю Хаганата,  впервые  приходилось  защищаться, созывать ополчение, где стар  и млад, опоясались  мечами,  чтобы враг  не осквернил  могилы  предков, не надругался  над верой отцов. И  сегодня, первые среди первых, заседали  в  белом шатре кагана, решая вопросы будущего  страны  тюрков.   Но прежде  чем  скажут  своё слово беки,  предстояло по обычаю предков камлание.
Войлочный народ  ждал  повеления Тенгри из уст очередного  избранника  Неба, тревожась за будущее, за  детей, скот, традиции  и обычаи прадедов, которых  держалась основная  масса простого люда, в отличие  от родовых  старшин меняющим  своих  богов по  собственной воле  или  по воле  сильного.
На вольном весеннем ветре  волновались  голубые знамёна Левого  и  Правого крыла тюркской  конницы,  взяв  в живое,  трепещущее  кольцо  искусственный  холм, где   под балдахином,  воссел на  троне Повелитель  Востока и Запада.   Войны личной охраны расположились  по сторонам  холма  на конях, обнажив мечи. Беки,  потеснив чернь,  устроились  поблизости от ставки хакана, пользуясь  своим наследственным  правом,  находиться в седле в присутствии  Повелителя.  Женщины в белых кемишеках  скромно устроились в стороне,  у редких кустов шиповника,  где  кое-где на ветвях торчали  сморщенные прошлогодние ягоды.   Мальчишки, не обращая внимания  на  шикание  старших, носились вдоль и поперёк  урочища,  ловко ускользая  от ногаек спесивых  властителей из худородной  знати. Изредка, то  тут, то там, в многотысячной  толпе простого люда, мелькали  высокие шапки дервишей-шпионов покрытых   пылью  и грязью дорог  Хорасана и Аравии,  Согдианы и Византии. Народ  волновался  в ожидание начала  камлания.  Только двоих   из всей многотысячной   толпы, не  волновало холодная  сталь дамасских  мечей:  Акбала,  токал старика  Шамси, против  своей  воли   выданная замуж,   сегодня  впервые  встретилась с бывшим  женихом   Жерынче.   Молодые  люди  скрылись  от  глаз  злоречивой  байбище  в  берёзовой колке, где  только начала зарождаться  жизнь после   долгой  зимы.  Лик Тенгри насупился,  Умай-апа  из сострадания к несчастным  укрыла  их от посторонних  глаз, лёгким облачком  тумана, устремившегося  к  набежавшей  на  солнце  грозовой  туче.  Грянул гром, ударил  в  священный  бубен  Великий  шаман. И   сотни  тысяч  кибиток  приминая  прошлогодний ковыль,  образовали  огромный  круг. На  середину  вышел в шкуре  медведя  Великий  шаман  Шамси, чтобы   говорить    с  самим  Тенгри,  создателем  огня  и  воды,   Белого  Волка  и  его   потомков,   живущих  ныне в  войлочных  жилищах. Наступила  тишина,  умолкли  птица и зверь, а за  Великой  Стеной Сын  Неба  застыл  в  своём  дворце,  ожидая конца камлания.  Сегодня  решалась судьба  тюркских племён,   пасть  им  от  дамасской  стали  или  от  железных  стрел  танцев,  выпущенных  из самострелов  поражающих  сразу  три ряда воинов.  Род, некогда  выведенный  вождём  Ашина  из  пещер  Тянь-Шаня  и  вознесённый  высоко над другими племенами Десяти стрел  Бумын-хаканом,  ждал  ответа, и  с тоской  вглядывался  в  сумрачное  небо,  но  всё  напрасно: грозовые  облака  закрыли лик  Тенгри.
День был  ненастный:  старики  кутались в  одеяния  из плохо  обработанных звериных  шкур, прицепив   поверх  них  на  гнилых поясах  украшенных  металлическими  бляхами, с изображением  фигурок зверей  и растительным  орнаментом, как   свидетельство того, что они   свободные  кара-будун  -   тупые  заржавленные  мечи.  Каждый   мужчина  способный  носить  оружие,  ставший  на целую  голову  выше  колеса  кибитки, явился    вооружённым.   Батыры  родов  ревниво  считали и снова пересчитывали мечи,  свои и чужие.   Количество мечей  утверждало силу и авторитет родов, и её вождей на Совете, и  при дележе военной  добычи, и распределения  пастбищ.   Только  женщины   и дети   выпадали  из учёта  и  поэтому держались  особняком,  лишённые  права  голоса,   как  и  сегодня  молча  теснясь  к  краю  круга.
Пошёл  дождь.  Ветер задувал струи  воды  под  балдахин,  Повелитель тюрков, зябко поёжившись,  сделал  знак беку личной  охраны, чтобы  поторопил  шамана. За  прошедшие  два  столетия     правления  над  народом  войлочных  домов,  прямые  потомки   Ашина, поднялись  так  высоко  над  людьми,  что считали  себя  равными  Тенгри,  и нередко  вмешивались  в  предначертание  небес.  И к  центру круга,   вздымая  высоко  над  головой  бунчук  Великого хакана,  направился   «голос» Повелителя.
Ветер гулял  над  голой,  безлесной  равниной  сметая  прошлогодний  сор  вместе  с  остатками  снега. Тысячи глаз были устремлены в центр  круга, где  шаман беседовал с Тенгри.   Духи Земли и Воды, при  этом   незримо присутствовали среди смертных, подслушивая  их  тайные мысли,  о  чём  затем доносили посреднику  Неба. Ветер  усилился,  тучи  раздвинулись,  открыв лик  Тенгри, пославшего своих  вестников на землю. Это  был  знак.  Великий  шаман,  потрясая священным бубном, закружился  в   круговом  диком  танце, а  затем бросился  на землю,  растянувшись на  весь рост.  Толпа отшатнулась.  Старики,  не один  десяток  лет проведшие  в  походном  седле,  страшились  колючих  глаз   всесильного  шамана,  боясь навлечь беспричинный  гнев его  на своих сородичей  и  на  скот, дававший  им  кров  и  пропитание. Люди  знали,  что и  прямые потомки  Белого Волка,  из рода Ашина,   не  решаются усомниться  в силе  шамана,  в  его  власти  над  духами  дня  и  ночи.
Вдруг раздался крик.  Ужас  объял  душами  простых  пастухов. Шаман Шамси  подскочил  высоко  в воздух  и  воздел  руки  к Небу, и  откуда то  из   его  бренной  плоти,  где  обитала душа,   раздался голос,     пугающий   своей  непонятно  откуда  взявшейся  силой  убеждения,   что   только  он  имеет  право  говорить  с  Тенгри,  только  он  знает  начало  и  конец  каждого,  и   только  он    может  вернуть  к  жизни   ушедшего  в  Страну  Духов.     При  последних  словах внутриутробного голоса  сверкнула  молния  и  в  небе  прогремел  гром.
Затем всё  вдруг  замерло, не стало слышно  звука Священного бубна.  Дождь усилился,  под  ногами хлюпала  грязь.  Посохом, очертив  круг в воздухе, Посредник Повелителя  духов остановился, бросив бубен к ногам: «Люди! Сегодня  я  заглянул  в  будущее – и,  вскинув руки  к небу, торопливо прошептал  то, что должно было быть услышанным  только   Великим Духом: О Тенгри!  Корабль  уже  в  пути.  Он  там…» -   и   рухнул  замертво.
Налетел  ветер, унося последнее   дыхание  шамана  к свинцовым облакам,  за которыми скрывался  лик Вечности.  А на голой, сырой земле лежал труп,  того,  кто минуту назад внушал страх  людям,  повелевал  Духами гор, лесов, воды,  а теперь сам  стал  частью того непонятного, страшного, что  внушало ужас  в долгие  ночи.
Никто  не сдвинулся, никто  не притронулся  к  мёртвому телу: и   мёртвый, он   вызывал    в  людях   суеверный  ужас.   А между тем,  день пришёл  к своему завершению. Все разошлись и вместе с людьми, трусливо сбежали  с поля и  сородичи шамана.  Всю ночь,  посреди  голой степи,  пролежал  одинокий труп  старика, облепленный весенней грязью, а под  самое утро, люди видели на одном из холмов, серую тень, бродившую по  кругу,  в центре  которого лежало бездыханное  тело Великого шамана. Они шептались между  собой, что душа отделилась от тела, но не может  отойти далеко от него,  вот и ходит по кругу.
В каждой юрте,  где не умолкал  пир жизни и в тех,  где  гулял холодный ветер, где  смерть встречали  с облегчением,  как избавление, где новорожденного встречали как лишний  рот,  всех  волновали  одни  те же вопросы: «Кто   там? Какой корабль  в пути?»
Этого     никто   не   узнает: старый   шаман,       завершив    свой земной   путь, продолжил  беседу  с   Тенгри  в  кибитке  Великого Кочевья.
Душа старика успокоилась  на одинокой  звезде,  откуда  с укором  смотрела  на  собственный  труп,   лежавший      на  грязной  затоптанной  земле. Его давно   растерзали   бы дикие  звери, если бы  не преданный   пёс  Таймас, который  возлёг  возле бездыханного тела хозяина,  уткнувшись носом  в его неподвижные  руки  взрастившие  и вскормившие  этого  огромного  волкодава.  А  вокруг стояла  немая  тишина: всё  живое  прислушивалось  к ночи,  в  ожидание  продолжения  разговора  Вечного Неба  и посредника.  Напрасно.  Прошлой ночью открылись врата другого  мира…, проводить  в который  было священной  обязанностью  сородичей.   Но  страх  и ненависть  к  старику  жила  в каждом  человеке  и  не  нашлось никого  во  всём  кочевье,  кто  всплакнул  бы,  пролил  скупую мужскую  слезу.   На  всём  белом  свете,  единственная  слеза по  нему,  пролилась  из  глаз    сурового  четвероного друга.  И  душа Великого  шамана Шамси  ступила  в  отворённые  двери  сопровождаемая  воем  чёрного  пса.  С  Земли не видно  той  звезды,  где разбила  свой шатёр  бессмертная  душа  старика. Она, то  приближается к  Земле,  то  отдаляется,  возвращаясь  через каждые  пятьдесят  земных лет.  Знают её  на земле,  как  звезду Дагонов.  Когда  это происходит,  душа Великого шамана возвращается  на  старые кочевья, чтобы  помочь своим  потомкам  в  тяжёлые  годы  джута  или  в  дни  решающие  для рода  Уак.
Вот   так  закончилась  одна  история,  чтобы  найти   продолжение   через  тьму  веков, а так  как  в  моём романе границы времени размыты,  мы легко  и  неожиданно переносимся из восьмого века  в двадцатый, умоляю! следите  за  развитием  сюжетной линий.   Пусть никого не удивляет необычная композиция глав, где возможно я предупрежу  о смене  времени, где  забуду – не судите.  Ну, а   теперь собственно и  начинается   моя  история,  чтобы   также  однажды  закончиться,  а  затем  её  продолжит  другой  и  так  бесконечно,  пока   существуют    на  земле хоть один  из   рода  уак.
Глава II
Блуждающая  звезда.
Когда с таким трудом, упорно
Корабль я этот стихотворный
Своими создавал руками,
Его наполнив дураками,
То не имел, конечно, цели
Их всех купать в морской купели:
Скреб каждый собственное тело.
А впрочем, тут другое дело:
Мне в книгу некие болваны
(Они изрядно были пьяны)
Подсыпали своих стишков.
Но среди прочих дураков
Они, того не сознавая,
Под жарким солнцем изнывая,
На корабле уже и сами
Валялись все под парусами:
Я им заранее, на суше,
Ослиные наставил уши!
Себастиан Брант
Корабль дураков
Прошло  несколько веков.  Блуждающая  звезда  вновь  вернулась к Земле,  никем  не  встреченная: в  Самарканде  казнён  фанатиками  веры эмир  Улугбек. Над  Землёй поднимался  кизячный дым  костров,    звавший  шамана.  Тенгри отпустил  своего собеседника в родные  степи. Встреча  с  родными  кочевьями не  принесла   радости   старику  Шамси: по Земле   прошёл  смерч по  имени  Чингисхан. Кое-где только-только  поднимался  смятый    копытами  монгольских  коней  седой  и  древний  как степь  ковыль,  чтобы  в долине  реки Чу  наступила  новая весна обновления и  султан  Джаныбек,  кого  потомки  будут поминать Аз-Джаныбеком,  собрал  осиротевшие  рода  и  племена. А  нынешний  владыка Дешт-кипчак, отвернулся от степи,  уверовав  в свою силу,  стал  спиной  к востоку,  в  то  время,  когда  враг  крался   коварной  лисицей  по буеракам  и оврагам, чтобы  затем броситься  с  волчьей  яростью, на  глинобитные  стены  Туркестана. Это  будет.   Старый  шаман   знал,  но печать  молчания,  наложенная  Великим  Духом,  не  позволяла  подняться на ступени мавзолея  Ахмеда  Ясави   и  остеречь  соплеменников.  Никто  в этом городе  не знал  своей  судьбы: кому  суждено лечь на  поле  битвы,  а кому с ярмом  раба  брести  за Великую  Стену.  Полночь.   Караульные  на стенах  города беспечно спали.  Высоко  над  минаретами  мечетей  светила  яркая звезда  Дагонов,  редкая  гостья в этой  части  вселенной. Стояла тишина  нарушаемая зурнами  из  дворца  Абулхаира.
В ставке  Абулхаир-хана  праздновали  победу  над  башкирами: кара-кипчак  Кобланды-батыр  вернулся  с  огромным  полоном  и  надменный  Абулхаир-хан   потерял голову,  при  виде ясака.  При дворе  и    на каждом  углу  Туркестана  кричали  глашатаи,  что  тяжёлая  поступь  лашкаров  заставляет  трепетать  тимуридов  в Самарканде,  а  в Сарайчике  Золотоордынские  ханы  держат  днём и ночью  заводных  коней  для  поспешного  бегства. Горько было  слышать  подобные  речи  шаману  Шамси,  ибо  знал  он,  что  желая  наказать  Абулхаир-хана,   бог  лишил его  разума.   И  вскоре, днём  скрываясь среди  холмов  Жетысу  к Туркестану  подкралися  жестокие  и беспощадные калмыцкие тайши.    Хвалённые  лашкары  побежали,   ища спасения. Пройдя под позорным  гнётом,  правитель  Белой  орды  стал данником  калмыков,   бросив  на произвол  судьбы  роды  Уак оказавшихся перед  выбором,  или  полностью подчиниться  извечному  врагу,  или оставить  пастбища  Кулынды. Враг  был  силён,  а руки  старика  были всего лишь частью  бесплотной  тени, не  способные  удержать  меч.    И  несчастный  старик  Шамси, покрыв  голову  пеплом,   направил  свои  стопы  в  Нидерланды,  бывшие владения  герцогства  Бургундского.  Там,  в  одном  северном   городишке  жил   художник  Иероним Босх, одолеваемый  демонами,    который  сам того  не ведая,   был связан провидением  тайными  нитями  с   родом  Уак.
Однажды вечером, когда он  сидел  за чистым холстом  к нему постучался  незнакомец, судя по одежде иноземец.    Запоздалый  гость представился доктором Фаустом из города Аугсбурга  и здесь он,  по  поручению  одного  важного  лица  пожелавшего  остаться  инкогнито, чтобы  заказать картину,  где представлены  были  бы чем-то  примечательные местные жители. Босху   показалось странным предложение  иноземца,  но кошелёк, с золотыми монетами небрежно брошенный  на  стол  заставил  изменить  решение в пользу гостя.  И он пригласил его  присесть  поближе к горящему очагу  и  обсушиться,  так как плащ незнакомца насквозь промок.  Было холодно,   шёл дождь, резкие  порывы ветра врывались через неплотно прикрытые ставни, напоминая  о поздней  осени. Но горячий кофе и кислое вино  нынешнего урожая виноградников заставили на время  забыть о погоде и об истинной причине визита. Говорили о новом изобретений Иоганна Гутенберга, о Ганзейском  союзе городов, о султане Баязете Стремительном  и торговых путях на Восток.  За тёплой беседой не заметили, как проскочило время. Догорала свеча. Хозяин,  извинившись перед гостем, поднялся, чтобы  сменить свечу. Когда гостеприимный хозяин вернулся на своё  место, сразу перешли  к  делу, из-за которого состоялся визит нового знакомого. Обсудили  сюжет, название и условия сделки, придя к обоюдному соглашению,  после чего заказчик  ушёл в тёмную ночь, оставив адрес, куда нужно  было переслать  уже  готовую  картину. Когда закрылась дверь за странным  посетителем, художник  присев  у горящего очага и призадумался, наблюдая  за игрой теней отбрасываемых  предметами нехитрого скарба  на каменной  стене  своего жилища.  Его  беспокоил  сам  сюжет  картины,  от которого несло  удушающим  дымом  костра инквизиций. Купцы,  крестьяне,  простые горожане -  куда ни шло…, но присутствие  в ней духовных лиц с красными  ягодами – это прямой  путь в сырые подвалы святых  отцов. Да и само, название картины – «Корабль дураков»,  мог вызвать неудовольствие городского муниципалитета. Было страшно,   но желание «плюнуть в кашу» епископа  пересилило.
В начале зимы   Босх  отправил  опасный  заказ  странного ночного гостя  в город  Гамбург согласно договорённости.  Избавившись   от картины   он  с облегчением  вздохнул.  На  улице зима, стужа,  а на  душе  у старого художника  становится тепло,  при воспоминаний  о  только что  законченном  труде. Он  чувствовал, что  это  самая  значительная  вещь, из всего написанного им,  до  этого.    Всё  это время,  когда он работал  над  картиной,   его  не покидало  чувство,  что  рукой  его  двигало само  божественное  провидение. Это  был  прорыв,   даже  страх  перед Святой инквизицией  отступил на второй план, и  всё  существо художника заполнило  радость  творческого  удовлетворения.  Работа завершена,    картина  отправлена,  а с нею  отправилась в путь часть души  художника  и  часть горожан,  которые и  не подозревали  о своём  долгом  путешествий  в бессмертие.  Шутка,  которую  сыграл  со своими  соседями  старый  художник,  имела  продолжение,  о  чём  он  не  знал  и  никогда  не узнает.  Только  одинокая  звёздочка,   заглянувшая  в окна  метра,  могла  многое  поведать,  но художник  уже спал.
Сменялись времена  года. Растаял снег. Весну сменило лето.  А  там  за осенью  пришла зима.  Так прошёл  год.  За ним, другой, третий…. Закончилась Столетняя  война.  Корабли  Колумба пересекли океан. На костре инквизиций сожгли  Джордано Бруно,  человек  впервые  пожертвовал  собой   ради  отвлечённых  идей.  В  людях пошатнулась вера  в божественное  происхождение  власти меньшинства,  когда  развеяли  пепел  от костра Савоноролы.   Мартин Лютер  прибил   к дверям кирхи   семнадцать  тезисов. Печатный  станок  Иоганна Гутенберга  шагнул далеко  на Восток, в страну,  зажатую между Литвой  и  татарами: на свет явился «Апостол».   Томмазо Компанелло создал «Город солнца». А  на  бескрайних просторах южных  и северных  морей появились корабли-призраки.  Море  оказалось не таким пустынным, как  представлялось ранее  капитанам Генриха-мореплавателя.  Был ещё  один  корабль, снаряжённый  старым  художником  и  пущенный  им  в  долгое плавание  во   времени,  о  нём  вспомнили,   когда  кости  художника давно  покоились в  земле, под  безвестным  надгробным  камнем.    «Корабль дураков»  продолжал  своё  самостоятельное   плавание,  уже  без  своего капитана.   Когда  наступала  зима, монах  и монахиня,  сойдя  с  корабля,  стучались  в  двери  музеев  мира,  где  находили  достойный  приём. Однажды  на   пути  к  месту своего   путешествия,  обозначенного  на старых  русских  мореходных   картах, как  «Кудыкины  горы»,   они  встретились  с  янки,  возвращавшимся  от  двора  короля  Артура.   Тут  и вмешался  случай  и  государственный  интерес одной  державы,  а  также лысая  голова  последнего  генсека.  Парни из Ленгли  разработали собственный тайный  маршрут корабля,  взяв на вооружение творческую идею  гениального  художника  раннего  Возрождения. Корабль в ходе  некоторых  переделок  принял  очертание  обычного  железнодорожного  вагона  под  №13,  но, не  изменив  своей  сущности. Поставленный  на  рельсы  Советских железных  дорог, появлялся как призрак,  в разных  концах  страны,  всюду  сея  брожение  и  смуту  в  сознание  граждан.  Кому довелось  быть  пассажиром  этого  вагона,  бредил  солнечными  пляжами Майями-бич,  маленькими кафе  Монматра  и  в результате,   шумные  стройки  социализма  не могли заполучить их,  хвативших  разлагающего воздуха Запада.  В жизни  одного  моего  знакомого, этот  вагон сыграл  особую  роль,  следствием  чего  явились  эти  записки,  записанные  со  слов  очевидца и  участника  невероятных  событий. Мной  ничего  не выдумано  и  не  добавлено,  в  свидетели чего  призываю  своего учителя  Толеубека  Мухамедиевича,  или  начальника  отдела Внутренней  политики  городского акимата Салтыбаева  Айтказы.  Ниже приведены  эти  записки  о  похождениях  блудного  сына  нашей  эпохи  послеперестроичного   периода.
Глава III
Корабль   дураков.
В  один  майский  день  1991 года,   из  дверей  горвоенкомата  Семипалатинска, что по улице  Валиханова, с  воинским предписанием  в кармане  мятого пиджака  вышел     человек,  которого следуя  семейным  традициям  моего  рода,  назовём  Торежаном,  что не  противоречит  характеру  и  целям  этого  повествования.  Сегодня  ему следовало отбыть в  часть. Поезд  уже  стоял  под  парами,  к нему  был  прицеплен  вагон под №13,  где ему  предстояло  совершить необычное  путешествие  в Москву. Простившись с родными,  с друзьями  и прочими собутыльниками,  он собрался на вокзал.  В  ожидание  автобуса,  он  озирал улицы  и скверы города, стремясь захватить  как  можно  больше  впечатлений об окружающем,  таким  знакомым, и таким необычным  в  этот день.  Всё удивляло и трогало, даже воробышек вызывал жалость  и умиление. Продлевая  последние минуты пребывания среди  привычной  обстановки  он пропустил несколько автобусов. Ему было грустно оставлять город, где на каждом шагу можно было встретить  следы собственного  пребывания   в виде рунических  знаков,  как  послание  потомкам,  но по  ошибке  полученные другим  адресатом  из ЖКХ. Город  не хотел  расставаться  со своим  выдающимся гражданином, вызывая  у последнего  запоздалое раскаяние  в скоропалительном  решении вопроса.  Как  автор  этих записок,  я  мог  бы  внести  некоторые  изменения в  сюжет,    видя,  как  мучается  мой  герой. Но  как  всегда,  вмешались   государственные интересы  двух  держав.  Одна,  не  могла  защитить  свои  границы  без  моего  протеже,  другая -  стремилась  подорвать обороноспособность первой,  морально  разложив  именитого  война,  ещё  на  подступах  к  доверенному  ему  участку  обороны. Что  и  было  предпринято по отношению к нашему земляку коварными представителями   империалистической  разведки  в  злополучном  вагоне, где закончилась  моя власть,  и  всем завладел  случай, и  интересы  высокой  политики. Решение  было  принято  на  самом  высоком  уровне,  гораздо  выше  Кремля  или  Белого  дома. История  об этом  умалчивает,  только  слухи,  что  не  обошлось  без  потусторонних  сил,  к  которым  прибегли  обе  стороны.  Они  же грозили  развалить сюжетную  линию романа, и  судьба мира,  легла  тяжёлым  грузом  на  мои  плечи. Стремясь  поскорее  сбыть  эту  ношу,  остановил автобус.   Торежан  в нерешительности  топтался  у  входа,  пришлось  силой  затолкать  его  туда  на  десятой  странице  повествования,  видя  смятение  и  страх  на  лице  нашего  степняка,  чему причиной  были  сновидения,  которые  преследовали  парня  последние  дни. Как  только  он закрывал  глаза,  раздавались удары  там-тама  и какие-то  люди  в  масках  и в страусинных  перьях кружились  в диком  первобытном  танце,  воздевая  руки  к ночному  небу.  Откуда-то из  глубины недремлющего  подсознания  до  него  доходили неизвестные  дотоле  сведения о племени  догонов  обитавших  где-то  на юго-западе  Судана,  у самых  истоков  Нила и  об их далёкой звезде,  что являлась  к  Земле,  через  каждые  пятьдесят  лет.  Днём  при звуках ударных  инструментов  им овладевало непонятное  беспокойство,  ночные  фантастические  видения преследовали  его, он  старался заткнуть уши, но  перед  глазами  стояли  как  наяву, маски  на  которых  были  изображена  звезда  и люди  в  скафандрах. Этот  мистический  праздник  продолжался  каждую  ночь, только  под утро  звуки  там-тама  затихали,  Торежан  успокаивался: люди  в масках исчезали  из  его снов,  оставляя  после  себя  запах  тропических  плодов  и  масел.
Уже на перроне  вокзала,  закончилась  моя  власть,  о  чём  недвусмысленно напомнила  проводница  Маруся,  ткнув  волосатым  кулаком  в нос.  Здесь я  впервые  стал  свидетелем  бунта  героев  произведения,  о  котором  предупреждали  заумные  книжки  по  литературоведению. Смирился,  и решил про  себя: «Главное  не  потерять  «нить Ариадны»  ведущую  к  цели,  среди  лабиринтов  сознания».  Тогда  мне  пришлось  отступить,  признавая   дикую тупую силу  в  горе  мяса,  представляющую  собой Марусю,  а  для  пассажиров являющейся отныне властью  на отдельно  взятой  территорий  именуемым  на языке юристов  субъектом Федераций  или  тринадцатым  вагоном. Её глаза  говорили  не  оставляя  и тени  сомнения: «Анархии  не допустим!»- и  Торежан покорно  вошёл  в вагон.
В вагоне  ждала его  приятная  неожиданность  в  лице  проводницы    Людмилы,  полной  противоположности своей  товарки.  Ум  и  красота,  французская  косметика  и  цитаты  из  «Общественного  договора»,  свободное  владение  тремя  иностранными  языками – вот  что собой  представляла  она.  Мужчины  посходили   с ума. Каждый  стремился  чем-то  выделиться  и  заслужить  её  улыбку,  как  поощрение  к  знакомству. Её  встречали  и  провожали,  ревниво  оберегая  тонкий  девичий стан,  от  нескромных взглядов. Чуть позже,  когда вагончик стронулся,  и  все пассажиры  заняли  свои места, мужчины  распустили  свои перья,  демонстрируя  кто силу, интеллект и  другие  таланты. Были и такие,  кто  вежливо  и ненавязчиво  знакомил  проходящих дам  со своими   пятками  двухнедельной  свежести.  Торежан,   было,  выставил  напоказ,  свои  жиденькие  бицепсы,  но   когда  сидящий  напротив  старик  перемолол  своими  вставными  челюстями  огромадную  кость,  упал  духом.  А,  старушка  сего монстра  стоматологии,  с  презрением  оглядела  кобенящихся  участников  конкурса  «А  ну-ка  парни!»  и  сплюнула  через  левое  плечо.  Но  бог  наказал   «Железную   мясорубку»  за  гордыню.
Вся мужская  половина  вагона   злорадствовала,  кто  открыто  -  кто тайно,  когда стальные   челюсти  захлопнулись   и  никак  не  разжимались,  а  дебютант  конкурса  выл,  пуская  слюни   от  голода,  смотря  на  докторскую  колбасу.
К чему  могла бы  привести  такая  соревновательность,  я умолчу,  чтобы  не обидеть  остальную  женскую половину вагона.  Слава  богу!  Кроме  этих  бездельников  были  в  вагоне  серьёзные  люди, оппозиционно  настроенные  к  последнему  генсеку,  защитники виноградников  Грузии, которые   провели  культурно-массовые  мероприятия   среди  населения  и  пополнили  свои  ряды.  Народ  потянулся. Ругали  власть,  злополучный  указ,  травили  анекдоты.  Когда  политическая  обстановка  накалилась,   народ  вылез  в  проходы,  перекрыв своими телами  пути  к жизненноважным  объектам. Заговорили  на ненормативной лексике не  только привычные слесаря и  сантехники  ЖКХ, но и кандитаты наук, познавая на практике всю глубину и роскошь русского языка.   Это было только начало…, но  обо  всём  по  порядку.
Итак,  вагончик  стронулся,   Торежан   заняв  удобную  позицию,  проедал     колени  соседки  по купе  Маргариты,    а   вокруг:    пили, ели, читали романы Эдуарда Лимонова.      В   воздухе  стоял  запах  перегара,  гаванских  сигар,  дорогих  духов,  и  попахивало  политическими  дебатами.   Один  из  товарищей  требовал     перемен  в Гондурасе.   Его  слушали,  стаскивали  с третьей полки,  пытались заглушить  крамольные  речи подушкой.  А ночью  «поджигатель  мирового пожара      революций»  вывалился  на  ходу  из  вагона,  не  без  помощи  пассажиров.
Преждевременная высадка   политического  десанта  в  горах  Алтая    не  изменила  бедного  ассортимента  в  продовольственных магазинах.  А  между  тем,    противостояние  генсека  и инсургентов затянулось далеко  за полночь.  Торежану   временами    казалось,   что  в  вагон  пробрались  из  таёжного  леса  лешие,  ведьмы,  серый  волк  и   Иван-царевич,  а  ведро  разрослось  до размеров  ступы,  а  у старухи  напротив,  полезли седые  космы  из-под  платка,  хищно заострился   нос,  сверкнул  во  рту  клыкастый  зуб.  Чтобы  отвлечься,  он уставился в тёмные  окна,  а  среди  дикого  леса  зловеще  светятся   огни  одиноко стоящей сторожки.      Торежану  плохо.  Пошёл,   пошатываясь  в  туалет.  Закрыто: там заперлись множитель  с  сомножителем.  Стучал,  ломился  в  дверь,  дальше  ничего  не   помнит.
Очнулся   утром  на нижней  полке.    Страшно  глаза  открыть: засмеют.  Одно  хорошо,  что  уже   Новосибирск:  там  перерегистрация   воинского  требования,    старик  со  старухой  сходят,  а  с  ними  и  девушка.  Все  потихоньку  собираются.  Проводница  предлагает  чаю.  Молоденькая  соседка  стыдливо  прикрывает  краем   платья   синяки  на    ногах.    Старик    одобрительно  хлопнул по плечу:  «Свой  парень!» А  старушка,  вспомнила  художества   своего старика,   заключив  с  всёпрощающей  улыбкой: «С кем не бывает».   Только    Маруся-проводница   не   даёт  проходу,  стараясь  зажать   его своим   внушительным  бампером  в  проходе,   предлагая  себя  со  всем  бесстыдством  здоровой,   оголодавшей  самки: «Хочешь меня? Вчера был посмелее…». Выручил  старик,  предвидя близкий  и  бесславный  конец неудавшегося героя-любовника.
Прибытие «шайтан-арбы» на станцию  Новосибирск положило конец самобичеванию.  Торопясь  на встречу с новыми  приключениями,  Торежан вывалился   на  железнодорожный  перрон,  как  мешок   вчерашних  отходов. Избегая  тех,  кто  был   свидетелем     ночных  подвигов,  прокрался  к  воинской  кассе  как  тать,  как  котяра  успевший  насолить  хозяевам.  Сунул  голову  в  окошко  кассы   и  вместе  со   словами   выдавил  из  себя  специфические  запахи  вчерашнего  меню.  Кассирша  это  оценила,   но  не  разделила  радости  чужого  застолья.  Поморщилась,  поискала  глазами  военный  патруль,  потом   успокоилась,  обрызгала  себя  духами  и  заодно  его помятую  физиономию  и  туда  же  швырнула   перерегистрированное  воинское требование: «Пить  надо меньше. Следующий!»
На обратном  пути  к  тринадцатому  вагону, он заплутал среди множества  составов, как  вдруг  его хватают  под  руки   два  мордоворота  в  чёрных  костюмах  и  в  тёмных  очках,   и ничего  не  говоря,  волокут  через  подземный  переход. Опомнился  уже  в своём    вагоне,  когда  он,   дёрнувшись,   стронулся  с  места.
Поезд  Владивосток-Москва, к   которому  прицепили   «ковчег»,  с удесятерённой  электричеством  силой  поволок  его  из  старого  Новониколаевска,  как  будто  спеша   продолжить   этот фантастический  рейс.
Новые  соседи,    люди  трезвые: молодая  женщина  с  шестилетней   дочкой,  пожилой  дядька  с  «героем  соц.  труда»  на  пиджаке  -  все  люди  мирные.  Надеяться,  что   они  выкинуть   какие-либо  фортеля  не  приходится  и Торежан принялся считать столбы  вдоль железнодорожного полотна.  Скука   смертная.
К  вечеру   его  потянуло     на чтение   классиков. Петрович,  так  звали  «стахановца»,  неодобрительно  отозвался  об    Александре   Исаевиче  Солженицыне: «Я бы этих писак,  послал кукурузу  сажать в Колымских  степях».  Слово  за  слово  - возник  идеологический  спор.  Где-то  уже под Омском, Торежан не  заметил, как заснул во время  обсуждения  романа «Матрёнин двор».   Словно  через  проходной   двор, один  за  другим     проходят тесным  купе     советские  диссиденты: Борис  Буковский,  Иосиф Бродский, Виктор  Некрасов,  Александр  Зацепин,  Савелий  Крамаров,  Эдуард  Лимонов,  Рудольф Нуриев….
Дальше,  и вовсе  непонятное: Петрович   грозит  своей  мозолистой   рабочей   рукой и   гонится  за  ним  в  диком  поле  и  кричит: «Ну, Мамай! Погоди!» Затем  всё  перемешалось: сны,  сменяются   снами,   и  каждый  страшней  предыдущего.   Времена  киевского  князя   Владимира  Мономаха  и  его  отношений  с  половецкими  ханами  промелькнули  как  кадры  черно-белого кино. Следующий, кадр-перебивка: голубое небо и белоснежные  облака.  И вот, комната подвального помещения, в углу на табуретке сидит он,  Торежан. Открываются железные  двери и на него неумолимо  надвигается    Петрович  в  форме  сотрудника  НКВД  тридцатых  годов. Вдруг, в полной  тишине  прозвучал голос Торежана: «Вы  не  можете  и  представить   себе,  что  слово  писателя   способно  растопить   ледники  на  Памире.  Роман  «Архипелаг   Гулаг»  сделал   в   социалистической  системе  такую  огромную  брешь,  какой  позавидовали  бы  немецкие  танкисты:  Гудериан,  Гот,  Гёпнер,  Клейст».  Некто, без лица, присутствовавший там же, взорвался: «Сволочи! Демократию  развели.  Всех  танкистов  к  стенке!»  И   давай  крыть   матом  всех  явных  и  тайных  врагов  народа,  особенно  танкистов. Торежан вжал голову  в  плечи, ожидая удара.  Одно лишь  успокаивает  его,  что   об  артиллеристах  речи  пока  нет, пытается  ругать   танкистов,  уверяет,  что  он артиллерист, клянётся  жизнью  главкома  артиллерий.  И  чтобы  никаких  сомнений   на  счёт него  не  осталось,   отдаёт  крамольную  книгу  Солженицына Петровичу.  Открывается  окно купе, куда  выбросили  Солженицына (между  прочим,  артиллериста!)     «вперёд  ногами».  Петрович огляделся:  кого  бы  ещё   выбросить?  Увидев   Торежана,   хватает     и  тащит  к  окну.  Торежан  упирается,  кричит от страха,  цепляется за  партийное  прошлое  деда,   но  тому  не  до  него,   он  идёт  в  свою  последнюю  контратаку  вместе  со  штрафным   батальоном.  Торежан хватается  за полы    солдатской  шинели  деда,   его   оттаскивают,  бросают  в  яму -  летит!
Треск! Грохот! Из  глаз  сыплются  искры,   выбитые  разнополюсными   частями   столешницы,  и   с  него  соскочили  тени  прошлого  и  настоящего.  Окончательно  проснувшись,  взглянул  в  зеркало  и  процедил   сквозь  уцелевшие   зубы: «Мудак!»  Между  тем,  Петрович  суетится,  пытается  приложить  холодное  к  его  глазам,    завёдшим  такое  сомнительное  знакомство   с  деревом.  Несмотря  на  боль,  Торежан  находит  силы   пошутить   над  собой: «Вот, познакомился  с  деревом  через   Александра  Исаевича   Солженицыны.  Никогда  не  думал,  что  большой  писатель  может  быть  таким  скучным  занудой.  А  после   падения   с  полки,  я  начинаю  сомневаться  в  просветительских  задачах  книги: иное  сочинение,  если  вдарить,  как  следует,  по  темечку,  отшибёт  последние  мозги.   Сигуранца  проклятая   и  здесь  меня  достала!»
Петрович  советует  не  связываться   с  агентами   Сигуранцы, пожалеть  свою  головку: «Все  они,  оттуда…» - и  ткнул  указательным  пальцем  в стенку соседнего купе.  Против  соседей  Торежан ничего  не  имел,  его  другое  заботит: про  головку  напомнили  вовремя.  Сказавшись,  что  ранке  на  затылке  срочно требуется    спиртовая  примочка,  вышел.
День  шёл  к  закату.    В соседнем  купе подобралась подходящая  компания: фокусник-лилипут напоминающий  обликом  Тулуз-Лотрека   с   чёрным  цилиндром,  лежащим   на  столике, и  продавец  орденов  и  прочей  нумизматики,  который  перед  этим  предлагал    купить  Золотую  звезду  героя  Советского  союза.  Подсел  к  ним  «третьим».  «Хотаббыч»  предложил  на  выбор:  «Виски,  бренди,  коньяк?»  Остановились на  виски. И  лилипут,  закатив  глаза  к  потолку,    подкинул    цилиндр   со  стола  в  воздух: «Аля  оп! Виски!» Ахнули: на  столике  сверкало  сургучом  и  этикетками  настоящее  шотландское   виски.  Огнём  ожгло  гортань, Торежан  всё   равно,  твердит: «Не  верю!»  Цилиндр  в  воздух,  а  там  -  белый  кролик!  С розовым носом и розовыми  веками. В  передних лапах у него огрызок морковки, который он с довольным видом  жуёт.  На  спине у него синими  чернилами чётко написана  цифра 8. Ахнули! Спугнули  трусишку.  Кинулись  его  ловить.  Поймали   косого,  держат    за  ноги,  а  нумизмат   душит. Душили,  душили,  а  ушастик,   визжит,  лягается  сволочь,  не  понимает  исторического  момента.  Содрали  шкуру  и  к проводнице  Марусе  с  просьбой.   Сварили   кролика  целиком,  в   баке,  вместе   с чаем.  Пригласили  Марусю-проводницу,  только  вот  в  купе  она  не  влазит: толста  очень,  пудов  на  десять  будет,  пришлось ей  сесть  в  проходе -  заняла  всё  пространство.  Выпили  за  железнодорожный  транспорт,  за  Кагановича,   а  «нумизмат»  Серёга  подливает  и  приговаривает: «Всё  нормалёк!» Подряд по «двести» и Маруся расслабилась,  лезет  ко всем  с телячьими  нежностями,  блузка  на  груди  расстегнулась, а  она  полупьяно  шепчет,  оглядываясь  назад: «Вы  мировые  парни! Но  Людка,   моя   напарница – стерва! Всё пишет  что-то…, а  куда  не  знаю. Ходют   тут  к  ней,  мужики, во  всём   чёрном,  как  на  похоронах».   Затем  она всхлипнула,  погрозила  кулаком  в  сторону  купе  проводников: «Я  тебя!  Сука! Всех мужиков  увела» - залпом  опрокинула стакан и  успокоилась,  свесив  два   огромных  полушария  по обе  стороны  откидного  стула.
Серёга,  подмигнув   нам,  вытащил  безмен, и  взвесил  каждую  в  отдельности,  обнажённые  груди  Маруси.  «По  полпуда,  не  меньше…» - сделал в  конце  заключение  эксперт  по  женской плоти.  Решили  поставить  на  них   свои  автографы.  Первый  иллюзионист  расписался: «Здесь  был  Петя».  Затем  мы.  Подтянулись и   другие  пассажиры.  Мужики  стали  в  очередь,  а  женская  половина  плюётся,  игнорирует  общественное  дело,  показывает  свою  классовую несознательность.  Расписали  всю  грудь,  как  скалы  вдоль  железной  дороги.   «Я тебя люблю  Таня» - вписал   один  студент-очкарик.  Солдаты-дембеля: «Мы  из Вологды». Отличился  и  один  дед-фронтовик,   выкинул   клич  будёновцев: «Даёшь  Марусю!». Ну  и  я  не  остался   в  долгу: «Спартак  чемпион!» -  и   тут  же  получил  в  глаз   от  болельщиков  «Динамо».  Но   я  не   в обиде,  так  как  футболом   не  интересуюсь  и  никогда  фанатом  команды  «Спартак»  не  был.
А  дальше, как  обычно,  всё больше впадали в  животное  состояние: «Хотаббыч»  стал  прикладываться  сначала  к  бутылке,   а   затем  перешёл  к  грудям  Маруси,    кролика   и  виски  прикончили   без  его  участия.  Потом   и  Марусю  разыграли   в  карты,  и  «Хотаббыч»  потащил  Марусю  в  общественный  туалет,  за  этим  самым,    с  трудом   запихал  её  туда,   а   сам  уже  не  влез – тесновато,  так  и  торчал  в  тамбуре   до   утра,   со  спущенными   портками.
О  дальнейших   подвигах  собутыльников,     узнали  на  следующий   день  из  «армянского  радио».  Туман  в  голове,  не  помнят,  как Торежан выплеснул     на  перрон  Свердловского  вокзала,  излишки  пира, слышали только  свисток  милиционера  и  отборную  ругань  дворника.   Спасло   от  вытрезвилки  движение  состава.
Проснувшись  утром  возле  своей соседки, Торежан  выглянул в окно: поезд,  натружено надрываясь  преодолевал  Средне-Уральский  горный  хребет.  Извинившись  за  ночное,  он собрался  к вчерашним  приятелям, как  вдруг раздались    отчаянные  крики   больных,  проклинающих  свою  простату  и тех,  кто  её  выдумал.   И первое,  что  пришло  ему в  голову: «Маруся?»  И  он  выскочил  из  купе   и   бегом  в  конец  вагона: там  трезвая   мужская  половина,     под  крики  и   ругань  женской  половины  общества  вытягивают  из  туалета  застрявшую  ещё  ночью  секс-бомбу  железных  дорог. Бесполезное  дело!  Рыхлое,  бесформенное  тело,  безнадёжно  застряло   в  металлической   коробке.
Устроили  срочное  совещание,   прямо  на  месте   события.  «Надо  звать  слесарей» -  предлагают   представители  науки. «Медицину!» - кричат  слесаря  и  сантехники.  Сошлись  на  ветеринаре. Пришёл  коновал,  из  шестого  купе,  осмотрел  Марусю  и  сделал  заключение:  «Тушу  следует  разделать  и  вынуть  по  частям».  Все  согласны,  только  Маруся  пошла  против   коллектива: воздержалась.
Волнение  нарастало.  Больные  простатой  требовали  принятия  срочных  мер. Поступило  предложение  от  сторонников  радикальных  мер: вырезать  ей  аппендицит.  Все    склонялись к  этому,  Марусю  взялись  уговорить,  те,  у  кого  аппендицит  уже  вырезали.  Но  нас подавил    своим  авторитетом  кошачий  доктор:  «Это  не  решит  проблемы.  Нужно  созвать  консилиум». Все  были  «за».  В  его  состав  вошли  авторитетные  по своим  областям  знаний  товарищи:  слесарь-сантехник  ЖКХ,  стоматолог,  рубщик-мясник   из  Мосторга,  прапорщик-сапёр,  археолог,  член-коррепондент    академий  наук  и  конечно  ветеринар,  единогласно избранный  председателем  сего  научного  форума.   После  осмотра  места  происшествия,  члены   комиссий    вынесли  решение,  что  Маруся  представляет   собой   серьёзную   экологическую  проблему  века.  Каждый   член  консилиума выступил  со  своим  предложением.  Слесарь-сантехник  предложил  вырезать  стенку и  вырвать  дверь.    Стоматолог – поставить  ей  зубы.  Мясник  вызвался  разрубить  её  на  части: «окорок,  грудину  отдельно».    Военспец  пнул   Марусю  в  самый  центр   мягкой  проблемы: «Взорвать    к  чёртовой  к  матери!»  Археолог позволил  себе  не  согласиться   с  милитаристом: «Нужно  оставить,  что-то  и  науке» - и  закрыл  своим  телом  русский  «курган»,  обнаруженный   членом  экспедиций  Академий  наук  в   отхожем  месте, где  ранее не  наблюдалось  остатков  слоёв  древней Андроновской  культуры.
Народ  также  не  остался   в стороне,  все  кричали  со всех   сторон, что  нужно  сократить  Марусю    до оптимальных  размеров:  «вырезать  ей  аппендикс,  одну  почку,  семь  метров  кишков  и  то  место, каким  обычно  думает  большинство  женщин».  С  этим  согласился  наш  уважаемый  председатель  и,  взяв   скальпель,  подступил  к  центру  чаяний  исстрадавшегося  населения.  Мужчины  отвернулись  не  в  силах  смотреть  на  этот  акт  вандализма.  Все  ждали,  что  вот-вот  скальпель  проникнет в  самую  суть  проблемы.   Если  бы  не  Маруся,  то  ходили  бы  мы  до  самой  Москвы  в  тамбур  по  нужде,   так  как  наука  оказалась  бессильной.  Тёмные  силы,  мешающие  прогрессу,  вселились  в  Марусю  и  двинули  по  науке   этим  самым  местом  (ну   вы   меня  понимаете) и  она  вылетела  в  окно  вагона,  сверкнув в  воздухе  скальпелем.    Дверь  слетела  с  петель,  женщины  бегут  в  панике,  одна  старуха  поспешно  крестится  и  поминает  всех  Святых  угодников,  готовясь  встретить  всадников  Апокалипсиса.
Только  вмешательство   местных  властей  остановило хаос  и   анархию. Ими принимаются  карательные  меры  против   устроителей  беспорядка: Марусю  сажают  на  голодный  паёк  и  объявляют   «сухой  закон»  на  данной   территориальной   единице  субъекта  федерации.
«Науку»  вскоре   выловили  наши  органы,  приняли  за  серийного  убийцу-маньяка.  Осудили  и  приговорили  к  высшей  мере  социальной  защиты.  А  нейтральная  территория,  доступная  для  всех   по  международным  соглашениям,  независимо  от  расы  и  пола,  гарантированная  конституцией   страны  и  где,  каждый  свободомыслящий   гражданин  мог  распевать  «Интернационал» в  любое  время  суток  -  осталася  без  двери!  Обратились  с  петицией  к  местным  властям.  Начальство,  представляющее  Советскую  власть  на  электропоезде,  устыдило  нас: «Стыдно  товарищи! Прочтите   передовицу  в  «Правде».  Партия  проводит  «политику  открытых  дверей»   с  Западом.  Нужна  прозрачность  во  всём!   Довольно   тайн  «Мадридского   двора»!  А  вы!  двери!»
Общее  собрание   постановило: «Мы  за  открытый  диалог  с  Западом.  Двери – это  мещанство,  пережиток   царизма.  Советскому  человеку  открыты  все  дороги!»  Все  были  довольны.  Не  нужно  было  стучать  в  дверь  и  торопить  кого-то.  Мужчины  и  женщины  вели  открытый  диалог  с  очередным  товарищем   восседающем  на  унитазе:  «Товарищ!  Вы скоро?»  - «Товарищи! Войдите  в  моё   положение,  у  меня   пищевое  отравление.  Пардон! Газы!  Я  не  могу  работать  в  такой  обстановке!»  Идиллия!  Адам  и  Ева  до  изгнания  из  Рая! Вот,  что  значит  «политика  открытых  дверей»!  О чём и говорил  с населением вагона представитель  ЦК,  и  в конце, рубанув  воздух  рукой,  завершил  свою  речь: «ЦК  партий конца  света  не  допустит!»
Апокалипсис в  вагоне  не  наступил  не получив  одобрения ЦК, «политика  открытых  дверей» на  бледного  коня  не  распространялась,  а  чёрным   цилиндром   фокусника   завладели   дети.  Вследствие   чего:  по  вагону  бегали  кролики,   ползали  разные  хладнокровные  гады,  блеяла  в  купе  самая  настоящая  коза,  а  в  проходе   стоял  верблюд…. Приняли  меры: цилиндр  закрыли  под  замок,  чтобы  оттуда  не  повылазили   чёрные  духи  Квинта.  Это,  несмотря  на  просьбу   одного  молодого  человека  пожелавшего  заполучить    Галатею. Старуха,  будущий  свидетель Апокалипсиса,  запротестовала: «Щас! Не хватало  нам  здесь,  ещё   одной  потаскушки». Прочие  женщины  разобиделись,  поскидали  платья,    демонстрируя  свои   прелести,  отчего   у   верблюда  вопреки  природе   наступил  брачный  период.  Мужчины,   кому  посчастливилось  обзавестись  рогами  во  времена   всеобщего  дефицита,     старались   пнуть  его  по  этому   самому  месту,  откуда  пошли  верблюды,      с   которыми  всё  ясно  и  не  надо  ничего   доказывать.  Зелёные  возмутились  и  объявили  голодовку,  в   знак  протеста.  Но  постепенно,  сообща,   всё же  навели  порядок  в  вагоне:  кроликов  сожрали   православные (зелёные  отказались  участвовать  в  акции,  но  пообедали   крольчатиной  с удовольствием,  а  в  знак  протеста,   теперь  уже  к  собственному  желудку,  разделись до  гола),  змей   и  лягушек  умял  китаец Ли,  а  Торежану как  единственному  мусульманину  достался  верблюд.  Китаец  быстро  справился  со  своей  задачей,  свидетелем чего  был  весь  вагон.  Заодно  он  съел  кота  начальника  поезда,  соорудив  экзотическое  блюдо  «Хулун-цинтан»,  что  в  переводе  означает  «встреча  дракона  с  тигром».   Для  этого   блюда  и  необходимо  было  мясо  кота  и  змеи,  с  чем   пришлось  согласиться    поездному   начальнику.  Наш  миллиардный,   насытившись   котом,   не   пожелал   на  этом   остановиться,  но  женщины  положили  конец,   его  кулинарным  пристрастиям  не  позволив  тронуть   ни   одного  поездного  таракана.
С  верблюдом  пришлось  изрядно  намучиться,  но  на  одном  перегоне,   Торежан  выставил  его  из  вагона  прямо  в  лес,  вызвав необдуманным  поступком волну беспорядков  на улицах  Багдада перед  Советским  посольством. Его  мучения  с  верблюдом – ничто,  по  сравнению    тем,  что  выпало   на   долю  русского  народа  в  последующие   годы.
Поезд не успел ещё  прийти  в Москву, а  в  научных  кругах  переполох: верблюда  видели  в  Вятских  лесах.  Решили,  что  это  какой-то  природный  феномен.  Российская  Академия  наук   организовала  несколько  экспедиций  для  изучения  вятской  породы  верблюдов:  арабский  мир  требовал   научно  обоснованных  доказательств,  что это  верблюд.  Возникли  различные  фонды  и общества  любителей  лесных  верблюдов.  Была  созвана  в  Москве  Международная   научная  конференция,  в  которой  приняли  участие   верблюдологи   из  арабских  стран,  Средней  Азии,  Монголии  и  Турции.  Один  видный московский  верблюдолог  сообщил   на  этом  форуме  об открытие  НИИ  Верблюдологии.   В  тот  день,  во  многих  роддомах  России,  новорождённых  мальчиков  нарекли  популярным  именем  -  Верблюд.  Отсюда  пошли  Верблюдовы,  Верблюдины,  Верблюдкины,   как  и  Ивановы  в  своё  время.
Бедная  Россия! Пётр  Великий  сделал  Россию  морской  державой,  а  Торежан -  верблюдной. Этот  злосчастный  Вятский  верблюд,  съел  весь  российский  бюджет  за  девяностые  годы.   Патриарх  Московский  и,  Всея  Руси   предал  горбатого  анафеме  и  иже    с  ним,  всех  Верблюдиных,  отказав  в  Святом  причастии  всем,  уподобившихся  двугорбому  скоту  Хамова  племени.  Вскоре и  Московская  епархия  отлучила от церкви авторов  мексиканских  сериалов,  ссылаясь на  слова  Священного  писания: «Ащё есмь дщерь Вавилона…».
Пока  мировая общественность  носилась с вятским  верблюдом,  поезд продолжал  двигаться  к Москве.  Мало-помалу,    в  вагоне  все  поуспокоились. Козу  взяла  себе  старушка: решила  до   Страшного  суда  побаловать  себя  козьим  молочком.  Женщины  козу    как-то  терпели,  но  мужики,  пострадавшие  от  агрессивных  действий   бодливой  козы  метящей  в самую  болевую  точку,  привязали  к  её  рогам   подушку.
Хотели  присудить  её  к  высшей  мере   социальной  защиты,  но  оказалось,  что  наша  советская  судебная  система  несовершенна  и  по  существу  ранее  вынесенные  приговоры незаконны.  О  чём      прочёл  нам   занимательную    лекцию  адвокат  из  второго  купе: «Кто  самая  сильная  фигура  в  нашем  суде!  Ну  конечно  прокурор,  за  которым  стоят  все  силовые  структуры.   Адвокат  всего   лишь  марионетка  в  руках  случая».       Его  поддержал  оперный  бас,  который  взревел   на  самой   низкой   ноте: «Сатана  здесь  правит  суд!» И  перепугал     до  смерти  слабонервных,  у  которых   не  всё  в  порядке  с   бухучётом  и  они  со  дня  на  день,  ждали  ревизию.    Случилось  недержание,  лёгкий  конфуз.   Заминка.
Народ   требовал  продолжения  научного  диспута   и не  обращал   внимания    на  сырые  подштанники  работников сферы  обслуживания.  Учёный   правовед,  тряся  козлиной   бородкой,  взобрался   на  бак   с  чаем,    будто  на  университетскую   кафедру и  заблеял,  подражая  какому-то  светилу   юриспруденции: «Чтобы  уравновесить  силы  правосудия,  нужно  ввести   в  суд  присяжных   заседателей.   Возьмём  за  образец  суд  небесный: судья - Бог-отец,  присяжные -  двенадцать   апостолов,  адвокат – Иисус Христос,  прокурор -  сам  Сатана».  Все  согласились  с  этим.  Только  старушка  не  находила  ничего  хорошего  в  этом,  так  как  в  ближайшем  будущем  ей  предстояло  предстать  перед  судом  Высшим,  членам   которого  отвода  не дашь.  Ссылаясь  на  свои  тяжкие  грехи,  за  которые  придётся   держать  ответ,  она  собиралась  удариться  в  бега: «Не  уж  то  и  там  меня  объявят  в  розыск?»  Каждый    с  пониманием  отнёсся   к  старушке.  Воровской  авторитет  Вован  и  тот  не  остался  в  стороне: «Тебе  старуха  светит  большой  срок  на  том  свете.  Ты  главное  не  дрейф!  Когда     станешь  на  этап,  я  пошлю  маляву  тамошним  браткам: Андрюхе,  Петюне,  Пашке  и  прочим   смотрящим».  «Подумать  только!  Выходит  и  там   суд,   и  там,  своё  ОБХС…» - горестно  вздыхали   кладовщики,  бухгалтера,  представители  тех  профессии,   которые  ходят  под  статьёй  «хищение  в  особо    крупном  размере».
Наступил   полдень,  время  обеда  для  работников  ОБХС  и  их  подследственных  в  тюремных  камерах,  где  сегодня  давали  макароны.  Кое-кто  из бухгалтеров  соскочил  с поезда,   чтобы   явиться     с  повинной  и   успеть   в   КПЗ,  за  макаронами.
А за  окном  вагона  раскинулась  Россия  с  её  Иванами  да  Марьями,  которым  не  было  дела  до  переживаний  старухи   и  до  тюремных   макарон.  Мимо  пролетали  маленькие  городки  с  её  обязательными  привокзальными  площадями:  Русь  практически  не  изменилась    со  времён  царя-освободителя.  Иногда  мне  казалось,  что  из-за  того  угла  выплывут  Кустодиевские  купчихи,   дородные,  как   русские  караваи.
Провинциальная Русь  - это  ещё Русь Романовых.  На  станциях  входила  в  вагон:  чудь,  весь,  мерь  и   мордва.   Главное  все  Ивановы.  Негритёнок  с  маленького  полустанка   и  тот  оказался  Ивановым.  Старушка  ковырнула  заскорузлым  ногтем  по  черномазой  рожице  и  прошамкала:  «Кажись,  не  врёт.  И  в  правду – нехристь,   чисто  афро-татарин  и  есть».
Ох,  и  замельтешила природа,  а  меж  нею     города.   Что  ни  городок,  то известное  имя:  где-то,  в  Костромской   губернии,  затерялось  село  Молитвенно,  виды  которого  мы  знаем   по  картине  Алексея  Кондратьевича  Саврасова  «Грачи  прилетели».
Прилетели к  нам  грачи…. Как  ты  изменчиво  человеческое настроение….  Никому и  ничего  не  стоит,  прервать  романтическую  нотку  и  ты  снова  впадаешь  в  пошлую   реальность  быта: солёные  огурчики,  тёплая  водка,   и   длинные  очереди  в  гастрономе.  Наверное,  это  и  есть жизнь,  но   другой  мы  не  знали  и   не  скоро  узнаем.
Правильно это,  или  неправильно,  но жизнь  продолжалась. Наш  «корабль»  вступил  на  среднерусскую  равнину.  Сгоравшая от  скуки  активная   часть  населения    затеяла  конкурс «Мисс  вагон».  Каждый  уважающий  себя  армянин,  когда  дело  касается  денег   или  всего  того, что  находится   у  женщины  ниже   мозгов,  проявляет  невиданную   активность,   составляя  конкуренцию   грекам,  татарам,  евреям  или  просто  жидовствующим  субъектам   из  мира  финансов  и  торговли.   Кажется,  в  самой   Армении  не  осталось   истинных  ценителей  женской   красоты,  ибо  все  они  перебрались  в  московские   гастрономы   и на  Кузнецкий  мост,  чтобы  быть  поближе  к  местам  обитания   длинноногих  цыпочек  и  первых  президентов   северо-американских  штатов.   Я  говорю  не о  плотской  любви   к  Джорджу  Вашингтону,  а    только   об   уважение,    к  его  персоне,  проявляющейся  в  коллекционирование  портретов   Белого  отца  шайенов,  апачей  и  кровожадных  команчи.  Застольные  речи   этих  работников  прилавка  настолько   убедительны,  что  они     могут   стать   достойными  оппонентами   разным  Плевако  и  Цицеронам.  Не  потому  ли,  редко  когда  встретишь  их   за   колючей   проволокой,  а  чаще  всего   снаружи.  Вот  и  сейчас,  один  из  них  классифицировал  женскую  особь  как  истый   торгаш: «Женщина  должна  быть  оценена  по  трём  её  основным  частям  тела.  Первая: лицо  -  это  витрина.  Вторая:  грудь  -  это  прилавок.  Третье: всё,  что  ниже  пояса – это  дефицит,  продаваемый  из-под  прилавка».  Все  соглашались с  ним   по  мере  наполняемых   аргументами   рюмок.  И,  в  конце  концов,  короновали  его  Киску.  Чего  ни  бывает,   когда  аргументы   слишком  убедительны…. Вот  только  один   член  жюри   оказался   трезвенником.  Но Киска   была  ещё  той  штучкой.  Этого  члена  жюри,   она  сделала  хранителем  своих   туфлей.  Бывая   в  Москве, я  слышал,  что  он,  вступил   с  ней  в  фиктивный  брак,  но  в  спальню   так  и  не  был  допущен.  Она  жила     с  тремя  мужчинами.  Снялась  даже  в  фильме,  где  показали  только  часть  её  тела,  кажется  ноги  и  бёдра: звезда  кино  была  в  возрасте  и,   режиссер  посчитал,  что     целюлит  на  ногах  героини  нанесёт  поклонникам  психологическую  травму.  После  премьеры   фильма,   Киска  раздавала  автографы  налево  и  направо.  Дала  несколько  интервью   журналам,  в  разделе «светская  хроника».  Выступила  по  телевидению. Принимала  участие  в  авторской   передаче,  как  телеведущая.  Два-три  вечера,  качнула  бёдрами  на  прогнозе  погоды.   И продолжала  по-прежнему  сниматься  в  фильмах,   отдельными  частями      тела:  то  грудь,  то  ноги,  то  попу…, но  никогда  целиком.  Стала  своего  рода   звездой  отдельных  эпизодов  русского  кино.  Сцены  отрубленных  маньяками  частей  тела  вошли  в  сокровищницу  мирового  кино.   Ей   вручили «Нику»  за  лучшее  исполнение   роли  жертвы  маньяка.  Пришла  слава!  Ото  всюду,  шли  письма  от  извращенцев,   с  предложением   разделать  её   бензопилой,  топором   мясника,  скальпелем  и  даже   лазерным  лучом.     Вместе   с  популярностью  обзавелась  связями  в  политических  кругах.  Выдвинула  свою  кандидатуру  от  независимых.   Прошла  в  Госдуму,  как   депутат  сексуальных   меньшинств.   Лоббировала  проект: «Контрацептивы  бесплатно!»  Стяжав  этим  самым   репутацию  непримиримого  политика.
Всё  это  будет  в  недалёком  будущем!  Но  сегодня,  они  все  являлись  пассажирами  «корабля  дураков»,  пересёкшему   полстраны,  ставшими   свидетелями   и  участниками  невероятных  событий.  И  если  я  соврал,  найдите  вятского  верблюда  и  расспросите  его.
Наступила  последняя  ночь:  утром -  Москва.   Торежан  спал беспокойным  сном,  что-то   тревожило  его, а   в  лесах,  вдоль  железнодорожного  полотна  выли  волки.    Снова  раздались  удары  там-тама,  кружились в  мистическом  танце  люди  в  масках  похожих  на  скафандры,  только  сегодня среди  них  присутствовал  человек  без  маски в  древних тюркских  одеяниях,  лицом  напоминавшим самого  Торежана. Человек  без  маски  погрозил  пальцем  и  произнёс  глухо, непонятно,  на  древне-тюркском диалекте.  Торежан  проснулся, тускло  горела  лампочка-ночник  в  купе,  на  столике  отражалась  луна  в  лужице  от пролитого  стакана  воды. В  полночь  пришёл  он,   Великий  шаман  Шамси,  сопровождаемый  огромным волкодавом  древних  пастухов   и  сев  напротив  него,   молчал.  Проснулась    соседка.   Женским  чутьём,   почувствовав   холод,   исходящий    от   пришельца  из  бездны,  она  не   в  силах  была   ни   закричать  от  страха,  ни   бежать   прочь.  Бежать  хотелось   и    Торежану,   но,  взглянув  ему   прямо  в  глаза,  он почувствовал    что-то   знакомое   и  близкое    в   этом   старике,  и  не  мог  понять  этого: «Откуда  знакомо   мне,  это  медно-бронзовое  лицо?»  Все трое молчали.   Так  прошло  несколько  долгих  часов. Наступал  рассвет.    Великий    шаман     ушёл    с  первыми  лучами    солнца.
Глава IV.
Согэ-хан.
Прошло  полгода,  как  безжизненное  тело Великого  шамана  поместили  в  чёрной  юрте,  в  последнем  его  пристанище  на Земле,  вокруг  которой  семь  раз  проскакали  всадники,  чтобы  проложить  ему  дорогу  к  трону  Тенгри.  И  вот  наступил  последний  день:  поздней  осенью,  в  чёрную  юрту  пришли  сородичи  покойного,  чтобы  собрать  его  в  долгую  дорогу.  Вскоре  явился и     кам,  распоряжавшийся   похоронами,  и  велел  рабам  начинать   разборку  юрты.     
Было  холодно:  шёл  дождь  вперемешку  со  снегом.  Рабы,  ёжась  в  своих ветхих  халатах,  принялись  снимать   войлок  с  деревянного  основания   жилища,  а  мимо  них  шли  сплошным  потоком     огромные  массы  вооружённых  всадников,   двигавшиеся,   в  направлении   близлежащей  свежей    могилы  с    бурдюками   полными  земли. 
  Там  в  центре  небольшой  равнины,  на  холодном  ветру  развевался  отяжелевший  от   влаги  бунчук     Согэ-хана.    Повелитель   Востока  и  Запада,  прибыл    с    пышной  свитой,  облачённой в халаты из табгачских  шелков, где  преобладали  голубые  цвета неба.   Шады,  правители   левого крыла - нушиби и   правого  крыла - дулу,  вожди   десяти  племён, кочующих от Чача до Бешбалыка и Турфана,  согдийские       князья-данники  и    сыновья   булгарского  и  хазарского  хаканов,  жившие  при  нём,   на  правах  аманатов, сопровождали потомка  Белого  Волка. Среди  свиты  находились   табгачские  звездочёты   и  бахрийские   маги,  и  купцы  из Чаганиана,  бежавшие  от  воинов  наместника Хорасана,  Кутейбы ибн  Муслима,  а  чуть  в  стороне, под красным  знаменем стояли  хариджиты  и  шииты, последователи пророка Мухаммеда,  единоверцы  и  злейшие враги  халифов-суннитов,   из династий Омеядов  правящих в  Дамаске.
Было холодно,  знать   теснилась в  плотный  круг  вокруг  Повелителя,  стараясь оттеснить от него  худородных  соплеменников и  даже  здесь,  на  краю  могилы,  сводя  счёты,  друг  с  другом,  сверля соседа  злобными  глазами¸  под  смешки  и  подзадоривание черни.    Никого  из  степной  знати, и  присутствие  покойника  не  остановило бы  от  применения  оружия. Поднялся  гвалт.  Повелитель  махнул  рукой  и,  войны  личной  охраны  врезались  в  середину  свиты,  недвусмысленно угрожая  мечами   высокородным  забиякам.  В  толпе  голодранцев  вспыхнуло  недовольство  прерванным  зрелищем: в ход  пошла  камча  туленгитов  охраны  по  спинам  и  головам  любителей  свары.   Народ  отхлынул  от  зияющей  могилы. Все  успокоились.  В  воздухе  послышались голоса  распорядителей  похоронного  обряда.
Тем  временем  ближайшее  окружение хакана  в  предвкушение  аса,  промывало косточки усопшего,  вспоминая  мелкие  обиды  прошлого. Но это не мешало понять истинную причину того,    что  хакан  оказал  честь  своим  личным  присутствием   на  похоронах  старого  шамана,  отдавая  должное   заслугам и делам  последнего.
Во всём следуя  своему  повелителю,  блистательная  свита  почтительно  склонила  голову  в  знак  почтения  к   мощам   усопшего,  зная,  что  хакан  расценивает  поступок  отсутствующих  на  церемонии  погребения,  как  личную  обиду,  нанесенную  ему.   Нынешний  правитель  ещё   помнил,   кто   помог  устранить  старших   братьев-соперников,   когда   в   год  мыши    осиротел    трон   обоих   сторон    света:  Ушлык-хан  ушёл   в  тёмную  ночь,   став  тенью  Белого  Волка  и  братья  расшатали   могучий  трон.   Степь обезлюдела.  Яд и  нож      убрали  из ставки  хакана,  неосторожных претендентов  на престол.    Из-за  угла  летели  стрелы, направленные рукой  аварского хакана.  Подвластные  племена  тюргеши   и  уйсун  откочевали  к  согдам,  над Западно-Тюркским хаканатом   вставал  кровавый  рассвет. Тюрки забыли  своих  вождей,  и каждый пастух  и  погонщик  верблюдов  возомнив  себя  равным,   с равными, пробираясь  на  тор,  хватал   с подноса  лучшие  куски мяса, насильно беря  в жёны  высокородных принцесс. Были дни,  когда на троне восседало  сразу  по три-четыре  правителя  в течение суток. Шанырак тюрков  с  шумом и грохотом  катил  к  пропасти,  подталкиваемый хазарскими копьями.
И  тогда,    в одном  из  дальних  кочевий  близ гор Алтая  вышел из безвестности  человек назвавшийся  посредником  между Вечным  Небом и людьми. Это  был  шаман  Шамси, который   вмешался   в  спор   братьев,  приняв  сторону  Согэ-хана:   и   Тенгри  пожелал  видеть   старших    своими  спутниками.     Судьбу  младших  решил   сам  Согэ-хан,  избавив  их  от  тягот  земной  жизни,  оставив  лишь  безвольного  недалёкого  Чжена, впоследствии бежавшего  к  кок-тюркам Капаган-хана. Таким  образом  замирив  степь,  купив  преданность тарханов  нушиби  и дулу  табгачскими  шелками,  он     направил  свои  стрелы  на  согдов  и   хозар,  наложив  на них  дань плодами  земли  и кровью.  Данниками   стали  и  племена,   населяющие   земли   до  самого  Хорасана,  на  границах  которого  скрестил  копья   с  самим   Кутейбой, встретив  в  его лице  достойного соперника. Пользуясь  жадностью  и  недальновидностью  союзника  тюрков, царя  согдов  Тархуна, достопочтенный  сын  Муслима,  перешёл Джейхун,  и  в  течение  последних  нескольких лет   близко подобрался  к Суябу, столице хаканата,  захватив один за другим города Маверанахра: Балх, Пайкент, Рамитан,  Бухару,    огнём и  мечом обращая  в свою  веру племена  междуречья.    И с  тех пор, это имя  преследовало   хакана,  не   позволяя  отвлечься, ни  днём,  ни ночью нашёптывая голосом усопшего шамана: «Кутейба…  это    угроза  существованию   всего тюркского   мира, живущего  по  закону  отцов,  дедов».     Хакану  доподлинно  известно,   что кое-кто  из  степной знати  направил    свои  стопы  к     Дамаску.  Тайно  или   явно,  степные   князья,  один  за  другим  отступают от  веры   отцов.  Правители   аталыков  за  новую  веру,  чернь,  придерживается   старых,  древних  законов.   Бежавшие  из  Балха  огнепоклонники  говорят,  что   сила Кутейбы,  не  в  острых  мечах  и  копьях   его  воинов,  а  в  словах,   запечатлённых  даже  не  на   камне,  а  на  табгачском материале доставляемом   согдийскими купцами  из-за  Великой стены,  истлевающей  за  короткий  век  одного  поколения.  Что  Слово  их  пророка,  проникает   сквозь  мощные  стены     крепостей,  преодолевает  безводные   пустыни,  сближает  или  разъединяет  племена.   Халифат      поглотил  древние  империи,  на  очереди  Согдиана   и   приграничные  с  ней   аталыки.
В  год  крысы,   в  ставке  хакана  появились  тайные   посланцы   Кутейбы:  подкупом,  обещаниями  смущают  недовольных,  к  печенегам   бежал старший  сын.  В   аталыках  волнуется   чернь.  С нею прекрасно  управлялся    шаман,   он  был  мудрым  советником.  Но  Тенгри  понадобился   хороший  собеседник,   и   он  его  получил.
Хакан  понимал,  что в  лице  шамана,   он  лишился     надёжной   опоры  своей  власти,  данной   ему  самим  Тенгри  и  сейчас,  его     мучил   вопрос,  не  дававший  покоя,  ни  днём,  ни  ночью: «Кто  сможет заменить  старика  Шамси?»  И тяжело  вздохнув,  он  оглянулся   и   бросил  оценивающий  взгляд  на  своих приближённых,  и  подумал,  что  его  окружают  трусливые   и  жадные  шакалы,  готовые  при  первой  же  возможности   сменить  хозяина  на  печенежского  беглеца. Ни  один  из  тех,  на  кого  упал   тяжёлый  взгляд  Повелителя, не выдержал  его,  и  спешил   укрыться  за  спинами  своих  соседей.  Хакан, это  видел,  и  не в   силах   удержать  раздражение  против   них,    стеганул   плёткой  распорядителя   похорон,   испрашивавшего  его   разрешения   приступить   к  обрядовым церемониям.        
  
Глава V.
Акбала.
  
  Взяв у слуг  горящий  факел,    шаман  из  союза  нушиби, с белой  повязкой  на голове,  где были  изображены  краской  глаза и клюв  птицы, спустился  в готовую  яму  и  обошёл  все  углы, очищая  огнём от злых  духов,  последнюю  стоянку  Шамси,  на земле  тюрков. Дождавшись,  когда  дым рассеялся, слуги  с опаской  подняли вместе  с тюркским  седлом   труп    покойного и  перенесли  его  в  центр  ямы. По знаку одного  из  старейшин рода, Великого  шамана   посадили  верхом  на  седле,   лицом  в  сторону  захода  солнца.  На     поясе покойного  закрепили  священный  бубен с изображениями  духов-помощников,   которыми  он повелевал при  жизни,  прежде  проткнув  ножом лошадиную  кожу,   обтягивающую  деревянный  обруч,   вырезанный  из березового ствола,  тем самым  отпуская  духов на свободу. Рядом положили  его посох вырезанный  из ветвей  дерева-покровителя,  на конце которого  был  насажен череп  жеребёнка.  Затем  связали  ноги  покойника,  чтобы  он  не  нашёл  дороги  к  живым,  и  не  вредил  скоту.  Лук  и  колчан  с  десятью  стрелами  от  «десятистрельного»  народа  поместили  с  левой  стороны,  а меч -  с правой.   По склону  ямы  спустили   боевого   коня,   бывшего  спутником при  жизни.  Чувствуя кровь  и  страх  перед неподвижно  сидящим  хозяином, рыжий  жеребец  тревожно  заржал,  вырываясь из  рук слуг. Сверкнул меч в руках тюркского  война, прервав  неравную  борьбу  животного  с людьми,  и оно  покорно легло  у ног мёртвого хозяина,  чтобы  умчать  его в  другом  мире,  на  встречу с  Тенгри.   Когда были  сложены  вещи  и кожаные  бурдюки с кумысом  и с вяленым  мясом,  к  краю  могилы  подвели   со  связанными  руками  семерых  юношей-рабов,  которые   будут  сопровождать  покойного  в  стране  Духов: жертвенный нож безжалостно  пресёк жизненную нить. Кровь брызнула и омочила ноги  близко стоявших зевак. Распорядитель  подал команду, и толпа расступилась, пропуская  следующих участников  тризны. И тут   раздался женский крик: из толпы  вырвалась  простоволосая старуха, зарыдавшая  при виде  группы молодых женщин,  узнав в одной из них  свою единственную дочь,  совсем недавно выданную  замуж  за  старика.   Вырываясь из рук соседей, она припала  к коленям дочери: «Жеребёночек мой!»  Все узнали её,  самую  младшую из  трёх  жён  старика,   Акбалу,     из   незначительного  бедного  рода,  безропотно   принявшую  свою  судьбу.  Другие  жёны  выставили  вместо  себя  юных  девушек, заплатив  родственникам      цену крови  скотом,  что не возбранялось обычаем. Высокомерные  и  гордые красавицы,  никогда  не знавшие нужды  и тяжкого труда старшая  Тюркан  и средняя  Балауса, явились в сопровождение слуг,  которые вели под  руки обречённых  на заклание несчастных. Этих  бездельниц привело сюда не только простое  любопытство, но  и  желание отравить своим присутствием  последние минуты  жизни токал, выражая  ей притворное сочувствие. Разыгравшаяся на их  глазах  драма, молодой красивой женщины вызывало лишь плохо скрытое злорадство, прикрываемое показной  услужливостью: «Посторонитесь! Где распорядитель? Почему не встречают? Дайте воды   токал».  При  виде ямы разверзшейся как  бездна,  ноги  Акбалы отказались слушаться.  Мать  вцепилась  за края  платья девушки, мешая  слёзы  с дождём, но  её увели  от могилы  соседи.  Произошла заминка: девушки остались одни у ожидавшей их могилы, стараясь не наступать  на человеческую кровь, которой пропиталась  земля под ногами, а на дне ямы лежали безжизненные тела  юношей,  ожидавшие невольных спутниц  в  стране  теней. Но вот явился  человек с жертвенными ножами,  буднично, на ходу протирая человеческую кровь белым полотенцем,  висевшим через плечо.    Девушки отшатнулись. И тогда вперёд выступил  старейшина  рода уак,  обращаясь к молодой  женщине: «Сроки  жизни  определяет Священное небо,  сыны и  дочери  человеческие  рождены с тем, чтобы умереть. Смирись! – затем стал перед  безмолвно сидящим трупом Великого шамана, сказал: И ты смирись!»  Потом,  не оглядываясь на обречённых,   ушёл, смешавшись с толпой живых  сородичей.
Акбала, собрав  всё  своё  мужество, стараясь  своим  примером поддержать подруг.  Не проронив  ни слова,  она  по знаку  распорядителя тризны,  покорно ступила  на  край ямы,  из  последних  сил  сдерживая в себе  страх  перед  неизвестностью  -  короткий  удар  меча,  вскрик  и  вниз  полетело    тело,  сброшенное  с конца  холодной  стали.   Сердце  матери  не   выдержало…,  а женщины-соседки вздыхали с сожалением: «Такова женская доля, в жилищах,  где пища пополам  со  слезами и кровью».
Кровь  людская  смешалась   с  кровью  жертвенных  животных:  меч  распорядителя  досыта  напился   крови.  Утварь,  оружие,  любимый  конь - всё  скрылось  под  высоким   курганом  из  земли,   привезённой  десятками  тысяч  воинов. Люди   ушли,  соорудив   посреди  равнины   искусственную  гору.  В  полночь    на      вершине  кургана  появился  волк.
Глава VI.
Московский гость.
Москва  встретила    «корабль» трудовыми  буднями наступавшего  летнего  утра  пропахшего кофеем  и московскими булками  привокзальных  буфетов.   Все  куда-то   спешат,  торопятся. Только  на  площади трёх  вокзалов стоят  девчонки  в  коротких юбчонках  со скучающей миной на лице,  они одни  во всём городе,  явно никуда не торопятся.  При  виде мужчин,   они оценивающе приглядываются к ним и  со скоростью калькулятора  вычисляют  реальный  месячный  доход   потенциального  клиента. Кроме них,   никто   не  проявил  интереса  к  Торежану, но это  длилось всего какой-то миг, за который девицы  успели  вывести  в уме  среднемесячный  доход и  с пренебрежением  отвернулись. Он  не на шутку расстроился,   увидев  подобное пренебрежение к  собственной персоне и представил всё в другое время,  возмущённый  нынешним холодным приёмом недогадливых москвичей: «Хоть бы кто-нибудь завопил  от чистого сердца или  от лишних градусов: караул! – завидя  ордынца в центре  Москвы, как бывало  в незапамятные времена,  или  что там полагалось в славном  прошлом  обоих народов.  А  было время,  когда   войны-степняки, со всем  уважением, неслись  с копьями наперевес,  на стены русских городов,  а оттуда, также,  со всем  уважением,  лилась  на их головы  горячее  масло,  вместе  с руганью  и пожеланием  добра».  Горячая  встреча!
Имея  внушительный  список  прадедов, причём  самых  отъявленных лежебок, провалявшихся по триста-четыреста лет,  наш соплеменник рассчитывал на хотя  бы тёплую встречу со стороны москвичей.   Но как  оказалось,  ими   теперь только   ворон  пугать  на  полуразрушенных  мазарах.  На душе  степняка накипело: «Наказал  меня  бог  родственничками!»  Затем он опомнился,  сменил гнев на милость и даровал  предкам  прощение, приурочив  его  к  президентской  амнистии.    А сам  направился  к  первому  попавшемуся  ларьку  с  намерением  повысить свой  статус, в глазах финконтроля   Казанского  вокзала вспомнив  о долгах  шестисотлетней  давности. Он стукнув в оконце, спросил, немало  не смущаясь давностью задолженности, с расчётом  на пеню: «Вы дань Тохтамыш-хану платить будете? Поднакопилось за вами с 1382 года».  Там само собой  устали ждать баскаков,  и вопрос Торежана  был в  высшей степени  некорректен, и потревожил сон царей  в Успенском  соборе.  А продавщица не разобравшись, переспросила: «Из каких он  будет? Мы Солнцевским  платим,  каждый   вторник». И тут  вся  Москва   замерла! Слышно  было,  как  в  Успенском  соборе     русские  цари  и  Великие  князья   устроили  свару  сидя  на  крышках гробов, из-за непогашенного долга  с возможным чеком  на предъявителя.   У министра финансов Российской федераций  случился удар, а к  шутнику  направился  милиционер,  явно  с  дурными  намерениями,  исходящими  от  статей  Уголовного  кодекса  РФССР.   Пришлось  простить  старые  долги России,  во избежание стрелки которую могли забить московские  братки или  русские  самодержцы. И тут  зазвонили колокола на колокольнях сорока московских церквей  сообщая с запозданием  на пять  веков  о падений  монголо-татарского  ига.
Оставив  делёж   сфер  влияния  на  коронованных  авторитетных братков и на Тохтамыш-хана,  Торежан  спешит   туда,  куда  первым  делом  направляются   гости  столицы:  лицезреть  камни,  сохранившие  в  себе память о  великих  и малых,  что  возвращается  в иные дни  и ночи,  тенями  прошлого,  существуя  совсем  рядом,  о чём  мы только  догадываемся.   Красная площадь  является своеобразными  воротами  в  параллельный  мир,  а  таких мест на Земле  немного: Долина Царей  в  Египте, Великая  Китайская  Стена,  Римский  Колизей, ну  ещё  два-три  места,  где  живые и мёртвые  вступают  непосредственно в  контакт.  Торежан      знал  из  своих снов,   что произойдёт что-то  важное:  встреча  двух  миров.
Спустившись   в  метро,   он поехал   на  встречу  с неизвестностью,  которое  неразделимо  с   нашим   прошлым  и  с  настоящим,  и  сегодня  ведёт  теперь  моей  рукой,  вызывая  из  глубин  памяти  факты  историй  тюрков,  как  будто  уже  пережитых  мною  однажды.
Полчаса  езды  на  метро,  и  мой  соплеменник на  Красной   площади,  топчет камни  на  лобном  месте,  отсюда    вся  площадь  выглядит  как  вечный  праздник: интуристы, художники за  мольбертами, школьники,   приехавшие  на экскурсию откуда-нибудь из  Рязани  или  Тулы. И над всем этим безоблачное  небо,  мир в  котором страсти, если  были  таковые, затаились в сердцах  или далеко-далеко  за снежными облаками. Голова у Торежана   пошла  кругом  от  яркого солнца,  предчувствия чуда,  предвестником  которого было  единственное белоснежное  облачко  на синем-пресинем небе!   При  виде     храма   Василия  Блаженного, как  в калейдоскопе сменяются  кадры школьного прошлого: класс, учебники, коридоры  и лестничные площадки. И следом за этим откуда-то  из  воздуха  появляется окружённая дневным маревом,  Валентина Григорьевна  Пригара,  его  школьная учительница и тычет указкой в направление собора: «Этот  храм  построен по  приказу царя Ивана  Грозного,  в  честь  взятия Казани  и назван именем  юродивого».   Он сделал шаг вперёд в сторону  призрачной  дымки,  как вдруг  ударили  куранты на  Спасской  башне, подул лёгкий  ветерок, взметнув  пыль и, видение  исчезло, а  по  разным  углам площади  зашевелились полуденные  призраки,  принимая  ещё  неясные  очертания отделённых  от  туловища  голов,  рук,  ног  и  других  частей  тела.
Воздух  сгустился.  Отрубленные  головы  отошли  куда-то  на  задний  план, повиснув  в воздухе, как маски Венецианского карнавала и  перед  Торежаном  предстал  мальчик в школьной униформе  и предлагал  школьный  учебник  историй: «Возьми  эту книгу. Она будет  твоим путеводителем в Москве, вместе  …, его ты узнаешь.  На этой  площади  пролилась  кровь  Владимира Старицкого,  Григория Отрепьева, и  других,  и ею начертаны  эти письмена». Книга осталась, а мальчик исчез, также неожиданно,  как появился. Странный учебник,  ни  года выпуска, ни перечня  редакторов  и материал  подобран хаотически,  со ссылками на  Костомарова,  Ветхий  и Новый завет. Страницы с проступающей человеческой кровью, возвещали о деяниях царей  Ассирии,  Вавилона, пророки Исая, Иезекиль, апостолы, Григорий Отрепьев, Стенька Разин, Хованский  расписались в ней  своей  кровью. От  книги  исходил  необычный   запах старины, переплёт был  покрыт архивной  пылью…. Книга завораживала  и пугала,   а  тут  ещё     арии из опер: «Князь Игорь», «Иван  Сусанин»,  «Хованщина», никогда прежде   им  не слыханных,  неотрывно  преследуют   его,  придавая  всему, что уже  свершилось, что должно  произойти  историческую правдоподобность. Всё перекрывает бас Шаляпина.  Повсюду звуки, шёпот, смех  на площади. Чуть в  стороне  проезжает  правительственный  кортеж.    Художники  сидят  на  прежнем  месте,  Рязанские школьники  стоят  у  самых  стен  Мавзолея, сменяется караул  у поста № 1,  а  Торежан  весь  во власти  видений  сменяющихся  один  за другим.
Стоя   у самых  стен  Исторического музея,  гость  столицы   тычет  ногой  древние камни  мостовой повидавших  казаков  атамана Ивана Болотникова,  панцырников  гетмана  Ходкевича…. Вдруг, мимо  прошёл Пьер Безухов, скрывая под  плащом-крылаткой  пару пистолетов. В глубине сознания он  осознаёт,  что литературный персонаж  никак не может воплотиться  в некую субстанцию  наряду с историческими героями.  А вот и сам  граф   Лев Николаевич  Толстой в сопровождение Бердяева.  Следом  за ними  Гиляровский  с рукописями  «Москва и москвичи».
Услужливая память  очевидца  этих  странных происшествий  мешает действительное  с вымыслом. Провожая бесплотную тень дяди Гиляя,  он  вспомнил, что вблизи Театральной  площади  находился трактир Тестова,  где подавались  знаменитые  на всю  Москву  расстегаи.        Но Москва уже не та, не слышно малинового звона московских колоколов. На месте храма Христа Спасителя с уникальными фресками  работы Врубеля, Васнецова – дом,  населённый  потомками  Сима.   А  на  брусчатке  Красной  площади  - дом не дом, и живёт  в нём  не  мышка-норушка,  не  лягушка-квакушка,  а  богоборец,  или  сам  Бог,  или  Сатана,  воцарившийся  на  Земле.  А  вот кто?  За ответом на этот вопрос стоит   длиннющая  очередь  из разношерстной   толпы,  ежедневно  с  пяти  утра  до шести  вечера.
Ждут  и  сегодня,  но  что  это?  Внутри Мавзолея,  что-то взорвалось  и  небольшое облако дыма  вырвалось из  дверей,  и  оттуда  милиционеры  выволокли  упорно  сопротивлявшегося  мужчину  средних  лет, не  перестававшего  выкрикивать  в  сторону  людской  толпы  советских  и  иностранных граждан: «Если  хотите - верьте  во  Христа,  если  не  можете -  верьте  в Мухаммеда,  ибо настанет день,  когда придёт  Он, Сатана,  и  вы  поверите ему, и  его  лжепророкам  уже  однажды смутившем  вас  семь  десятилетий назад, Царством  справедливости». Раздался  свисток и вслед  за  ним, хрип репродуктора: «Граждане,   прошу  разойтись». Подъехала скорая,  на мужчину  надели  смирительную  рубашку  и  затолкали  в  машину,  общими  усилиями  милиций  и  санитаров.
Толпа зевак  постепенно  рассосалось  по площади,  и  наш пилигрим,  с группой  вьетнамских  товарищей  направился  в  сторону  Боровицких  ворот  Кремля. Скоро  вокруг  него  невольно образовалась пустота. Но  он ничего  не замечает  занятый  сам  с собой.    Вопросы, вопросы  и страх за  свой  рассудок  не дают  Торежану трезво оценить  происходящее  и  он, часто,  забываясь, разговаривает  сам с собой,  обращая  на  себя  удивлённые  взгляды  прохожих: «Что  происходит?  Этого  не  может быть,  чудес не бывает.   Если  тени  прошлого  вернулись и свободно  гуляют  по площади  наряду с  живыми,  а те в свою очередь с  книжными персонажами романов  Загоскина, «Россиады» Хераскова, приходится  ожидать встречи и  с лицами давно забытых снов.   А  это  аномалия».  Устои государства летели ко всем  чертям: по улицам носились ломберные  столы.   Он устал, им   овладевает  какое-то непонятное беспокойство,  желание бежать,  спрятаться.  Почувствовав  жжение в спине,  оглянулся,  стоит  он,   Великий шаман  Западно-тюркского  хаканата,    и  сверлит  своим  взглядом   окружающих, а  за  ним  скалит зубы  чёрный  волкодав  внушительных  размеров.  Странно  было встретить  шамана   Шамси здесь,  в  центре  современного   города,   в  этой  нелепой  одежде  шамана из  восьмого  века: на голову  водружена  голова   волка  с оскаленными клыками,  а на месте глаз животного два горящих рубина,  прямо на голое тело одета  козлиная шкура с длинными  рукавами, мехом во внутрь, крашенная красной иранской охрой, с нанесенной по всей поверхности, по горизонтали, изображением солнца, луны и  семи частей небесного мира, а в самом  низу царство  Эрклика,  духа подземных гор и степей, а выше, между  небом и землёй, фигурки людей  и домашних животных. Кроме этого на этом костюме висели клыки  и когти волка, медведей и рыси, и тут и там по всей поверхности маленькие тюркские стрелы  и бронзовые фигурки  диких зверей,  а которые не поместились,  были закреплены на штанах из грубой кожи кулана и мягких ичигах. В  довершение всего этого,  на серебряном поясе висел бубен, весь  расписанный изображением  диких зверей.
Торежан  оглянулся по сторонам,  ожидая  увидеть толпу  зевак при  виде  подобного  гостя, но никто  не обращал  внимания на  старика. Появилось смутное чувство,  что  это простое  наваждение,  но Великий шаман  сделал шаг вперёд,   опираясь на   берёзовый посох с  черепом жеребёнка на конце,  и при  этом,  все железные детали  костюма  гремели  и звенели,  заглушая шаги  прохожих.  Торежан полил свою  голову из бутылки с пепси-колой,    но   видение не исчезло,  а  продолжало  двигаться  в его  сторону, не отбрасывая  тени  на  брусчатке  мостовой. Солнечные лучи,  не отражаясь  на  медных и  бронзовых предметах составляющих  компоненты костюма шамана,  соскальзывают  на мостовую,  а звон  металлических  частей  скелета  человека на рукавах  пугает  своей  реалистичностью.
В  ушах  стоит  этот  звон  бронзы  и  меди,  а  на Спасской  башне  бьют  часы,  подъехал  экскурсионный  автобус,  фарцовщики  обложили  интуристов со  всех  сторон.   Расстояние  между  нашим  героем  и  пришельцем  из  прошлого  всё  сокращалось.   Но вот взревел автобус  и понесся   прямо на  старика,    без  всяких последствий  для последнего: переезжает…, а  сквозь   него,   торопясь на  электричку, протискивается  дородная тётка  с  авоськами.   «Ну, никакого уважения  к  покойнику, и так уже    потрёпанному столетиями - Торежан,  пытается протестовать про  себя  против  этого  факта   наезда  на пешехода,   а вслух    из  него  вырывается: Вот  навязалось  мне  на  голову  доисторическое   чучело!»  Умная собака    зарычала,  не оставив  выбора  Торежану,  и  они    вместе  пошли  неспешно  в  сторону    Исторического  музея.
Заметно  парило,  от  камней  мостовой дышало  жаром. Вдруг,  из  дверей  Мавзолея   вышел  Ленин  и  окликнул  их: «Товарищи! Вы   делегаты  красного    Востока?»   Отрицательный  ответ  не охолонул  Ильича,    ему  явно  не  хватало   собеседников.
Представляете  картину:  вождь  мирового  пролетариата   и   Великий  Шаман  Тюркского  каганата,  беседующие  о  революционной   ситуаций….  «Вы  служащий   культа,  если  не  ошибаюсь?  Ну,  это  временно.  Религия,  есть  пережиток  прошлого   батенька!  Не  спорьте,  а  лучше  проштудируйте  Канта,  Гегеля,  Маркса,  ну  и  Каутского. Мы  большевики  отменили  бога, но  не Канта.  Его  «Критика  чистого  разума» - это нечто!   А  этот  Господин,  который  морочил  нам  головы,   со   дня   сотворения   мира,    никак  не  укладывался  в  материалистическую  систему  мира.  Это багаж,  который  необходимо    было  сдать   в  камеру  хранения   на  Финляндском вокзале.  Понимаю.  Вы  дорогой  товарищ  не  принимаете  в  расчёт  диалектику  марксизма.   А  напрасно….  Не  читали   Маркса?  Почитайте.  Очень  полезная  книга» -   не  на  шутку  разошёлся Ильич,  не принимая  в  расчёт  времена  доисторического  материализма.  Великий  Шаман  в  ужасе  закрыл   уши: «Что  несёт  этот  нечестивый!   Да  покарает  тебя  Тенгри!»  Но  гром  не  грянул.  Ленин  прищурился  и  заразительно   засмеялся: «Напрасный  труд.  Я  не  в  его  власти.  Поговорим  лучше о  временах  доисторического  материализма,  восьмой   век   по  грегорианскому  календарю…. В  вашем  каганате  сложилась  тяжёлая   политическая  обстановка: императорский   Китай,   Енисейские  киргизы,  уйгуры  с  востока,  наместник   Хорасана  Кутейба,  печенеги,  хазары  с  запада – взяли  в  кольцо  блокады  тюркское  государство. Войны  на  два  фронта  не  избежать.  Остаётся  что?   Или  принять  ислам  или  быть  полностью  истреблёнными   ханьцами».  Прекрасная перспектива, но она,  по-видимому,  не  устраивала служителя  культа  и он,  не  преминул  возразить: «На  всё  воля Неба…».
Они кружили  по  площади: две  бесплотные  тени и Торежан, пребывавший  в каком-то  пограничном  состояний.  Шаман  приустал. Вождь  мирового  пролетариата  предложил  отдохнуть  ему  в  Мавзолее,  пару  часиков и   никак  не принимал  отказа: «Ничего!  Ничего! А  мы    с  молодым  человеком   пройдёмся   вдоль  Кремля,  к  храму».  Старик  остался.  Ильич,  не  обращая  внимания  на   прохожих,   двинулся  в  сторону  собора.  Там,  на  паперти  храма,  сидел  юродивый  в  лохмотьях  времён  взятия  Казани,  бормоча  что-то  нечленораздельное.  Увидев  представителей  другой  эпохи,  он  поднял  покрытые   коростой  руки  и  погрозил  указательным  пальцем  в  сторону  Кремля: «Царь  Ивашка   человецы  иесты» -   и сплюнув,  дёрнулся  всем  телом,   и     забился   в  припадке  на  камнях.  Перешагнув через  него,  они  пошли  далее.  Открыли  двери храма  и  вступили из  века  двадцатого в шестнадцатое  столетие.  По  лестничным  площадкам  собора,  в  поисках   выхода,  бродили  тени  строителей  храма,  ослеплённых  по  приказу  вероломного  царя.   Глядя на  невольных  узников храма,  Ленин   прошептал  на  ухо  Торежану,  чтобы  не  обеспокоить проходившую  мимо тень  средневекового мастерового: «На Руси говорят, что на  чужом  горе  не  построишь  храма  божьего,  ан  нет! -  построили.  Стоит  как  опровержение,  как  укор,  как памятник  людской  подлости.  Только  злая  сила  способно создать  нечто  вечное,  а  добро - бесплодно».
Внизу  хлопнула  дверь,  послышалась  иностранная  речь, щелчки фотоаппаратов. По древним ступеням лестничных  маршей  поднималась новая  группа  шумных  интуристов    с  фото-   и   видеокамерами.  Стало  шумно, и потревоженные тени  строителей  собора скрылись   в тёмных углах, куда не доставали солнечные  лучи. Шестнадцатый  век отступил,  уступая  место нынешнему. Ленин, потеряв интерес к храму, предложил уйти.  Выбрались обратно  на площадь.  Там,  у  входа,   на   земле  лежал  нищий,  в  грязи,  в  лохмотьях,  а  рядом  возвышался   великолепный   храм    Василия  Блаженного.  Вождь  мирового  пролетариата,  взглянув  на часы,  махнул  рукой,  в  сторону  надвигавшейся  на  солнце  тучки: «Сейчас  двинутся  парадные  колоны,  надо  поспешить».   И тут пробили  часы  на  Спасской  башне  и  все  эти   интуристы,  художники  исчезли  с  площади.   На  трибуну  Мавзолея  взбирался   человек  в  форме  генералиссимуса.  Заиграл  духовой  оркестр.  Из  ворот  Кремля   выехал  на  белом  коне  маршал  Жуков.  Навстречу      с  докладом  Рокоссовский  на  вороном  жеребце.  Парадные  колоны  замерли.  Подковы  коней  отбивали  каждый  шаг     в  полной  тишине. Прозвучала  команда,  строй  дрогнул,    над  колонами  взметнулись  боевые  знамёна   полков,  дивизии   армии-победительницы.  Ильич  взял  под  козырёк,  а  его спутник, знакомый  с кадрами  кинохроники исторического парада  Победы, видел всё уже в другом, ракурсе, то,  что не могли зафиксировать  кинокамеры, установленные на крыше Исторического музея в далёком  тысяча девятьсот сорок  пятом году.  Шла  гвардия.  От солдат, только что завершивших страшную войну исходили  запахи весенних цветов и «Красной  Москвы»,  и  того, что  не проявлялось на плёнке – близости дома. Масса  орденов  на  солдатских  гимнастёрках.  Двадцатипятилетние  полковники.  Генеральские  погоны  на  плечах  вчерашних  пастушат.  Одну  из  колон  Второго Украинского  фронта,  возглавлял   автор   «Малой  земли»,  начальник  политотдела  восемнадцатой  армий  генерал-майор Брежнев. Солнце  играло  на золоте  орденов  и на генеральских эполетах  будущего генсека.   Шла гвардия  пропахшая порохом  прошедших боёв за Берлин, Вену, Прагу  и Будапешт.  И  так,  колона  за  колонной,  строй  за  строем.  И вот,  настал ответственный  момент, и  к  стенам  Мавзолея  полетели  знамёна  дивизии  СС: «Мёртвая  голова»,  «Адольф  Гитлер»,  «Викинг»,  «Великая  Германия».  Сотни  знамён  поверженных  полков  и  дивизии   Вермахта   на   Кремлёвской   площади.  Кругом  стоял треск от вспышек фронтовых «леек» и  кинокамер  спешивших  остановить  в  кадре  невозвратное  время,  оплачённое по самым  высоким  счетам  предъявленным   несостоявшимся  художником.
Куранты  пробили  полдень,  выглянуло  солнце  и парадные  колоны   растаяли   как   утренний  туман.  У  Мавзолея  собралась  чем-то  встревоженная  толпа.  Ленин  понимающе  кивнул  головой  и   кинулся  выручать   шамана,  оставив   нашего современника   посреди   площади,  в  состояние шока.
Оставшись один,    он пытался  найти  разумное    объяснение  происшедшем.  В  его  подсознании  автоматически   отмечалось: «По-прежнему  светит    майское  солнце.  Девочка  играет  в  классики.  Художники   сидят   за  мольбертами.  Один  за  другим  подъезжают  к  Историческому  музею  туристические  автобусы.  Было  это   или  не  было?   Наваждение  какое-то…».
Москва  всегда  удивляла иностранцев,  но  существование  в  ней  двух   миров  поставило  бы  в тупик  и   Герберта  Уэллса. До  этого  дня  мир  в    сознании  Торежана представлялся   простым  и  объяснимым.  Он  пытался  объяснить происходящее детским    увлечением  фантастикой,  которой    переболел  ещё   в  младших  классах  школы: Беляев, Хичкок, Уэллс – военные отряды  марсиан,  высадившие на улицы американских  городов. Затем, это  прошло без всяких усилий с его стороны.  Рувим  Фраерман, Паустовский, Бунин, Куприн вытеснили Стругацких. Булгаков? Это другое.
Теперь   он  был ошеломлён  увиденным зрелищем,  но это было  только  начало  одиссеи: взвыла собака, послышался  стук   топоров, звон пил.  Оглянувшись по сторонам, вскрикнул  от неожиданности,  и  пожалел,  что  пропустил момент  смены  декораций.   На  площади  возводились  виселицы  и  ставились  плахи.   Дюжий  палач   в   красной  рубахе,  пробовал  на  чурбаке  остроту   топора:  раз!  и,  надвое.  Вокруг  стрельцы  со  связанными  руками,  охраняемые   преображенцами   и  семёновцами.  В  воздухе  стоял  запах  крови,  плачь  и  стоны  умирающих  стрельцов.  Жёны,  дети  осужденных,  судейские,  просто  зеваки   толпились  по  краям   площади.  В  стороне  стояла  карета,  из  которой   наблюдал за  всем  происходящим   Пётр,   капитан   бомбардирской   роты   лейб-гвардий  Преображенского  полка.  На  эшафот  поднялся  ведомый   под   руки   преображенцами  один  из  смутьянов.  Сильные  руки  палача  сорвали  с  него  рубаху.  Морщась   от   вида  крови  залившей  всю  плаху,  стрелецкий  старшина  оттолкнул   солдат.  Поручик  подал  команду,  и  на  помощь  палачу,   поспешило   с   полдюжины  потешных.  Они  повисли  как  гроздья  на  плечах  стрельца.   Поднялась  сумятица.  Бабы   завыли.  Палач  точным     движением  ножа перерезал   сухожилия  на плече стрельца:  старшина  сник   и   покорно   упал   на   плаху.  Высоко  взметнулся  топор  и  в  полной  тишине  раздался   хруст  человеческих  костей: «Хрясть!»      И  окровавленная  голова,  отделённая  от туловища,   полетела   в  корзину,  а  дьяк  отметил  у  себя  в  книжке,  будто ведя   ревизию на  складе,  и  незаметно   кивнул  поручику,  и  унтер-офицеры  спешно кинулись   за  новой  жертвой.  Толпа  зевак  расступилась,  пропуская  воинскую  команду.   Солдаты выхватили  из   толпы  стрельцов  рыжебородого,  и  повалили  его  на землю,  не  в  силах  справиться    с  той  ненавистью в глазах  этого ярого защитника  старины  и  боярской  вольности.   Через  минуту,  другую – всё  было  кончено, толпа  отшатнулась,  увидев  отрубленную голову  с  закатившимися  белками  глаз, и  надрывно  заголосила   стрелецкая  вдова,   проклиная  судьбу,  мужа,  царевну  Софью.  В  народе  назревал новый  бунт, ярыжки  сновали  по  площади, выискивая   среди толпы простого  люда,  сочувствующих   государственным преступникам. Кто-то  закричал: «Языка ведут!» Народ  как  ветром сдуло. По площади  шёл человек закованный в кандалы и  того, на кого  он указал, хватали,  и то тут, то там  было слышно,  как  заклинание,  как приговор: «Слово и дело».
Торежана мутило  от  крови, а  Великий  шаман  был  привычен,  его  не  трогало  чужое  несчастье.  Как  ни  странно,  но   Ильич не  остался  равнодушным  к  картине   массовой  казни и, обернувшись назад, испросил  мнения  Алексей Максимовича Горького бывшего,  как  и они,  свидетелями  происходившей экзекуций: «Не  правда ли,  впечатляет?»  В  ответ, услышали изречение достойное  Макиавелли: «Что  такое   семьсот  стрельцов?  Народу  в  России,   как    песку,  черпай  - не  перечерпаешь».   Ленин  хитро  прищурился  и  подмигнул: «А  был  ли  мальчик?»  - и конец  беседы  покрыл  гомерический  хохот  духовных  вождей  пролетариата,  привёдший  в  содрогание  живых,  не  понимавших,  откуда  исходит этот шум.
Вокруг были   живые люди, а  то,  чему    был невольным  свидетелем   наш герой, всего лишь набежавшее  облако,  принёсшее  с  собой образы и тени  минувшего.  Огромный  мегаполис  готовился  встретить  третье   тысячелетие.       Небо  прочертил  реактивный самолёт.  Солнце  достигает зенита.  На  древних  камнях  нарисованы  мелом  классики.  Слышен смех детей. На ломаном русском языке  к  нему  обращается  иностранный  турист.  Предлагает  сфотографироваться   для  журнала. Он предпринимает  попытку отбиться от провокатора, показывает  на первый  же попавший на  глаза  иностранный  журнал: «Всё  понятно.  Поместите   мою  физиономию  в периодике,  с надписью в низу «Это представитель  вымирающих  от  гонореи  малых  народов СССР».  Потом  доказывай,  что  ты  не  верблюд. Не понятно? Что такое верблюд? Это  дяденька милиционер объяснит. Рот фронт». В  ход  пошли  доллары.   Сотрудник  милиций  тут,  как  тут: тычет пальцем  в  статью о незаконных  валютных  операциях.
В конце концов, ему  пришлось   прибегнуть   к  помощи  родной милиций  и   скорей  прочь  оттуда,  туда,  где ожидали  прозрачные спутники.
Наступил  полдень,  стало  заметно  припекать. Владимир  Ильич пригласил шамана  в Третьяковку.   Прохладные  залы  художественной   галереи,  гостеприимно  раскрывшие  свои  двери  перед  представителем  Западно-Тюркского   каганата, пришлись  очень  кстати.  Повеяло  прохладой и тем  необъяснимым  запахом  искусства, знакомое  всем,  кто хоть раз  в жизни  посетил  театр, музей или места, где оно создавалось: Болдино, Михайловское,  Шахматово,  Ясная Поляна….
Народу  не  так  уж   и  много: группами  и  в  одиночку  бродят  по выставочным  залам  и  подолгу  стоят,  перед  известными  по  многочисленным   репродукциям  картинами,   любители  живописи,  впервые  лицезревшие  подлинники,  испытывая   при  этом:  кто  разочарование,  кто  восторг  и  восхищение,  в  зависимости   от  темперамента  и  уровня  интеллекта.
У  картины  Перова  «Охотники  на  привале»  стоял  пожилой  дядька,  вскидывая  руки   в  направлении  одного  из  персонажей: «Кум!  Ну,  точно  он. Соврёт  и  не  признается   ведь,   шельма!  Точно  он,  сукин  сын!»  Старушка,  смотрительница   музея,   шикала  на  шумного  посетителя,  просила  не  так  громко  выражать  свои  чувства: «Товарищ! Вы стоите  перед  картиной  великого  русского  художника-передвижника,  разночинца,  человека  трудной  судьбы. Он,  уверяю вас, ожидал  от своего  труда  не таких  шумных  эмоций,   неуместных  в этом  храме  искусства».  Шумному  посетителю  пришлось  загнать  свои  чувства  в  тесные  рамки  советской  морали,  где  всё  было  отмерено  как  на  аптекарских  весах.
Этот инцидент развеселил  вождя  пролетариата,  и  он  с гордостью поведал: «Большевики, придя к власти, выбросили в народ  лозунг «Искусство в массы!» И вот, мужик пришёл не за хлебом».  Торежан явно не разделял взглядов  коммунистов и его прорвало: «По-прошествии времени, тот  суррогат,  которым потчевали  крестьянина Катковы и  Победоносцевы,  затем коммунисты,  успел пустить корни, оставив грубый  налёт.   Настоящее   эмигрировало,  сменив  гражданство, осталось непонятым,   чаще  неизвестным. Сегодня став свидетелями  простодушных  воплей современного  дикаря из  центрального нечерноземья,  вы сделали  поспешные  выводы. Не пройдёт и часа, как вас протеже  помочится  мимо унитаза,  завернёт в репродукцию картины «Джоконда»,  палку ливерной колбасы, а приехав домой  завесит «Грачами» Саврасова  дырку в обоях,  а не  из эстетических  соображений.   Стало быть,   правы  были  все  эти  Бунины,  Мережковские  считавшие, что занятие искусством удел  избранных,  а мужику,  «Конька-Горбунька»   и «Елисея»  подавай, да  генералов  на стенку,  за место образов».  Наступила длительная  пауза.  Ильич  обижено замкнулся.  В полной  тишине часы отбивали время.  Внезапно  открылась  дверь в соседнюю залу, как бы завершая спор.
Оппоненты  прошли  туда.   Ленин  остановился  посреди залы,  беспокойно  оглянулся  по  сторонам,   и  затем  решительно    направился  к  картине  «Иван  Грозный  убивает  своего  сына»,  у которой  экскурсовод «Очковая  змея»   излагала  слушателям  странную  трактовку  Репинского  шедевра:   «Это  полотно  имеет  большое  педагогическое  значение.  Я  бы  рекомендовало  репродукцию  картины  всем  учебным  заведениям,  детским  садам  и  яслям,  судебным  и  правоохранительным  органам,   тюрьмам  и   исправительно-трудовым   колониям.   Проблема  отцов   и  детей,    и  сегодня   актуальна».  Граждане,  выполнившие пятилетку  досрочно в этой области социалистического строительства,  одобрительно захлопали  ладонями и отовсюду  понеслось: «Правильно. Давно пора».
Семена  этой  передовой   педагогической мысли легли на добрую почву,  не  дослушав  конца  речи,  все  разбежались  на  поиски  шедевра   упущенного из виду  практиками  школьного  и  дошкольного  воспитания.  После  этой  лекции  не  осталось  ни  одной  копии   в  близлежащих  киосках.  А  кое-кто  обзавёлся   и  посохом     с  острым  наконечником.
В  зале  остались  только  они,   покинутые  и  сторонником  средневековой  педагогической  мысли. Откуда-то  потянуло сквозняком. Прямо из стены, чихая  и  отряхивая с себя  известковую пыль, выбрался  основоположник  советской педагогической науки, а  по  совместительству  исполняющий  обязанности царя.  Смерив презрительным взглядом, потенциальных жертв своего необузданного  нрава,  Иван IV двинулся к ним с  единственной мыслью,  которая классифицировалась в  некоторых кругах, как «гоп-стоп».   Насупив брови,  угрожая  кинжалом,  он задал   положенный   по  этикету  царям   вопросы: «Живота  али  смерти?  Смерды?  Служивые  людишки?  Крещёные   татары?  Сказывай  ты,  плешивый  дьяк!»   Ильич  заметно  смутился.  Ниспровергатель  царей   вот-вот  готов  был  хлопнуться  на пол,  и  просить «живота». Но вовремя вспомнил, что он потомственный  дворянин   и  титулярный  советник и набравшись  решимости  произнёс:  «Смею  вам  напомнить,  батенька.   В  холопы  не  нанимался. А  как  член  РСДРП,  требую  в  ультимативном  порядке  отречения  и  передачи  власти  Советам  рабочих  и  солдатских  депутатов». Услышав это,  грозный  царь  обезумел: «Отречения?  Малюта!  На  дыбу  ворога!» - и,  не  дожидаясь верного  опричника,  кинулся на  оторопевшего Ленина.   Выручили   вождя   мирового  пролетариата  Николай  Михайлович Карамзин  и  Сергей  Соловьёв,  оказавшиеся  поблизости,   они  пригрозили  царю  переписать IV том историй  государства  Российского.  Рюрикович  успокоился:  перестал  бузить  и  буянить,  только  сквернословил  как  заправский   урка  с  Таганки.  Вскоре  подошёл  на  шум  и  митрополит  Московский,  Белая  и  Малая  Руси.  Тиран  вырвался  и  к  нему: «Я  царь?!»   Наступила  тишина.  Слышно  только,  как  из соседней  залы   подкрадывается  Эдвард  Радзинский,   специалист  по  царям   и  их   психическим    отклонениям.  Владыка  отвернулся   и    с  горечью  произнёс: «Царя  не  вижу!» -  и  пошёл  прочь.  Проходя  мимо  Радзинского,  схватил  его за  чуб  и  тряхнул   старческой   рукой.  И    на   наших  глазах  и  на   глазах  изумлённого  Радзинского  глава   Русской   церкви   растаял  в  воздухе,  рассыпав  клок  волос  телеведущего.
Оставшиеся разделились  на  два  лагеря. Политическая  обстановка  накалилась и нашу троицу попросили  удалиться: царственная  особа  ругалась  по  фене  и  грозилась  нарушить  Уголовный  кодекс  РФССР.  Торежана.  воспитанника  улиц,  это  не  устраивало.  Вождя  мирового  пролетариата,  юриста  по  образованию,   подавно.  Что  касается   «служителя  культа»,  он  не  до  конца  понимал      последствий  оного  нарушения.  Пришлось  силой   тащить  его      на  свежий  воздух.
За  всеми  перипетиями,  они  не  заметили,  как  наступил  вечер.  У  памятника  первопечатнику  Ивану  Фёдорову  шумели  старшеклассники. У них  впереди  выпускные  экзамены  и  тысячи  неоткрытых островов  за  порогом  школы.  О  чём-то  шепчутся  мальчик  с  девочкой.  Случайным  спутникам  не  до  них.  Они  торопятся  на  представление  балета  «Жар-птица» Стравинского.
У  подъезда  Большого    собралась вся  театральная  Москва  начала  двадцатого  века.  Сергей  Дягилев,  окружённый   толпой  поклонников,   чувствует  себя,   по  меньшей  мере,   императором  Наполеоном  после   Аустерлица.  Поминутно  стряхивая  с его  пиджака невидимую  пыль,  за  ним семенила  ногами  очередная  дежурная тень  и бесновалась,  от близости  со знаменитостью: «Его  «Русские  сезоны» в  Париже  и  в  конце  этого  века  не  утратили  своего  блеска.  Это  был   последний  всплеск  творческих  идей  и  талантов  дворянской  культуры:  Анна  Павлова,  Игорь  Стравинский,  Александр  Бенуа  и  Париж   пал!  Пал!  Слышите  господа!  Пала  столица  мира!»
Отстранив  от  себя  бесноватого,  Ильич  попытался  завести  разговор  с  кем-нибудь  из  представителей  русской культуры,  но  их  сторонились,  отводили  взгляд   и  шипели  в  спину: «Русская  интеллигенция  не  приняла  вашу «революцию»  и  предпочла  добровольное   изгнание,   как бы тяжелы  не были ступеньки  чужого крыльца…, Россия когда-нибудь нас  поймёт». Назревал  скандал.  Из  толпы  отделился   художник  Бенуа  и  обратился  к  нам: «Господа!  Я  прошу  вас  избавить  нас  от  вашего  присутствия».
Торежан  со своей стороны  пытался  отвлечь  Ленина  от нежелательных контактов  с враждебно настроенной театральной публикой,  заведя  с ним беседу  обо всём  и  ни о  чём: «Оставьте их в  покое Владимир  Ильич. Мы   здесь  чужие,  в  этом  храме  Мельпомены.  Здесь  всё  дышит  искусством,  даже  гардеробная.  И  лимонад   какой-то  особенный.  Официант  и  тот  имеет  царственную  осанку. Какой  типаж!  Не  он  ли  изображён  на  картине   «Прогулка  короля»  кисти  художника   Бенуа?» -  «Всё  может  быть.    Нашёл же Суриков   стрельцов,  среди  могильщиков  Московских  кладбищ». – «Согласитесь, Ильич.  Всё-таки, прав Александр Бенуа,  заявивший как  непреложную  истину: «Искусство  ради искусства!»  Его  нельзя  заменить  этикетками  на  изделиях  пищевой  промышленности,  лозунгами  и  плакатами   на  стенах  деревенских  клубов».  Ильич   не  был   согласен,  а   шаман  вообще не  понимал  о  чём  речь.  Владимир   Ильич  вспомнил  о  поэтическом  кружке  Николая  Гумилёва,  где  он  учил   рабочих  александрийскому  гекзаметру: «Отдельные представители русской культуры  поддержали начинания Горького  и Луначарского и несли знания в народ,  веря в его творческие силы. Пусть даже  выдвигая фантастические  задачи  на  тот момент». -   «Как, например, воспитать тысячу пролетарских  классиков мировой  литературы - неожиданно для самого себя, зло  съязвил  наследник  Алаша, и, не остановившись на этом,  продолжил: И  его, Гумилёва,   расстреляли   те же   рабочие».  Ленин,  будто не слыша  Торежана, вспоминал отдельные факты,  являющимися, скорее исключениями, чем поворотным событием: «Из-за  границы  вернулись  Алексей  Толстой,  Куприн,  Цветаева».  Из чисто хулиганских  побуждений,  не иначе,  потомок рода Байдаулет посыпал  соли  на  открытые душевные раны  вождя: «Двое    из  них  плохо  кончили.  А Марк  Шагал,  Сергей  Рахманинов,  Бунин,   Шмелёв,  Зайцев,  Мережковские  и    многие-многие  другие,   уехали».  У него было огромное  желание добавить  ещё пару значительных имён, но  Ленин  замкнулся.  Шаман   неодобрительно  покачал  головой.  Чувствую,  что  зарвался,  Торежан  продолжал  гнуть свою  линию,  не  считаясь  с  почтенным  возрастом   оппонента:   «Классовая  борьба  затрагивает  все  стороны  жизни  общества.  Но  теперь, всем  стало  понятно,  что  большевизм  теряет  свои   позиции    и  Мавзолей  на  Красной  площади  станет  последним  его  бастионом». Последние  слова  буквально кричу  в пустоту, собеседники  покинули театр.
Выйдя  из театра,  они    пошли в  направлении Москвы-реки.  Устав  от  впечатлений   сегодняшнего  дня  и  от  самого  себя,  Торежан  побежал  догонять   их.   Они   молчали,  люди  разной  эпохи,   не  принимавшие  реалии  этого  времени.
На  набережной   Москвы-реки  тускло  горели  фонари.  Бродили   парочки.  Прогулочные   теплоходы   шли,   сверкая праздничными  огнями.  Хотелось   праздника:  музыки,  цыган  и  вниз  по  Волге  на  какой-нибудь   «Ласточке».  Но  осталось  последнее  дело  в  Москве.  Нужно  идти.
   
                   Глава VII.  Красный  рассвет.
  
  Ещё издали  при  подходе  к  дому  НКВД,  Торежан  почувствовал  холод   сырых  подвалов.  Было  жутковато.  Здание   на  Лубянке   подавляло     своей  мрачной   громадой,   нависая     над  половиной  проезжей  части  улицы.  А по  тротуару  бродили  тени  палачей  и  их  жертв.  Ленин  поморщился   и  сделал  вид,  что  не  понимает   ничего. Торежан  остановившись при  виде  огромного человеческого  несчастия,  смалодушничал  и  хотел  уже  бежать  оттуда.  Но  вовремя  опомнился  и  подумал  про  себя: «Как  много  их!   А  им то нужен   комиссар  конного полка    Второй  Туркестанской   кавалерийской  дивизий,  член  правительства.  Где  же  он?»  И  тут к   ним   подошёл  один  из  осужденных:  «Товарищи!  Вы,  по  какой  статье  проходите?  Немецкие  шпионы? Хотя,  какая  разница!  Мы  все  являемся  врагами  народа». 
 Это    казалось   было  правдой,  так  как  повсюду  ходили  бывшие  люди,  чьи-  то  отцы,  деды  с  приговорами  на  руках.
Торежан  и  его  спутники,  бродили  среди  теней, а фонари  отбрасывали  холодный   тусклый  свет  на  их  бескровные   силуэты,  одинаковые,  неузнаваемые,  с  безличным  лагерным  номером   вместо   лица.  
  Из-за  угла  дома, навстречу им,  посреди  тротуара шёл  татарский  общественный  деятель  Галимджан  Ибрагимов,  волоча  за  собой  трибуну,  откуда и  увели    на  расстрел. Остановив  нас,  он  сказал,  не  сдерживая  скупых  мужских  слёз: «Сегодня, у  стены  внутренней   тюрьмы  НКВД,  расстреляли  Алихана  Букейханова,   накрыв     голову,  синим  тюркским  знаменем». 
 Не успел  он  это  договорить,  как  пал  на  камни  мостовой,  от  удара  мощного    кулака,  замнаркома  Фриновского,  в  ярости  топтавшего  бестелесную  тень: «Я  вырву  султангалиевщину  с  корнем,  а  бывшего   коммуниста  Султан-Галиева,  пущу  на  корм  земляным  червям!»  
  Несчастный  воззвал  о  помощи,    к  нему  на  помощь  кинулся  Торежан,    когда  он  дотронулся  до  них,  то  они,  тень  жертвы  и  палача,  растаяли  в  призрачном  воздухе  ночи.
Их  не  стало. Лишь  другие  участники  этого  мрачного  спектакля,  продолжали  свой  бесконечный  и  долгий  путь,  каждый,  на    уготованную  лично  ему  Голгофу,  с  приговором  выездной  тройки  на  руках. 
Когда  пилигримы  достигли  главного  подъезда  Дома  НКВД,  раздался  всё  нарастающий  гул  голосов. Тени    «врагов  народа»  насторожились  и  испуганно  сжались  в  комок:   в  их сторону  двигалась  разнузданная  толпа  демонстрантов,  скандирующая   заученные   на  партсобраниях  лозунги.  В  руках  у  демонстрантов транспаранты,  призывающие  органы  НКВД   выявлять  и  беспощадно  карать  врагов  народа   в  армии,  в  народном  хозяйстве,  в  партийном  аппарате: «Смерть  немецким  шпионам!»,  «Мы  требуем   высшей   меры  социальной  защиты   для  пособников  мирового  империализма»,  «Органы  НКВД  карающий   меч  партии».
Жертвы  режима  вросли  в  серый  камень   дома  НКВД.  Заводские  парни  и  фабричные  девчонки,  потерявшие     человеческий   облик  в  этой  безликой  массе  демонстрантов,   коллективно  выражали  свою  готовность   расписаться под  приговором  суда и собственноручно привести  приговор  в исполнение. За  всем  этим  наблюдал  из окон своего кабинета «Маленький джигит», а беснующаяся толпа, вскинув руки,  приветствовала  первого чекиста. И тут,  щупленькая  девушка в юнгштурмовке,  взобралась на парапет  и  изо  всех  сил,  перекрывая шум  толпы,  закричала:  «Товарищ  Ежов! Мы требуем высшей меры  социальной  защиты  в  отношении  врага народа, бывшего наркома  братской   Казахской  Республики  Молдажанова». Рядом парнишка с значком «Ворошиловский стрелок» на косоворотке, потрясая газетой «Правда», где были напечатаны стихи Джамбула, с силой и продыхом бросил в толпу суровые слова казахского акына:
Попались в капканы кровавые псы,
Кто волка лютей и хитрее лисы,
Кто яды смертельные сеял вокруг,
Чья кровь холодна, как у серых гадюк…
Презренная падаль, гниющая мразь!
Зараза от них, как от трупов, лилась.
С собакой сравнить их, злодеев лихих?
Собака, завыв, отшатнется от них…
Сравнить со змеею предателей злых?
Змея, зашипев, отречется от них…
Ни с чем не сравнить их, кровавых наймитов,
Фашистских ублюдков, убийц и бандитов.
Скорей эту черную сволочь казнить.
И чумные трупы, как падаль, зарыть!..
Кто-то  пытается  устыдить товарищей: «Одумайтесь! Вы же не убийцы?  Боже мой! Это конец! Это шизофрения!»          Трудно  обмануть  одного  человека,  но  толпа  есть   толпа.   Как   оценка  всему  происходящему  послышался  ровный,  спокойный    с  картавиной,  голос  Ильича: «И таков  конец  всех  революций,  гибнут  в  первую  очередь   апологеты  идеи   «Свободы,  равенства  и  братства»».  У Торежана чешутся руки, хочется  доделать то,  что не довела  до конца  Фани Каплан.
В глубине души он понимает,  что  не  в  его  власти  судьба  людей, пусть  даже  бесплотных  теней  прошлого.   Убить  или покалечить  кого-нибудь  на этих  страницах  это  в моей  компетенций.  Толька  как  я  этим воспользуюсь?  Трудный  вопрос.
Они ушли,  оставив  позади себя  беснующуюся  толпу,  таких  же  призраков  прошлого,  как  и  приговорённые.  А  город  жил! Жил  своей  жизнью,  где  не  было  места  ни  палачам,  ни  их  жертвам.  По  ночным  улицам  торопились  на  свидание  молодые  москвичи,  старики  сидели  на  дворовых  лавочках,  детвора  готовилась  ко  сну.  Москва  жила  по  законам  диалектики  марксизма,   кроме  Тверской.
На  Воробьёвых  горах Торежан  расстался     со  своими  спутниками:  они  вернулись  назад,  в   прошлое,   чтобы  не  нарушать  хода  историй.  Он  остался один,  на  том  месте,  где   Наполеон  ждал  депутацию  москвичей  с  ключами  от  города.  Никого!  Хотя  он предчувствовал,  что  сейчас    начнётся  то,   что  явилось  к  нему  во сне,  как   зов  крови.
Земля  дрожит.    Показалась   ордынская   конница,  скрываясь   от  посторонних  покровом  ночи.  Слышен  скрип  телег,  ржание  лошадей,  рёв  верблюдов.  Началось!  Город  беззащитен. Тучи  стрел   устремились  вниз  в   поисках  живой  цели,  а  по  улицам  неслись  ночные  такси,  дремали  регулировщики  в  своих  будках. Сверкнули   мечи:  плачет  младенец,  женщина  зовёт на  помощь,  а  на   склоне  горы  разбили   шатёр  для  Тохтамыш-хана,  властителя  Сыгнака  и  Сарайчика.
Дмитрий  Донской  бежал  на  север,  оставив  отчину  на  попов.  Город  горит.  Пылают  деревушки  по  всей  округе.  Бьют  в  набат   по  всем  монастырям. Огромный  полон,  двинулся  в  низовья  Волги.  Отряды   степняков заняли  предместье.  Церкви  переполнены  ищущими  защиты  горожанами:  тамга  Великого  хана  на  вратах храмов  сдерживает  сарбазов.  Всюду  насилие,  боль, кровь….  От  Боровицких ворот Московского  Кремля  идёт  процессия  попов  во главе  с  владыкой,  митрополитом Владимирским, с  хоругвями.
Кругом  носятся воинские ополчения  разных  племён Белой  и  Золотой  орды.   Торежан шепчет  в  полном  отчаянии: «Почему я?» Какая-то  непонятная сила  стерло границы   времени, выбрав  его  очевидцем  прошлых событий  сохранившихся  в окружавшем  нас воздухе, воде, в камне  Кремля. История  как  заигранная  пластинка повторялась, согласно частям  и  параграфам  книги.   Низость  и  предательство,  и отдельные,  но бесполезные попытки героически отстоять город,  без воевод  и ратных людей – это  можно  было  отнести   и  к  историй  Вавилона,  Иерусалима,  Рима и  Константинополя.  На улицах  льётся  та  же кровь,  те  же  крики  умирающих,  взывающих о  помощи  и  Торежан  не  выдержав  напряжения,  кричит: «Довольно!»   Я решаюсь закончить его мучения и стираю последние следы нашествия, вывожу на чистом листе бумаги:  «Наступает  рассвет. Тени   исчезают  среди  дымки  утреннего  тумана.  Город  жив:   спит  в  своей  будке  регулировщик, к  остановке  подошёл   автобус,  бьют  куранты  на  Спасской   башне. Наступила   пора  прощания.  Сегодня   уезжаю,  чтобы  вернуться  сюда,  когда-нибудь».
Глава VIII.
Одинокая  могила.
Ночью  на  аулы  рода  уак  налетел  враг.  Мужчины,  старики,  женщины,  дрались    с  ожесточением,  спасая  себя,  род,  племя.  Костры   горели  по  всему  горизонту, освещая  поле  битвы.   Утром  пошёл  дождь,  враг  ушёл  зализывать  свои  раны,  скот  разбежался.  По  оставленным   врагом   трупам,  опознали  соседей: мстили  соплеменникам  шамана,  за  прошлые  обиды.   Хорошие  пастбища,  тучный  скот принесли  людям  вместо  радости  беду…  и  снова   кровь….   Половина  воинов  племени  полегло  в  ночном  бою. Вокруг  аулы  враждебно  настроенных  родов.  Племени  грозит  полное  истребление.   Старейшины  рода уак,  аксакалы  Малтабар  и Щегыртке  держали совет с батыром  Булантаем  и  порешили откочевать  в  труднодоступные  долины    Алтая,  под  руку  Отюкенского  властителя  Инель-хакана.  На  защиту  Согэ-хана  никто  уже не  надеялся: со  смертью  шамана,  он  оставался,   глух  к  словам   и  просьбам   его  сородичей. Кочевье  опустело, посреди  ровной   степи   высилась   осиротевшая  могила  шамана.
Конец первой  части  романа.
Турсынгазы
Сот. 87076531425

Республика  Казахстан  ВКОгород  Семей   улица  Сатпаева  19Турсындом.  телефон  549614Тюркиада.Историко-социальный сатирический роман.(Повесть  о  жизни оппозиционера)План  романа:  Тюркиада.Часть I Корабль  дураков.Глава  I  Великий  шаман.Глава  II Блуждающая  звезда.Глава  III   Корабль  дураков.Глава  IV  Согэ-хан. Глава  V Акбала.Глава VI   Московский  гость.Глава  VII Красный  рассвет.Глава VIII      Одинокая  могила.Часть II Крушение  СССРГлава I Кюль-тегин.Глава  II  Гоблины.Глава III  Царевич  Чжен.Глава IV    Троянский  конь.Часть III Оппозиционер.Глава I Кутейба.Глава  II   Возвращение  на  Итаку.Глава III    Капаган-хан.Глава  IV   Хамелеон. (Флаги  над городом).Часть   IV Талаская  битва  129год от хиджры.Глава  I  Камбар.Глава II  Казахстан  2030.
Дорогой современник! Я   расскажу  тебе  занимательную   историю  моего рода, возможно и  правдивую,  но сразу  хочу предупредить, что здесь  больше  вымысла и ироний, чем исторических фактов, о чём заявляю прямо,   не   желая  прослыть лгуном.В казахском варианте племя хаомаваргов названо камбар, этому причиной не только внешнее сходство двух терминов. Этноним хаомаварг этимологизируется как «варящий хаому» или «хаома-волк». Хаома  напиток (вещество), использовавшееся скифами для получения измененного состояния сознания (ИСС), характерного, прежде всего, для шаманов. Имя Камбар этимологизировалось казахскими исследователями эпоса еще в советское время как «Қам-бөрі», т.е «Шаман-волк». Действительно, в фольклорном образе Камбара много черт, связанных с шаманством и музыкой, он представляет переходный тип между шаманом и воином.     Казахский род уак считает Камбара своим первопредком, т.е. на каком-то этапе истории это имя могло являться этнонимом. Его древность подтверждается индийским эпосом «Ригведа», зафиксированным на рубеже 2-1 тыс. до н.э. В этом сборнике среди знаменитых героев даса упоминается Шамбара. По реконструкции С. Кондыбая  извечные враги ариев – даса – являются прототюрками, а имя Шамбара может читаться в исходном варианте как Камбар (закономерность смены ш/с/к).Но прежде чем начать,  несколько  слов о моём  четвероногом друге, который вот уже   две недели  не  разносит  мой двор, не будит меня по утрам своей вознёй  на  ступеньках крыльца,  не грызёт мои сапоги,  когда выхожу  на свежий  воздух….   В моей книге ты занял бы достойное место….  Я  всегда  буду  помнить,  как   ты  встречал меня  у калитки, все эти  три первых  месяца своей жизни.  Сейчас я  остался один на один с белыми листами бумаги, надо писать…, а за окном уже зима,  выпал первый снег….

Часть I.Глава I.Великий  шаман.
  Кутейба ибн  Муслим,  наместник  Хорасана осадил  и  взял  Балх.   Это  произошло  в  правление  лучезарного  Согэ-хана,  сына вождя сары-тюркешей  Уш-елыка,  из рода Ашина.    А следом  явилась  новая звезда,  неведомая  и  незваная  гостья  в  Великом  кочевье, затмившая собой  Железный Казык,  смутившая  слабых,  а  в сильных  поселив  дух  неповиновения.   Так  началась  смута  и  народ  перестал  чтить своих  вождей,  а дети своих  родителей,  и  выпали  «десять стрел»  из  колчана  Повелителя  тюрков,  и   в  то время  как  дулу  остались  верны   престолу,  нушиби  возжелав  стать  выше  остальных  племён и родов  поставил над  собой  хаханом  Чжена,  брата  покойного  кагана  Уш-елыка,   родного дядю  нынешнего  Правителя.  И  тогда  Согэ-хан  предал  огню и  мечу  роды  дулу,  а   изменник  Чжен  бежал  от  праведного  гнева  дулу  к кок-тюркам,  чтобы   склонить голову к  стремени   могущественного  Капаган-хакана.       В  одну  из ночей,  Кучулук,  сын и  наследник  хакана, совершил  набег  с  печенегами  на  летнюю  ставку  Согэ-хана,  но  был  отбит  и  бежал  на  Итиль, к хазарам.     Не  успела  улечься пыль под  копытами  коней  беглеца,  пришёл  караван  купцов-согдов,  побывавший  за Великой   Стеной, у табгачей  в Чаньани,  где  они  разминулись с Эрен-Улугом,  послом   кыргызского  манапа  Барс-бека   направляющегося  с дарами ко двору Сына  Неба. Купцы  при тайной встрече с Согэ-ханом, сообщили  ему, что Барс-бек  самовольно принял титул кагана и собрал восемь туменов  войска  в  своих  кочевьях,   с которыми  покорил динлинов,  а затем перебил послов  Капаган-хана посланных  к нему, чтобы напомнить  ему, что он всего лишь  табунщик рода Ашина.         Эта весть всколыхнула  всю  степь: во все концы хаканата  помчались гонцы,  предупреждая  аулы  о возможном набеге киргизов.    В горах  и  на равнине  горели  сторожевые  костры,   а при ставке  хакана,  Зороастрийские маги  в  остроконечных  колпаках со звёздами,  изгнанные  из  Исфагана ревнителем новой веры Кутейбой ибн Муслимом, искали в  древних глиняных  таблицах  упоминание  или  предсказание о  таинственной  звезде. Свет  этой  далёкой звезды  посеял  страх.  С нею связывали появление   чужеземцев в  степи,   рассказывающих    о человеке  по  имени  Мохамед,  вышедшем из глубин пустыни,  где даже воздух дымится, а  вода кипит  в редких источниках.   Змея   измены  вползала  вместе  с пришельцами  в  шатры   степной  знати.   Беки  избегали  пристального  взгляда Повелителя.    Ропот  черни,  незаметно перерастал в  бунт. Хазары  пасли  свои  табуны  на  землях  хаканата. И    хакан   призвал,   к себе,   Великого шамана Шамси, из рода уак: надвигались  события,   исход  которых решал  судьбу  хаканата.В конце  месяца   Наурыз,   после долгой зимы, когда  сошёл  последний  снег,   в  урочище  Буланте  явился  шаман  Шамси,  совершить  камлание,   чтобы  испросить у  Тенгри дальнейшие  тайные  пути  кочевий,  которые  помогут  сохранить род  Ашина от  опасностей,   грозящих  от подступающих  с разных концов врагов.  Услышав эту  весть, вся  степь  снялась в один день  и в три  конных перехода  оказалась  в означенном  месте.  Собрались   степные   роды  Великого союза  племён  на военный совет, где  предстояло  решить  не только обычные  вопросы  направления   летних  и  осенних  кочевий. Но главный  вопрос - это     союз с Согдианой  и  совместный    отпор  наместнику  Хорасана, Кутейбе,  поднявшего свой меч на шанырак тюрков.  Западный Каганат вступал  в полосу долгого  и  тяжёлого  противоборства с новой  угрозой исходящей из глубин бескрайних  пустынь. За всю долгую историю Хаганата,  впервые  приходилось  защищаться, созывать ополчение, где стар  и млад, опоясались  мечами,  чтобы враг  не осквернил  могилы  предков, не надругался  над верой отцов. И  сегодня, первые среди первых, заседали  в  белом шатре кагана, решая вопросы будущего  страны  тюрков.   Но прежде  чем  скажут  своё слово беки,  предстояло по обычаю предков камлание.Войлочный народ  ждал  повеления Тенгри из уст очередного  избранника  Неба, тревожась за будущее, за  детей, скот, традиции  и обычаи прадедов, которых  держалась основная  масса простого люда, в отличие  от родовых  старшин меняющим  своих  богов по  собственной воле  или  по воле  сильного.На вольном весеннем ветре  волновались  голубые знамёна Левого  и  Правого крыла тюркской  конницы,  взяв  в живое,  трепещущее  кольцо  искусственный  холм, где   под балдахином,  воссел на  троне Повелитель  Востока и Запада.   Войны личной охраны расположились  по сторонам  холма  на конях, обнажив мечи. Беки,  потеснив чернь,  устроились  поблизости от ставки хакана, пользуясь  своим наследственным  правом,  находиться в седле в присутствии  Повелителя.  Женщины в белых кемишеках  скромно устроились в стороне,  у редких кустов шиповника,  где  кое-где на ветвях торчали  сморщенные прошлогодние ягоды.   Мальчишки, не обращая внимания  на  шикание  старших, носились вдоль и поперёк  урочища,  ловко ускользая  от ногаек спесивых  властителей из худородной  знати. Изредка, то  тут, то там, в многотысячной  толпе простого люда, мелькали  высокие шапки дервишей-шпионов покрытых   пылью  и грязью дорог  Хорасана и Аравии,  Согдианы и Византии. Народ  волновался  в ожидание начала  камлания.  Только двоих   из всей многотысячной   толпы, не  волновало холодная  сталь дамасских  мечей:  Акбала,  токал старика  Шамси, против  своей  воли   выданная замуж,   сегодня  впервые  встретилась с бывшим  женихом   Жерынче.   Молодые  люди  скрылись  от  глаз  злоречивой  байбище  в  берёзовой колке, где  только начала зарождаться  жизнь после   долгой  зимы.  Лик Тенгри насупился,  Умай-апа  из сострадания к несчастным  укрыла  их от посторонних  глаз, лёгким облачком  тумана, устремившегося  к  набежавшей  на  солнце  грозовой  туче.  Грянул гром, ударил  в  священный  бубен  Великий  шаман. И   сотни  тысяч  кибиток  приминая  прошлогодний ковыль,  образовали  огромный  круг. На  середину  вышел в шкуре  медведя  Великий  шаман  Шамси, чтобы   говорить    с  самим  Тенгри,  создателем  огня  и  воды,   Белого  Волка  и  его   потомков,   живущих  ныне в  войлочных  жилищах. Наступила  тишина,  умолкли  птица и зверь, а за  Великой  Стеной Сын  Неба  застыл  в  своём  дворце,  ожидая конца камлания.  Сегодня  решалась судьба  тюркских племён,   пасть  им  от  дамасской  стали  или  от  железных  стрел  танцев,  выпущенных  из самострелов  поражающих  сразу  три ряда воинов.  Род, некогда  выведенный  вождём  Ашина  из  пещер  Тянь-Шаня  и  вознесённый  высоко над другими племенами Десяти стрел  Бумын-хаканом,  ждал  ответа, и  с тоской  вглядывался  в  сумрачное  небо,  но  всё  напрасно: грозовые  облака  закрыли лик  Тенгри.День был  ненастный:  старики  кутались в  одеяния  из плохо  обработанных звериных  шкур, прицепив   поверх  них  на  гнилых поясах  украшенных  металлическими  бляхами, с изображением  фигурок зверей  и растительным  орнаментом, как   свидетельство того, что они   свободные  кара-будун  -   тупые  заржавленные  мечи.  Каждый   мужчина  способный  носить  оружие,  ставший  на целую  голову  выше  колеса  кибитки, явился    вооружённым.   Батыры  родов  ревниво  считали и снова пересчитывали мечи,  свои и чужие.   Количество мечей  утверждало силу и авторитет родов, и её вождей на Совете, и  при дележе военной  добычи, и распределения  пастбищ.   Только  женщины   и дети   выпадали  из учёта  и  поэтому держались  особняком,  лишённые  права  голоса,   как  и  сегодня  молча  теснясь  к  краю  круга.Пошёл  дождь.  Ветер задувал струи  воды  под  балдахин,  Повелитель тюрков, зябко поёжившись,  сделал  знак беку личной  охраны, чтобы  поторопил  шамана. За  прошедшие  два  столетия     правления  над  народом  войлочных  домов,  прямые  потомки   Ашина, поднялись  так  высоко  над  людьми,  что считали  себя  равными  Тенгри,  и нередко  вмешивались  в  предначертание  небес.  И к  центру круга,   вздымая  высоко  над  головой  бунчук  Великого хакана,  направился   «голос» Повелителя.Ветер гулял  над  голой,  безлесной  равниной  сметая  прошлогодний  сор  вместе  с  остатками  снега. Тысячи глаз были устремлены в центр  круга, где  шаман беседовал с Тенгри.   Духи Земли и Воды, при  этом   незримо присутствовали среди смертных, подслушивая  их  тайные мысли,  о  чём  затем доносили посреднику  Неба. Ветер  усилился,  тучи  раздвинулись,  открыв лик  Тенгри, пославшего своих  вестников на землю. Это  был  знак.  Великий  шаман,  потрясая священным бубном, закружился  в   круговом  диком  танце, а  затем бросился  на землю,  растянувшись на  весь рост.  Толпа отшатнулась.  Старики,  не один  десяток  лет проведшие  в  походном  седле,  страшились  колючих  глаз   всесильного  шамана,  боясь навлечь беспричинный  гнев его  на своих сородичей  и  на  скот, дававший  им  кров  и  пропитание. Люди  знали,  что и  прямые потомки  Белого Волка,  из рода Ашина,   не  решаются усомниться  в силе  шамана,  в  его  власти  над  духами  дня  и  ночи.Вдруг раздался крик.  Ужас  объял  душами  простых  пастухов. Шаман Шамси  подскочил  высоко  в воздух  и  воздел  руки  к Небу, и  откуда то  из   его  бренной  плоти,  где  обитала душа,   раздался голос,     пугающий   своей  непонятно  откуда  взявшейся  силой  убеждения,   что   только  он  имеет  право  говорить  с  Тенгри,  только  он  знает  начало  и  конец  каждого,  и   только  он    может  вернуть  к  жизни   ушедшего  в  Страну  Духов.     При  последних  словах внутриутробного голоса  сверкнула  молния  и  в  небе  прогремел  гром.Затем всё  вдруг  замерло, не стало слышно  звука Священного бубна.  Дождь усилился,  под  ногами хлюпала  грязь.  Посохом, очертив  круг в воздухе, Посредник Повелителя  духов остановился, бросив бубен к ногам: «Люди! Сегодня  я  заглянул  в  будущее – и,  вскинув руки  к небу, торопливо прошептал  то, что должно было быть услышанным  только   Великим Духом: О Тенгри!  Корабль  уже  в  пути.  Он  там…» -   и   рухнул  замертво.Налетел  ветер, унося последнее   дыхание  шамана  к свинцовым облакам,  за которыми скрывался  лик Вечности.  А на голой, сырой земле лежал труп,  того,  кто минуту назад внушал страх  людям,  повелевал  Духами гор, лесов, воды,  а теперь сам  стал  частью того непонятного, страшного, что  внушало ужас  в долгие  ночи.Никто  не сдвинулся, никто  не притронулся  к  мёртвому телу: и   мёртвый, он   вызывал    в  людях   суеверный  ужас.   А между тем,  день пришёл  к своему завершению. Все разошлись и вместе с людьми, трусливо сбежали  с поля и  сородичи шамана.  Всю ночь,  посреди  голой степи,  пролежал  одинокий труп  старика, облепленный весенней грязью, а под  самое утро, люди видели на одном из холмов, серую тень, бродившую по  кругу,  в центре  которого лежало бездыханное  тело Великого шамана. Они шептались между  собой, что душа отделилась от тела, но не может  отойти далеко от него,  вот и ходит по кругу.В каждой юрте,  где не умолкал  пир жизни и в тех,  где  гулял холодный ветер, где  смерть встречали  с облегчением,  как избавление, где новорожденного встречали как лишний  рот,  всех  волновали  одни  те же вопросы: «Кто   там? Какой корабль  в пути?»Этого     никто   не   узнает: старый   шаман,       завершив    свой земной   путь, продолжил  беседу  с   Тенгри  в  кибитке  Великого Кочевья.Душа старика успокоилась  на одинокой  звезде,  откуда  с укором  смотрела  на  собственный  труп,   лежавший      на  грязной  затоптанной  земле. Его давно   растерзали   бы дикие  звери, если бы  не преданный   пёс  Таймас, который  возлёг  возле бездыханного тела хозяина,  уткнувшись носом  в его неподвижные  руки  взрастившие  и вскормившие  этого  огромного  волкодава.  А  вокруг стояла  немая  тишина: всё  живое  прислушивалось  к ночи,  в  ожидание  продолжения  разговора  Вечного Неба  и посредника.  Напрасно.  Прошлой ночью открылись врата другого  мира…, проводить  в который  было священной  обязанностью  сородичей.   Но  страх  и ненависть  к  старику  жила  в каждом  человеке  и  не  нашлось никого  во  всём  кочевье,  кто  всплакнул  бы,  пролил  скупую мужскую  слезу.   На  всём  белом  свете,  единственная  слеза по  нему,  пролилась  из  глаз    сурового  четвероного друга.  И  душа Великого  шамана Шамси  ступила  в  отворённые  двери  сопровождаемая  воем  чёрного  пса.  С  Земли не видно  той  звезды,  где разбила  свой шатёр  бессмертная  душа  старика. Она, то  приближается к  Земле,  то  отдаляется,  возвращаясь  через каждые  пятьдесят  земных лет.  Знают её  на земле,  как  звезду Дагонов.  Когда  это происходит,  душа Великого шамана возвращается  на  старые кочевья, чтобы  помочь своим  потомкам  в  тяжёлые  годы  джута  или  в  дни  решающие  для рода  Уак.Вот   так  закончилась  одна  история,  чтобы  найти   продолжение   через  тьму  веков, а так  как  в  моём романе границы времени размыты,  мы легко  и  неожиданно переносимся из восьмого века  в двадцатый, умоляю! следите  за  развитием  сюжетной линий.   Пусть никого не удивляет необычная композиция глав, где возможно я предупрежу  о смене  времени, где  забуду – не судите.  Ну, а   теперь собственно и  начинается   моя  история,  чтобы   также  однажды  закончиться,  а  затем  её  продолжит  другой  и  так  бесконечно,  пока   существуют    на  земле хоть один  из   рода  уак.


Глава IIБлуждающая  звезда.
Когда с таким трудом, упорноКорабль я этот стихотворныйСвоими создавал руками,Его наполнив дураками,То не имел, конечно, целиИх всех купать в морской купели:Скреб каждый собственное тело.А впрочем, тут другое дело:Мне в книгу некие болваны(Они изрядно были пьяны)Подсыпали своих стишков.Но среди прочих дураковОни, того не сознавая,Под жарким солнцем изнывая,На корабле уже и самиВалялись все под парусами:Я им заранее, на суше,Ослиные наставил уши!
Себастиан БрантКорабль дураков

Прошло  несколько веков.  Блуждающая  звезда  вновь  вернулась к Земле,  никем  не  встреченная: в  Самарканде  казнён  фанатиками  веры эмир  Улугбек. Над  Землёй поднимался  кизячный дым  костров,    звавший  шамана.  Тенгри отпустил  своего собеседника в родные  степи. Встреча  с  родными  кочевьями не  принесла   радости   старику  Шамси: по Земле   прошёл  смерч по  имени  Чингисхан. Кое-где только-только  поднимался  смятый    копытами  монгольских  коней  седой  и  древний  как степь  ковыль,  чтобы  в долине  реки Чу  наступила  новая весна обновления и  султан  Джаныбек,  кого  потомки  будут поминать Аз-Джаныбеком,  собрал  осиротевшие  рода  и  племена. А  нынешний  владыка Дешт-кипчак, отвернулся от степи,  уверовав  в свою силу,  стал  спиной  к востоку,  в  то  время,  когда  враг  крался   коварной  лисицей  по буеракам  и оврагам, чтобы  затем броситься  с  волчьей  яростью, на  глинобитные  стены  Туркестана. Это  будет.   Старый  шаман   знал,  но печать  молчания,  наложенная  Великим  Духом,  не  позволяла  подняться на ступени мавзолея  Ахмеда  Ясави   и  остеречь  соплеменников.  Никто  в этом городе  не знал  своей  судьбы: кому  суждено лечь на  поле  битвы,  а кому с ярмом  раба  брести  за Великую  Стену.  Полночь.   Караульные  на стенах  города беспечно спали.  Высоко  над  минаретами  мечетей  светила  яркая звезда  Дагонов,  редкая  гостья в этой  части  вселенной. Стояла тишина  нарушаемая зурнами  из  дворца  Абулхаира.В ставке  Абулхаир-хана  праздновали  победу  над  башкирами: кара-кипчак  Кобланды-батыр  вернулся  с  огромным  полоном  и  надменный  Абулхаир-хан   потерял голову,  при  виде ясака.  При дворе  и    на каждом  углу  Туркестана  кричали  глашатаи,  что  тяжёлая  поступь  лашкаров  заставляет  трепетать  тимуридов  в Самарканде,  а  в Сарайчике  Золотоордынские  ханы  держат  днём и ночью  заводных  коней  для  поспешного  бегства. Горько было  слышать  подобные  речи  шаману  Шамси,  ибо  знал  он,  что  желая  наказать  Абулхаир-хана,   бог  лишил его  разума.   И  вскоре, днём  скрываясь среди  холмов  Жетысу  к Туркестану  подкралися  жестокие  и беспощадные калмыцкие тайши.    Хвалённые  лашкары  побежали,   ища спасения. Пройдя под позорным  гнётом,  правитель  Белой  орды  стал данником  калмыков,   бросив  на произвол  судьбы  роды  Уак оказавшихся перед  выбором,  или  полностью подчиниться  извечному  врагу,  или оставить  пастбища  Кулынды. Враг  был  силён,  а руки  старика  были всего лишь частью  бесплотной  тени, не  способные  удержать  меч.    И  несчастный  старик  Шамси, покрыв  голову  пеплом,   направил  свои  стопы  в  Нидерланды,  бывшие владения  герцогства  Бургундского.  Там,  в  одном  северном   городишке  жил   художник  Иероним Босх, одолеваемый  демонами,    который  сам того  не ведая,   был связан провидением  тайными  нитями  с   родом  Уак.Однажды вечером, когда он  сидел  за чистым холстом  к нему постучался  незнакомец, судя по одежде иноземец.    Запоздалый  гость представился доктором Фаустом из города Аугсбурга  и здесь он,  по  поручению  одного  важного  лица  пожелавшего  остаться  инкогнито, чтобы  заказать картину,  где представлены  были  бы чем-то  примечательные местные жители. Босху   показалось странным предложение  иноземца,  но кошелёк, с золотыми монетами небрежно брошенный  на  стол  заставил  изменить  решение в пользу гостя.  И он пригласил его  присесть  поближе к горящему очагу  и  обсушиться,  так как плащ незнакомца насквозь промок.  Было холодно,   шёл дождь, резкие  порывы ветра врывались через неплотно прикрытые ставни, напоминая  о поздней  осени. Но горячий кофе и кислое вино  нынешнего урожая виноградников заставили на время  забыть о погоде и об истинной причине визита. Говорили о новом изобретений Иоганна Гутенберга, о Ганзейском  союзе городов, о султане Баязете Стремительном  и торговых путях на Восток.  За тёплой беседой не заметили, как проскочило время. Догорала свеча. Хозяин,  извинившись перед гостем, поднялся, чтобы  сменить свечу. Когда гостеприимный хозяин вернулся на своё  место, сразу перешли  к  делу, из-за которого состоялся визит нового знакомого. Обсудили  сюжет, название и условия сделки, придя к обоюдному соглашению,  после чего заказчик  ушёл в тёмную ночь, оставив адрес, куда нужно  было переслать  уже  готовую  картину. Когда закрылась дверь за странным  посетителем, художник  присев  у горящего очага и призадумался, наблюдая  за игрой теней отбрасываемых  предметами нехитрого скарба  на каменной  стене  своего жилища.  Его  беспокоил  сам  сюжет  картины,  от которого несло  удушающим  дымом  костра инквизиций. Купцы,  крестьяне,  простые горожане -  куда ни шло…, но присутствие  в ней духовных лиц с красными  ягодами – это прямой  путь в сырые подвалы святых  отцов. Да и само, название картины – «Корабль дураков»,  мог вызвать неудовольствие городского муниципалитета. Было страшно,   но желание «плюнуть в кашу» епископа  пересилило.В начале зимы   Босх  отправил  опасный  заказ  странного ночного гостя  в город  Гамбург согласно договорённости.  Избавившись   от картины   он  с облегчением  вздохнул.  На  улице зима, стужа,  а на  душе  у старого художника  становится тепло,  при воспоминаний  о  только что  законченном  труде. Он  чувствовал, что  это  самая  значительная  вещь, из всего написанного им,  до  этого.    Всё  это время,  когда он работал  над  картиной,   его  не покидало  чувство,  что  рукой  его  двигало само  божественное  провидение. Это  был  прорыв,   даже  страх  перед Святой инквизицией  отступил на второй план, и  всё  существо художника заполнило  радость  творческого  удовлетворения.  Работа завершена,    картина  отправлена,  а с нею  отправилась в путь часть души  художника  и  часть горожан,  которые и  не подозревали  о своём  долгом  путешествий  в бессмертие.  Шутка,  которую  сыграл  со своими  соседями  старый  художник,  имела  продолжение,  о  чём  он  не  знал  и  никогда  не узнает.  Только  одинокая  звёздочка,   заглянувшая  в окна  метра,  могла  многое  поведать,  но художник  уже спал.Сменялись времена  года. Растаял снег. Весну сменило лето.  А  там  за осенью  пришла зима.  Так прошёл  год.  За ним, другой, третий…. Закончилась Столетняя  война.  Корабли  Колумба пересекли океан. На костре инквизиций сожгли  Джордано Бруно,  человек  впервые  пожертвовал  собой   ради  отвлечённых  идей.  В  людях пошатнулась вера  в божественное  происхождение  власти меньшинства,  когда  развеяли  пепел  от костра Савоноролы.   Мартин Лютер  прибил   к дверям кирхи   семнадцать  тезисов. Печатный  станок  Иоганна Гутенберга  шагнул далеко  на Восток, в страну,  зажатую между Литвой  и  татарами: на свет явился «Апостол».   Томмазо Компанелло создал «Город солнца». А  на  бескрайних просторах южных  и северных  морей появились корабли-призраки.  Море  оказалось не таким пустынным, как  представлялось ранее  капитанам Генриха-мореплавателя.  Был ещё  один  корабль, снаряжённый  старым  художником  и  пущенный  им  в  долгое плавание  во   времени,  о  нём  вспомнили,   когда  кости  художника давно  покоились в  земле, под  безвестным  надгробным  камнем.    «Корабль дураков»  продолжал  своё  самостоятельное   плавание,  уже  без  своего капитана.   Когда  наступала  зима, монах  и монахиня,  сойдя  с  корабля,  стучались  в  двери  музеев  мира,  где  находили  достойный  приём. Однажды  на   пути  к  месту своего   путешествия,  обозначенного  на старых  русских  мореходных   картах, как  «Кудыкины  горы»,   они  встретились  с  янки,  возвращавшимся  от  двора  короля  Артура.   Тут  и вмешался  случай  и  государственный  интерес одной  державы,  а  также лысая  голова  последнего  генсека.  Парни из Ленгли  разработали собственный тайный  маршрут корабля,  взяв на вооружение творческую идею  гениального  художника  раннего  Возрождения. Корабль в ходе  некоторых  переделок  принял  очертание  обычного  железнодорожного  вагона  под  №13,  но, не  изменив  своей  сущности. Поставленный  на  рельсы  Советских железных  дорог, появлялся как призрак,  в разных  концах  страны,  всюду  сея  брожение  и  смуту  в  сознание  граждан.  Кому довелось  быть  пассажиром  этого  вагона,  бредил  солнечными  пляжами Майями-бич,  маленькими кафе  Монматра  и  в результате,   шумные  стройки  социализма  не могли заполучить их,  хвативших  разлагающего воздуха Запада.  В жизни  одного  моего  знакомого, этот  вагон сыграл  особую  роль,  следствием  чего  явились  эти  записки,  записанные  со  слов  очевидца и  участника  невероятных  событий. Мной  ничего  не выдумано  и  не  добавлено,  в  свидетели чего  призываю  своего учителя  Толеубека  Мухамедиевича,  или  начальника  отдела Внутренней  политики  городского акимата Салтыбаева  Айтказы.  Ниже приведены  эти  записки  о  похождениях  блудного  сына  нашей  эпохи  послеперестроичного   периода.

Глава IIIКорабль   дураков.
В  один  майский  день  1991 года,   из  дверей  горвоенкомата  Семипалатинска, что по улице  Валиханова, с  воинским предписанием  в кармане  мятого пиджака  вышел     человек,  которого следуя  семейным  традициям  моего  рода,  назовём  Торежаном,  что не  противоречит  характеру  и  целям  этого  повествования.  Сегодня  ему следовало отбыть в  часть. Поезд  уже  стоял  под  парами,  к нему  был  прицеплен  вагон под №13,  где ему  предстояло  совершить необычное  путешествие  в Москву. Простившись с родными,  с друзьями  и прочими собутыльниками,  он собрался на вокзал.  В  ожидание  автобуса,  он  озирал улицы  и скверы города, стремясь захватить  как  можно  больше  впечатлений об окружающем,  таким  знакомым, и таким необычным  в  этот день.  Всё удивляло и трогало, даже воробышек вызывал жалость  и умиление. Продлевая  последние минуты пребывания среди  привычной  обстановки  он пропустил несколько автобусов. Ему было грустно оставлять город, где на каждом шагу можно было встретить  следы собственного  пребывания   в виде рунических  знаков,  как  послание  потомкам,  но по  ошибке  полученные другим  адресатом  из ЖКХ. Город  не хотел  расставаться  со своим  выдающимся гражданином, вызывая  у последнего  запоздалое раскаяние  в скоропалительном  решении вопроса.  Как  автор  этих записок,  я  мог  бы  внести  некоторые  изменения в  сюжет,    видя,  как  мучается  мой  герой. Но  как  всегда,  вмешались   государственные интересы  двух  держав.  Одна,  не  могла  защитить  свои  границы  без  моего  протеже,  другая -  стремилась  подорвать обороноспособность первой,  морально  разложив  именитого  война,  ещё  на  подступах  к  доверенному  ему  участку  обороны. Что  и  было  предпринято по отношению к нашему земляку коварными представителями   империалистической  разведки  в  злополучном  вагоне, где закончилась  моя власть,  и  всем завладел  случай, и  интересы  высокой  политики. Решение  было  принято  на  самом  высоком  уровне,  гораздо  выше  Кремля  или  Белого  дома. История  об этом  умалчивает,  только  слухи,  что  не  обошлось  без  потусторонних  сил,  к  которым  прибегли  обе  стороны.  Они  же грозили  развалить сюжетную  линию романа, и  судьба мира,  легла  тяжёлым  грузом  на  мои  плечи. Стремясь  поскорее  сбыть  эту  ношу,  остановил автобус.   Торежан  в нерешительности  топтался  у  входа,  пришлось  силой  затолкать  его  туда  на  десятой  странице  повествования,  видя  смятение  и  страх  на  лице  нашего  степняка,  чему причиной  были  сновидения,  которые  преследовали  парня  последние  дни. Как  только  он закрывал  глаза,  раздавались удары  там-тама  и какие-то  люди  в  масках  и в страусинных  перьях кружились  в диком  первобытном  танце,  воздевая  руки  к ночному  небу.  Откуда-то из  глубины недремлющего  подсознания  до  него  доходили неизвестные  дотоле  сведения о племени  догонов  обитавших  где-то  на юго-западе  Судана,  у самых  истоков  Нила и  об их далёкой звезде,  что являлась  к  Земле,  через  каждые  пятьдесят  лет.  Днём  при звуках ударных  инструментов  им овладевало непонятное  беспокойство,  ночные  фантастические  видения преследовали  его, он  старался заткнуть уши, но  перед  глазами  стояли  как  наяву, маски  на  которых  были  изображена  звезда  и люди  в  скафандрах. Этот  мистический  праздник  продолжался  каждую  ночь, только  под утро  звуки  там-тама  затихали,  Торежан  успокаивался: люди  в масках исчезали  из  его снов,  оставляя  после  себя  запах  тропических  плодов  и  масел.Уже на перроне  вокзала,  закончилась  моя  власть,  о  чём  недвусмысленно напомнила  проводница  Маруся,  ткнув  волосатым  кулаком  в нос.  Здесь я  впервые  стал  свидетелем  бунта  героев  произведения,  о  котором  предупреждали  заумные  книжки  по  литературоведению. Смирился,  и решил про  себя: «Главное  не  потерять  «нить Ариадны»  ведущую  к  цели,  среди  лабиринтов  сознания».  Тогда  мне  пришлось  отступить,  признавая   дикую тупую силу  в  горе  мяса,  представляющую  собой Марусю,  а  для  пассажиров являющейся отныне властью  на отдельно  взятой  территорий  именуемым  на языке юристов  субъектом Федераций  или  тринадцатым  вагоном. Её глаза  говорили  не  оставляя  и тени  сомнения: «Анархии  не допустим!»- и  Торежан покорно  вошёл  в вагон.В вагоне  ждала его  приятная  неожиданность  в  лице  проводницы    Людмилы,  полной  противоположности своей  товарки.  Ум  и  красота,  французская  косметика  и  цитаты  из  «Общественного  договора»,  свободное  владение  тремя  иностранными  языками – вот  что собой  представляла  она.  Мужчины  посходили   с ума. Каждый  стремился  чем-то  выделиться  и  заслужить  её  улыбку,  как  поощрение  к  знакомству. Её  встречали  и  провожали,  ревниво  оберегая  тонкий  девичий стан,  от  нескромных взглядов. Чуть позже,  когда вагончик стронулся,  и  все пассажиры  заняли  свои места, мужчины  распустили  свои перья,  демонстрируя  кто силу, интеллект и  другие  таланты. Были и такие,  кто  вежливо  и ненавязчиво  знакомил  проходящих дам  со своими   пятками  двухнедельной  свежести.  Торежан,   было,  выставил  напоказ,  свои  жиденькие  бицепсы,  но   когда  сидящий  напротив  старик  перемолол  своими  вставными  челюстями  огромадную  кость,  упал  духом.  А,  старушка  сего монстра  стоматологии,  с  презрением  оглядела  кобенящихся  участников  конкурса  «А  ну-ка  парни!»  и  сплюнула  через  левое  плечо.  Но  бог  наказал   «Железную   мясорубку»  за  гордыню.Вся мужская  половина  вагона   злорадствовала,  кто  открыто  -  кто тайно,  когда стальные   челюсти  захлопнулись   и  никак  не  разжимались,  а  дебютант  конкурса  выл,  пуская  слюни   от  голода,  смотря  на  докторскую  колбасу.К чему  могла бы  привести  такая  соревновательность,  я умолчу,  чтобы  не обидеть  остальную  женскую половину вагона.  Слава  богу!  Кроме  этих  бездельников  были  в  вагоне  серьёзные  люди, оппозиционно  настроенные  к  последнему  генсеку,  защитники виноградников  Грузии, которые   провели  культурно-массовые  мероприятия   среди  населения  и  пополнили  свои  ряды.  Народ  потянулся. Ругали  власть,  злополучный  указ,  травили  анекдоты.  Когда  политическая  обстановка  накалилась,   народ  вылез  в  проходы,  перекрыв своими телами  пути  к жизненноважным  объектам. Заговорили  на ненормативной лексике не  только привычные слесаря и  сантехники  ЖКХ, но и кандитаты наук, познавая на практике всю глубину и роскошь русского языка.   Это было только начало…, но  обо  всём  по  порядку.Итак,  вагончик  стронулся,   Торежан   заняв  удобную  позицию,  проедал     колени  соседки  по купе  Маргариты,    а   вокруг:    пили, ели, читали романы Эдуарда Лимонова.      В   воздухе  стоял  запах  перегара,  гаванских  сигар,  дорогих  духов,  и  попахивало  политическими  дебатами.   Один  из  товарищей  требовал     перемен  в Гондурасе.   Его  слушали,  стаскивали  с третьей полки,  пытались заглушить  крамольные  речи подушкой.  А ночью  «поджигатель  мирового пожара      революций»  вывалился  на  ходу  из  вагона,  не  без  помощи  пассажиров.Преждевременная высадка   политического  десанта  в  горах  Алтая    не  изменила  бедного  ассортимента  в  продовольственных магазинах.  А  между  тем,    противостояние  генсека  и инсургентов затянулось далеко  за полночь.  Торежану   временами    казалось,   что  в  вагон  пробрались  из  таёжного  леса  лешие,  ведьмы,  серый  волк  и   Иван-царевич,  а  ведро  разрослось  до размеров  ступы,  а  у старухи  напротив,  полезли седые  космы  из-под  платка,  хищно заострился   нос,  сверкнул  во  рту  клыкастый  зуб.  Чтобы  отвлечься,  он уставился в тёмные  окна,  а  среди  дикого  леса  зловеще  светятся   огни  одиноко стоящей сторожки.      Торежану  плохо.  Пошёл,   пошатываясь  в  туалет.  Закрыто: там заперлись множитель  с  сомножителем.  Стучал,  ломился  в  дверь,  дальше  ничего  не   помнит.Очнулся   утром  на нижней  полке.    Страшно  глаза  открыть: засмеют.  Одно  хорошо,  что  уже   Новосибирск:  там  перерегистрация   воинского  требования,    старик  со  старухой  сходят,  а  с  ними  и  девушка.  Все  потихоньку  собираются.  Проводница  предлагает  чаю.  Молоденькая  соседка  стыдливо  прикрывает  краем   платья   синяки  на    ногах.    Старик    одобрительно  хлопнул по плечу:  «Свой  парень!» А  старушка,  вспомнила  художества   своего старика,   заключив  с  всёпрощающей  улыбкой: «С кем не бывает».   Только    Маруся-проводница   не   даёт  проходу,  стараясь  зажать   его своим   внушительным  бампером  в  проходе,   предлагая  себя  со  всем  бесстыдством  здоровой,   оголодавшей  самки: «Хочешь меня? Вчера был посмелее…». Выручил  старик,  предвидя близкий  и  бесславный  конец неудавшегося героя-любовника.Прибытие «шайтан-арбы» на станцию  Новосибирск положило конец самобичеванию.  Торопясь  на встречу с новыми  приключениями,  Торежан вывалился   на  железнодорожный  перрон,  как  мешок   вчерашних  отходов. Избегая  тех,  кто  был   свидетелем     ночных  подвигов,  прокрался  к  воинской  кассе  как  тать,  как  котяра  успевший  насолить  хозяевам.  Сунул  голову  в  окошко  кассы   и  вместе  со   словами   выдавил  из  себя  специфические  запахи  вчерашнего  меню.  Кассирша  это  оценила,   но  не  разделила  радости  чужого  застолья.  Поморщилась,  поискала  глазами  военный  патруль,  потом   успокоилась,  обрызгала  себя  духами  и  заодно  его помятую  физиономию  и  туда  же  швырнула   перерегистрированное  воинское требование: «Пить  надо меньше. Следующий!»На обратном  пути  к  тринадцатому  вагону, он заплутал среди множества  составов, как  вдруг  его хватают  под  руки   два  мордоворота  в  чёрных  костюмах  и  в  тёмных  очках,   и ничего  не  говоря,  волокут  через  подземный  переход. Опомнился  уже  в своём    вагоне,  когда  он,   дёрнувшись,   стронулся  с  места.Поезд  Владивосток-Москва, к   которому  прицепили   «ковчег»,  с удесятерённой  электричеством  силой  поволок  его  из  старого  Новониколаевска,  как  будто  спеша   продолжить   этот фантастический  рейс.Новые  соседи,    люди  трезвые: молодая  женщина  с  шестилетней   дочкой,  пожилой  дядька  с  «героем  соц.  труда»  на  пиджаке  -  все  люди  мирные.  Надеяться,  что   они  выкинуть   какие-либо  фортеля  не  приходится  и Торежан принялся считать столбы  вдоль железнодорожного полотна.  Скука   смертная.К  вечеру   его  потянуло     на чтение   классиков. Петрович,  так  звали  «стахановца»,  неодобрительно  отозвался  об    Александре   Исаевиче  Солженицыне: «Я бы этих писак,  послал кукурузу  сажать в Колымских  степях».  Слово  за  слово  - возник  идеологический  спор.  Где-то  уже под Омском, Торежан не  заметил, как заснул во время  обсуждения  романа «Матрёнин двор».   Словно  через  проходной   двор, один  за  другим     проходят тесным  купе     советские  диссиденты: Борис  Буковский,  Иосиф Бродский, Виктор  Некрасов,  Александр  Зацепин,  Савелий  Крамаров,  Эдуард  Лимонов,  Рудольф Нуриев….Дальше,  и вовсе  непонятное: Петрович   грозит  своей  мозолистой   рабочей   рукой и   гонится  за  ним  в  диком  поле  и  кричит: «Ну, Мамай! Погоди!» Затем  всё  перемешалось: сны,  сменяются   снами,   и  каждый  страшней  предыдущего.   Времена  киевского  князя   Владимира  Мономаха  и  его  отношений  с  половецкими  ханами  промелькнули  как  кадры  черно-белого кино. Следующий, кадр-перебивка: голубое небо и белоснежные  облака.  И вот, комната подвального помещения, в углу на табуретке сидит он,  Торежан. Открываются железные  двери и на него неумолимо  надвигается    Петрович  в  форме  сотрудника  НКВД  тридцатых  годов. Вдруг, в полной  тишине  прозвучал голос Торежана: «Вы  не  можете  и  представить   себе,  что  слово  писателя   способно  растопить   ледники  на  Памире.  Роман  «Архипелаг   Гулаг»  сделал   в   социалистической  системе  такую  огромную  брешь,  какой  позавидовали  бы  немецкие  танкисты:  Гудериан,  Гот,  Гёпнер,  Клейст».  Некто, без лица, присутствовавший там же, взорвался: «Сволочи! Демократию  развели.  Всех  танкистов  к  стенке!»  И   давай  крыть   матом  всех  явных  и  тайных  врагов  народа,  особенно  танкистов. Торежан вжал голову  в  плечи, ожидая удара.  Одно лишь  успокаивает  его,  что   об  артиллеристах  речи  пока  нет, пытается  ругать   танкистов,  уверяет,  что  он артиллерист, клянётся  жизнью  главкома  артиллерий.  И  чтобы  никаких  сомнений   на  счёт него  не  осталось,   отдаёт  крамольную  книгу  Солженицына Петровичу.  Открывается  окно купе, куда  выбросили  Солженицына (между  прочим,  артиллериста!)     «вперёд  ногами».  Петрович огляделся:  кого  бы  ещё   выбросить?  Увидев   Торежана,   хватает     и  тащит  к  окну.  Торежан  упирается,  кричит от страха,  цепляется за  партийное  прошлое  деда,   но  тому  не  до  него,   он  идёт  в  свою  последнюю  контратаку  вместе  со  штрафным   батальоном.  Торежан хватается  за полы    солдатской  шинели  деда,   его   оттаскивают,  бросают  в  яму -  летит!Треск! Грохот! Из  глаз  сыплются  искры,   выбитые  разнополюсными   частями   столешницы,  и   с  него  соскочили  тени  прошлого  и  настоящего.  Окончательно  проснувшись,  взглянул  в  зеркало  и  процедил   сквозь  уцелевшие   зубы: «Мудак!»  Между  тем,  Петрович  суетится,  пытается  приложить  холодное  к  его  глазам,    завёдшим  такое  сомнительное  знакомство   с  деревом.  Несмотря  на  боль,  Торежан  находит  силы   пошутить   над  собой: «Вот, познакомился  с  деревом  через   Александра  Исаевича   Солженицыны.  Никогда  не  думал,  что  большой  писатель  может  быть  таким  скучным  занудой.  А  после   падения   с  полки,  я  начинаю  сомневаться  в  просветительских  задачах  книги: иное  сочинение,  если  вдарить,  как  следует,  по  темечку,  отшибёт  последние  мозги.   Сигуранца  проклятая   и  здесь  меня  достала!»Петрович  советует  не  связываться   с  агентами   Сигуранцы, пожалеть  свою  головку: «Все  они,  оттуда…» - и  ткнул  указательным  пальцем  в стенку соседнего купе.  Против  соседей  Торежан ничего  не  имел,  его  другое  заботит: про  головку  напомнили  вовремя.  Сказавшись,  что  ранке  на  затылке  срочно требуется    спиртовая  примочка,  вышел.День  шёл  к  закату.    В соседнем  купе подобралась подходящая  компания: фокусник-лилипут напоминающий  обликом  Тулуз-Лотрека   с   чёрным  цилиндром,  лежащим   на  столике, и  продавец  орденов  и  прочей  нумизматики,  который  перед  этим  предлагал    купить  Золотую  звезду  героя  Советского  союза.  Подсел  к  ним  «третьим».  «Хотаббыч»  предложил  на  выбор:  «Виски,  бренди,  коньяк?»  Остановились на  виски. И  лилипут,  закатив  глаза  к  потолку,    подкинул    цилиндр   со  стола  в  воздух: «Аля  оп! Виски!» Ахнули: на  столике  сверкало  сургучом  и  этикетками  настоящее  шотландское   виски.  Огнём  ожгло  гортань, Торежан  всё   равно,  твердит: «Не  верю!»  Цилиндр  в  воздух,  а  там  -  белый  кролик!  С розовым носом и розовыми  веками. В  передних лапах у него огрызок морковки, который он с довольным видом  жуёт.  На  спине у него синими  чернилами чётко написана  цифра 8. Ахнули! Спугнули  трусишку.  Кинулись  его  ловить.  Поймали   косого,  держат    за  ноги,  а  нумизмат   душит. Душили,  душили,  а  ушастик,   визжит,  лягается  сволочь,  не  понимает  исторического  момента.  Содрали  шкуру  и  к проводнице  Марусе  с  просьбой.   Сварили   кролика  целиком,  в   баке,  вместе   с чаем.  Пригласили  Марусю-проводницу,  только  вот  в  купе  она  не  влазит: толста  очень,  пудов  на  десять  будет,  пришлось ей  сесть  в  проходе -  заняла  всё  пространство.  Выпили  за  железнодорожный  транспорт,  за  Кагановича,   а  «нумизмат»  Серёга  подливает  и  приговаривает: «Всё  нормалёк!» Подряд по «двести» и Маруся расслабилась,  лезет  ко всем  с телячьими  нежностями,  блузка  на  груди  расстегнулась, а  она  полупьяно  шепчет,  оглядываясь  назад: «Вы  мировые  парни! Но  Людка,   моя   напарница – стерва! Всё пишет  что-то…, а  куда  не  знаю. Ходют   тут  к  ней,  мужики, во  всём   чёрном,  как  на  похоронах».   Затем  она всхлипнула,  погрозила  кулаком  в  сторону  купе  проводников: «Я  тебя!  Сука! Всех мужиков  увела» - залпом  опрокинула стакан и  успокоилась,  свесив  два   огромных  полушария  по обе  стороны  откидного  стула.Серёга,  подмигнув   нам,  вытащил  безмен, и  взвесил  каждую  в  отдельности,  обнажённые  груди  Маруси.  «По  полпуда,  не  меньше…» - сделал в  конце  заключение  эксперт  по  женской плоти.  Решили  поставить  на  них   свои  автографы.  Первый  иллюзионист  расписался: «Здесь  был  Петя».  Затем  мы.  Подтянулись и   другие  пассажиры.  Мужики  стали  в  очередь,  а  женская  половина  плюётся,  игнорирует  общественное  дело,  показывает  свою  классовую несознательность.  Расписали  всю  грудь,  как  скалы  вдоль  железной  дороги.   «Я тебя люблю  Таня» - вписал   один  студент-очкарик.  Солдаты-дембеля: «Мы  из Вологды». Отличился  и  один  дед-фронтовик,   выкинул   клич  будёновцев: «Даёшь  Марусю!». Ну  и  я  не  остался   в  долгу: «Спартак  чемпион!» -  и   тут  же  получил  в  глаз   от  болельщиков  «Динамо».  Но   я  не   в обиде,  так  как  футболом   не  интересуюсь  и  никогда  фанатом  команды  «Спартак»  не  был.А  дальше, как  обычно,  всё больше впадали в  животное  состояние: «Хотаббыч»  стал  прикладываться  сначала  к  бутылке,   а   затем  перешёл  к  грудям  Маруси,    кролика   и  виски  прикончили   без  его  участия.  Потом   и  Марусю  разыграли   в  карты,  и  «Хотаббыч»  потащил  Марусю  в  общественный  туалет,  за  этим  самым,    с  трудом   запихал  её  туда,   а   сам  уже  не  влез – тесновато,  так  и  торчал  в  тамбуре   до   утра,   со  спущенными   портками.О  дальнейших   подвигах  собутыльников,     узнали  на  следующий   день  из  «армянского  радио».  Туман  в  голове,  не  помнят,  как Торежан выплеснул     на  перрон  Свердловского  вокзала,  излишки  пира, слышали только  свисток  милиционера  и  отборную  ругань  дворника.   Спасло   от  вытрезвилки  движение  состава.Проснувшись  утром  возле  своей соседки, Торежан  выглянул в окно: поезд,  натружено надрываясь  преодолевал  Средне-Уральский  горный  хребет.  Извинившись  за  ночное,  он собрался  к вчерашним  приятелям, как  вдруг раздались    отчаянные  крики   больных,  проклинающих  свою  простату  и тех,  кто  её  выдумал.   И первое,  что  пришло  ему в  голову: «Маруся?»  И  он  выскочил  из  купе   и   бегом  в  конец  вагона: там  трезвая   мужская  половина,     под  крики  и   ругань  женской  половины  общества  вытягивают  из  туалета  застрявшую  ещё  ночью  секс-бомбу  железных  дорог. Бесполезное  дело!  Рыхлое,  бесформенное  тело,  безнадёжно  застряло   в  металлической   коробке.Устроили  срочное  совещание,   прямо  на  месте   события.  «Надо  звать  слесарей» -  предлагают   представители  науки. «Медицину!» - кричат  слесаря  и  сантехники.  Сошлись  на  ветеринаре. Пришёл  коновал,  из  шестого  купе,  осмотрел  Марусю  и  сделал  заключение:  «Тушу  следует  разделать  и  вынуть  по  частям».  Все  согласны,  только  Маруся  пошла  против   коллектива: воздержалась.Волнение  нарастало.  Больные  простатой  требовали  принятия  срочных  мер. Поступило  предложение  от  сторонников  радикальных  мер: вырезать  ей  аппендицит.  Все    склонялись к  этому,  Марусю  взялись  уговорить,  те,  у  кого  аппендицит  уже  вырезали.  Но  нас подавил    своим  авторитетом  кошачий  доктор:  «Это  не  решит  проблемы.  Нужно  созвать  консилиум». Все  были  «за».  В  его  состав  вошли  авторитетные  по своим  областям  знаний  товарищи:  слесарь-сантехник  ЖКХ,  стоматолог,  рубщик-мясник   из  Мосторга,  прапорщик-сапёр,  археолог,  член-коррепондент    академий  наук  и  конечно  ветеринар,  единогласно избранный  председателем  сего  научного  форума.   После  осмотра  места  происшествия,  члены   комиссий    вынесли  решение,  что  Маруся  представляет   собой   серьёзную   экологическую  проблему  века.  Каждый   член  консилиума выступил  со  своим  предложением.  Слесарь-сантехник  предложил  вырезать  стенку и  вырвать  дверь.    Стоматолог – поставить  ей  зубы.  Мясник  вызвался  разрубить  её  на  части: «окорок,  грудину  отдельно».    Военспец  пнул   Марусю  в  самый  центр   мягкой  проблемы: «Взорвать    к  чёртовой  к  матери!»  Археолог позволил  себе  не  согласиться   с  милитаристом: «Нужно  оставить,  что-то  и  науке» - и  закрыл  своим  телом  русский  «курган»,  обнаруженный   членом  экспедиций  Академий  наук  в   отхожем  месте, где  ранее не  наблюдалось  остатков  слоёв  древней Андроновской  культуры.Народ  также  не  остался   в стороне,  все  кричали  со всех   сторон, что  нужно  сократить  Марусю    до оптимальных  размеров:  «вырезать  ей  аппендикс,  одну  почку,  семь  метров  кишков  и  то  место, каким  обычно  думает  большинство  женщин».  С  этим  согласился  наш  уважаемый  председатель  и,  взяв   скальпель,  подступил  к  центру  чаяний  исстрадавшегося  населения.  Мужчины  отвернулись  не  в  силах  смотреть  на  этот  акт  вандализма.  Все  ждали,  что  вот-вот  скальпель  проникнет в  самую  суть  проблемы.   Если  бы  не  Маруся,  то  ходили  бы  мы  до  самой  Москвы  в  тамбур  по  нужде,   так  как  наука  оказалась  бессильной.  Тёмные  силы,  мешающие  прогрессу,  вселились  в  Марусю  и  двинули  по  науке   этим  самым  местом  (ну   вы   меня  понимаете) и  она  вылетела  в  окно  вагона,  сверкнув в  воздухе  скальпелем.    Дверь  слетела  с  петель,  женщины  бегут  в  панике,  одна  старуха  поспешно  крестится  и  поминает  всех  Святых  угодников,  готовясь  встретить  всадников  Апокалипсиса.Только  вмешательство   местных  властей  остановило хаос  и   анархию. Ими принимаются  карательные  меры  против   устроителей  беспорядка: Марусю  сажают  на  голодный  паёк  и  объявляют   «сухой  закон»  на  данной   территориальной   единице  субъекта  федерации.«Науку»  вскоре   выловили  наши  органы,  приняли  за  серийного  убийцу-маньяка.  Осудили  и  приговорили  к  высшей  мере  социальной  защиты.  А  нейтральная  территория,  доступная  для  всех   по  международным  соглашениям,  независимо  от  расы  и  пола,  гарантированная  конституцией   страны  и  где,  каждый  свободомыслящий   гражданин  мог  распевать  «Интернационал» в  любое  время  суток  -  осталася  без  двери!  Обратились  с  петицией  к  местным  властям.  Начальство,  представляющее  Советскую  власть  на  электропоезде,  устыдило  нас: «Стыдно  товарищи! Прочтите   передовицу  в  «Правде».  Партия  проводит  «политику  открытых  дверей»   с  Западом.  Нужна  прозрачность  во  всём!   Довольно   тайн  «Мадридского   двора»!  А  вы!  двери!»Общее  собрание   постановило: «Мы  за  открытый  диалог  с  Западом.  Двери – это  мещанство,  пережиток   царизма.  Советскому  человеку  открыты  все  дороги!»  Все  были  довольны.  Не  нужно  было  стучать  в  дверь  и  торопить  кого-то.  Мужчины  и  женщины  вели  открытый  диалог  с  очередным  товарищем   восседающем  на  унитазе:  «Товарищ!  Вы скоро?»  - «Товарищи! Войдите  в  моё   положение,  у  меня   пищевое  отравление.  Пардон! Газы!  Я  не  могу  работать  в  такой  обстановке!»  Идиллия!  Адам  и  Ева  до  изгнания  из  Рая! Вот,  что  значит  «политика  открытых  дверей»!  О чём и говорил  с населением вагона представитель  ЦК,  и  в конце, рубанув  воздух  рукой,  завершил  свою  речь: «ЦК  партий конца  света  не  допустит!»Апокалипсис в  вагоне  не  наступил  не получив  одобрения ЦК, «политика  открытых  дверей» на  бледного  коня  не  распространялась,  а  чёрным   цилиндром   фокусника   завладели   дети.  Вследствие   чего:  по  вагону  бегали  кролики,   ползали  разные  хладнокровные  гады,  блеяла  в  купе  самая  настоящая  коза,  а  в  проходе   стоял  верблюд…. Приняли  меры: цилиндр  закрыли  под  замок,  чтобы  оттуда  не  повылазили   чёрные  духи  Квинта.  Это,  несмотря  на  просьбу   одного  молодого  человека  пожелавшего  заполучить    Галатею. Старуха,  будущий  свидетель Апокалипсиса,  запротестовала: «Щас! Не хватало  нам  здесь,  ещё   одной  потаскушки». Прочие  женщины  разобиделись,  поскидали  платья,    демонстрируя  свои   прелести,  отчего   у   верблюда  вопреки  природе   наступил  брачный  период.  Мужчины,   кому  посчастливилось  обзавестись  рогами  во  времена   всеобщего  дефицита,     старались   пнуть  его  по  этому   самому  месту,  откуда  пошли  верблюды,      с   которыми  всё  ясно  и  не  надо  ничего   доказывать.  Зелёные  возмутились  и  объявили  голодовку,  в   знак  протеста.  Но  постепенно,  сообща,   всё же  навели  порядок  в  вагоне:  кроликов  сожрали   православные (зелёные  отказались  участвовать  в  акции,  но  пообедали   крольчатиной  с удовольствием,  а  в  знак  протеста,   теперь  уже  к  собственному  желудку,  разделись до  гола),  змей   и  лягушек  умял  китаец Ли,  а  Торежану как  единственному  мусульманину  достался  верблюд.  Китаец  быстро  справился  со  своей  задачей,  свидетелем чего  был  весь  вагон.  Заодно  он  съел  кота  начальника  поезда,  соорудив  экзотическое  блюдо  «Хулун-цинтан»,  что  в  переводе  означает  «встреча  дракона  с  тигром».   Для  этого   блюда  и  необходимо  было  мясо  кота  и  змеи,  с  чем   пришлось  согласиться    поездному   начальнику.  Наш  миллиардный,   насытившись   котом,   не   пожелал   на  этом   остановиться,  но  женщины  положили  конец,   его  кулинарным  пристрастиям  не  позволив  тронуть   ни   одного  поездного  таракана.С  верблюдом  пришлось  изрядно  намучиться,  но  на  одном  перегоне,   Торежан  выставил  его  из  вагона  прямо  в  лес,  вызвав необдуманным  поступком волну беспорядков  на улицах  Багдада перед  Советским  посольством. Его  мучения  с  верблюдом – ничто,  по  сравнению    тем,  что  выпало   на   долю  русского  народа  в  последующие   годы.Поезд не успел ещё  прийти  в Москву, а  в  научных  кругах  переполох: верблюда  видели  в  Вятских  лесах.  Решили,  что  это  какой-то  природный  феномен.  Российская  Академия  наук   организовала  несколько  экспедиций  для  изучения  вятской  породы  верблюдов:  арабский  мир  требовал   научно  обоснованных  доказательств,  что это  верблюд.  Возникли  различные  фонды  и общества  любителей  лесных  верблюдов.  Была  созвана  в  Москве  Международная   научная  конференция,  в  которой  приняли  участие   верблюдологи   из  арабских  стран,  Средней  Азии,  Монголии  и  Турции.  Один  видный московский  верблюдолог  сообщил   на  этом  форуме  об открытие  НИИ  Верблюдологии.   В  тот  день,  во  многих  роддомах  России,  новорождённых  мальчиков  нарекли  популярным  именем  -  Верблюд.  Отсюда  пошли  Верблюдовы,  Верблюдины,  Верблюдкины,   как  и  Ивановы  в  своё  время.Бедная  Россия! Пётр  Великий  сделал  Россию  морской  державой,  а  Торежан -  верблюдной. Этот  злосчастный  Вятский  верблюд,  съел  весь  российский  бюджет  за  девяностые  годы.   Патриарх  Московский  и,  Всея  Руси   предал  горбатого  анафеме  и  иже    с  ним,  всех  Верблюдиных,  отказав  в  Святом  причастии  всем,  уподобившихся  двугорбому  скоту  Хамова  племени.  Вскоре и  Московская  епархия  отлучила от церкви авторов  мексиканских  сериалов,  ссылаясь на  слова  Священного  писания: «Ащё есмь дщерь Вавилона…».Пока  мировая общественность  носилась с вятским  верблюдом,  поезд продолжал  двигаться  к Москве.  Мало-помалу,    в  вагоне  все  поуспокоились. Козу  взяла  себе  старушка: решила  до   Страшного  суда  побаловать  себя  козьим  молочком.  Женщины  козу    как-то  терпели,  но  мужики,  пострадавшие  от  агрессивных  действий   бодливой  козы  метящей  в самую  болевую  точку,  привязали  к  её  рогам   подушку.Хотели  присудить  её  к  высшей  мере   социальной  защиты,  но  оказалось,  что  наша  советская  судебная  система  несовершенна  и  по  существу  ранее  вынесенные  приговоры незаконны.  О  чём      прочёл  нам   занимательную    лекцию  адвокат  из  второго  купе: «Кто  самая  сильная  фигура  в  нашем  суде!  Ну  конечно  прокурор,  за  которым  стоят  все  силовые  структуры.   Адвокат  всего   лишь  марионетка  в  руках  случая».       Его  поддержал  оперный  бас,  который  взревел   на  самой   низкой   ноте: «Сатана  здесь  правит  суд!» И  перепугал     до  смерти  слабонервных,  у  которых   не  всё  в  порядке  с   бухучётом  и  они  со  дня  на  день,  ждали  ревизию.    Случилось  недержание,  лёгкий  конфуз.   Заминка.Народ   требовал  продолжения  научного  диспута   и не  обращал   внимания    на  сырые  подштанники  работников сферы  обслуживания.  Учёный   правовед,  тряся  козлиной   бородкой,  взобрался   на  бак   с  чаем,    будто  на  университетскую   кафедру и  заблеял,  подражая  какому-то  светилу   юриспруденции: «Чтобы  уравновесить  силы  правосудия,  нужно  ввести   в  суд  присяжных   заседателей.   Возьмём  за  образец  суд  небесный: судья - Бог-отец,  присяжные -  двенадцать   апостолов,  адвокат – Иисус Христос,  прокурор -  сам  Сатана».  Все  согласились  с  этим.  Только  старушка  не  находила  ничего  хорошего  в  этом,  так  как  в  ближайшем  будущем  ей  предстояло  предстать  перед  судом  Высшим,  членам   которого  отвода  не дашь.  Ссылаясь  на  свои  тяжкие  грехи,  за  которые  придётся   держать  ответ,  она  собиралась  удариться  в  бега: «Не  уж  то  и  там  меня  объявят  в  розыск?»  Каждый    с  пониманием  отнёсся   к  старушке.  Воровской  авторитет  Вован  и  тот  не  остался  в  стороне: «Тебе  старуха  светит  большой  срок  на  том  свете.  Ты  главное  не  дрейф!  Когда     станешь  на  этап,  я  пошлю  маляву  тамошним  браткам: Андрюхе,  Петюне,  Пашке  и  прочим   смотрящим».  «Подумать  только!  Выходит  и  там   суд,   и  там,  своё  ОБХС…» - горестно  вздыхали   кладовщики,  бухгалтера,  представители  тех  профессии,   которые  ходят  под  статьёй  «хищение  в  особо    крупном  размере».Наступил   полдень,  время  обеда  для  работников  ОБХС  и  их  подследственных  в  тюремных  камерах,  где  сегодня  давали  макароны.  Кое-кто  из бухгалтеров  соскочил  с поезда,   чтобы   явиться     с  повинной  и   успеть   в   КПЗ,  за  макаронами.А за  окном  вагона  раскинулась  Россия  с  её  Иванами  да  Марьями,  которым  не  было  дела  до  переживаний  старухи   и  до  тюремных   макарон.  Мимо  пролетали  маленькие  городки  с  её  обязательными  привокзальными  площадями:  Русь  практически  не  изменилась    со  времён  царя-освободителя.  Иногда  мне  казалось,  что  из-за  того  угла  выплывут  Кустодиевские  купчихи,   дородные,  как   русские  караваи.Провинциальная Русь  - это  ещё Русь Романовых.  На  станциях  входила  в  вагон:  чудь,  весь,  мерь  и   мордва.   Главное  все  Ивановы.  Негритёнок  с  маленького  полустанка   и  тот  оказался  Ивановым.  Старушка  ковырнула  заскорузлым  ногтем  по  черномазой  рожице  и  прошамкала:  «Кажись,  не  врёт.  И  в  правду – нехристь,   чисто  афро-татарин  и  есть».Ох,  и  замельтешила природа,  а  меж  нею     города.   Что  ни  городок,  то известное  имя:  где-то,  в  Костромской   губернии,  затерялось  село  Молитвенно,  виды  которого  мы  знаем   по  картине  Алексея  Кондратьевича  Саврасова  «Грачи  прилетели».Прилетели к  нам  грачи…. Как  ты  изменчиво  человеческое настроение….  Никому и  ничего  не  стоит,  прервать  романтическую  нотку  и  ты  снова  впадаешь  в  пошлую   реальность  быта: солёные  огурчики,  тёплая  водка,   и   длинные  очереди  в  гастрономе.  Наверное,  это  и  есть жизнь,  но   другой  мы  не  знали  и   не  скоро  узнаем.Правильно это,  или  неправильно,  но жизнь  продолжалась. Наш  «корабль»  вступил  на  среднерусскую  равнину.  Сгоравшая от  скуки  активная   часть  населения    затеяла  конкурс «Мисс  вагон».  Каждый  уважающий  себя  армянин,  когда  дело  касается  денег   или  всего  того, что  находится   у  женщины  ниже   мозгов,  проявляет  невиданную   активность,   составляя  конкуренцию   грекам,  татарам,  евреям  или  просто  жидовствующим  субъектам   из  мира  финансов  и  торговли.   Кажется,  в  самой   Армении  не  осталось   истинных  ценителей  женской   красоты,  ибо  все  они  перебрались  в  московские   гастрономы   и на  Кузнецкий  мост,  чтобы  быть  поближе  к  местам  обитания   длинноногих  цыпочек  и  первых  президентов   северо-американских  штатов.   Я  говорю  не о  плотской  любви   к  Джорджу  Вашингтону,  а    только   об   уважение,    к  его  персоне,  проявляющейся  в  коллекционирование  портретов   Белого  отца  шайенов,  апачей  и  кровожадных  команчи.  Застольные  речи   этих  работников  прилавка  настолько   убедительны,  что  они     могут   стать   достойными  оппонентами   разным  Плевако  и  Цицеронам.  Не  потому  ли,  редко  когда  встретишь  их   за   колючей   проволокой,  а  чаще  всего   снаружи.  Вот  и  сейчас,  один  из  них  классифицировал  женскую  особь  как  истый   торгаш: «Женщина  должна  быть  оценена  по  трём  её  основным  частям  тела.  Первая: лицо  -  это  витрина.  Вторая:  грудь  -  это  прилавок.  Третье: всё,  что  ниже  пояса – это  дефицит,  продаваемый  из-под  прилавка».  Все  соглашались с  ним   по  мере  наполняемых   аргументами   рюмок.  И,  в  конце  концов,  короновали  его  Киску.  Чего  ни  бывает,   когда  аргументы   слишком  убедительны…. Вот  только  один   член  жюри   оказался   трезвенником.  Но Киска   была  ещё  той  штучкой.  Этого  члена  жюри,   она  сделала  хранителем  своих   туфлей.  Бывая   в  Москве, я  слышал,  что  он,  вступил   с  ней  в  фиктивный  брак,  но  в  спальню   так  и  не  был  допущен.  Она  жила     с  тремя  мужчинами.  Снялась  даже  в  фильме,  где  показали  только  часть  её  тела,  кажется  ноги  и  бёдра: звезда  кино  была  в  возрасте  и,   режиссер  посчитал,  что     целюлит  на  ногах  героини  нанесёт  поклонникам  психологическую  травму.  После  премьеры   фильма,   Киска  раздавала  автографы  налево  и  направо.  Дала  несколько  интервью   журналам,  в  разделе «светская  хроника».  Выступила  по  телевидению. Принимала  участие  в  авторской   передаче,  как  телеведущая.  Два-три  вечера,  качнула  бёдрами  на  прогнозе  погоды.   И продолжала  по-прежнему  сниматься  в  фильмах,   отдельными  частями      тела:  то  грудь,  то  ноги,  то  попу…, но  никогда  целиком.  Стала  своего  рода   звездой  отдельных  эпизодов  русского  кино.  Сцены  отрубленных  маньяками  частей  тела  вошли  в  сокровищницу  мирового  кино.   Ей   вручили «Нику»  за  лучшее  исполнение   роли  жертвы  маньяка.  Пришла  слава!  Ото  всюду,  шли  письма  от  извращенцев,   с  предложением   разделать  её   бензопилой,  топором   мясника,  скальпелем  и  даже   лазерным  лучом.     Вместе   с  популярностью  обзавелась  связями  в  политических  кругах.  Выдвинула  свою  кандидатуру  от  независимых.   Прошла  в  Госдуму,  как   депутат  сексуальных   меньшинств.   Лоббировала  проект: «Контрацептивы  бесплатно!»  Стяжав  этим  самым   репутацию  непримиримого  политика.Всё  это  будет  в  недалёком  будущем!  Но  сегодня,  они  все  являлись  пассажирами  «корабля  дураков»,  пересёкшему   полстраны,  ставшими   свидетелями   и  участниками  невероятных  событий.  И  если  я  соврал,  найдите  вятского  верблюда  и  расспросите  его.Наступила  последняя  ночь:  утром -  Москва.   Торежан  спал беспокойным  сном,  что-то   тревожило  его, а   в  лесах,  вдоль  железнодорожного  полотна  выли  волки.    Снова  раздались  удары  там-тама,  кружились в  мистическом  танце  люди  в  масках  похожих  на  скафандры,  только  сегодня среди  них  присутствовал  человек  без  маски в  древних тюркских  одеяниях,  лицом  напоминавшим самого  Торежана. Человек  без  маски  погрозил  пальцем  и  произнёс  глухо, непонятно,  на  древне-тюркском диалекте.  Торежан  проснулся, тускло  горела  лампочка-ночник  в  купе,  на  столике  отражалась  луна  в  лужице  от пролитого  стакана  воды. В  полночь  пришёл  он,   Великий  шаман  Шамси,  сопровождаемый  огромным волкодавом  древних  пастухов   и  сев  напротив  него,   молчал.  Проснулась    соседка.   Женским  чутьём,   почувствовав   холод,   исходящий    от   пришельца  из  бездны,  она  не   в  силах  была   ни   закричать  от  страха,  ни   бежать   прочь.  Бежать  хотелось   и    Торежану,   но,  взглянув  ему   прямо  в  глаза,  он почувствовал    что-то   знакомое   и  близкое    в   этом   старике,  и  не  мог  понять  этого: «Откуда  знакомо   мне,  это  медно-бронзовое  лицо?»  Все трое молчали.   Так  прошло  несколько  долгих  часов. Наступал  рассвет.    Великий    шаман     ушёл    с  первыми  лучами    солнца.








Глава IV.Согэ-хан.
Прошло  полгода,  как  безжизненное  тело Великого  шамана  поместили  в  чёрной  юрте,  в  последнем  его  пристанище  на Земле,  вокруг  которой  семь  раз  проскакали  всадники,  чтобы  проложить  ему  дорогу  к  трону  Тенгри.  И  вот  наступил  последний  день:  поздней  осенью,  в  чёрную  юрту  пришли  сородичи  покойного,  чтобы  собрать  его  в  долгую  дорогу.  Вскоре  явился и     кам,  распоряжавшийся   похоронами,  и  велел  рабам  начинать   разборку  юрты.     Было  холодно:  шёл  дождь  вперемешку  со  снегом.  Рабы,  ёжась  в  своих ветхих  халатах,  принялись  снимать   войлок  с  деревянного  основания   жилища,  а  мимо  них  шли  сплошным  потоком     огромные  массы  вооружённых  всадников,   двигавшиеся,   в  направлении   близлежащей  свежей    могилы  с    бурдюками   полными  земли.   Там  в  центре  небольшой  равнины,  на  холодном  ветру  развевался  отяжелевший  от   влаги  бунчук     Согэ-хана.    Повелитель   Востока  и  Запада,  прибыл    с    пышной  свитой,  облачённой в халаты из табгачских  шелков, где  преобладали  голубые  цвета неба.   Шады,  правители   левого крыла - нушиби и   правого  крыла - дулу,  вожди   десяти  племён, кочующих от Чача до Бешбалыка и Турфана,  согдийские       князья-данники  и    сыновья   булгарского  и  хазарского  хаканов,  жившие  при  нём,   на  правах  аманатов, сопровождали потомка  Белого  Волка. Среди  свиты  находились   табгачские  звездочёты   и  бахрийские   маги,  и  купцы  из Чаганиана,  бежавшие  от  воинов  наместника Хорасана,  Кутейбы ибн  Муслима,  а  чуть  в  стороне, под красным  знаменем стояли  хариджиты  и  шииты, последователи пророка Мухаммеда,  единоверцы  и  злейшие враги  халифов-суннитов,   из династий Омеядов  правящих в  Дамаске.Было холодно,  знать   теснилась в  плотный  круг  вокруг  Повелителя,  стараясь оттеснить от него  худородных  соплеменников и  даже  здесь,  на  краю  могилы,  сводя  счёты,  друг  с  другом,  сверля соседа  злобными  глазами¸  под  смешки  и  подзадоривание черни.    Никого  из  степной  знати, и  присутствие  покойника  не  остановило бы  от  применения  оружия. Поднялся  гвалт.  Повелитель  махнул  рукой  и,  войны  личной  охраны  врезались  в  середину  свиты,  недвусмысленно угрожая  мечами   высокородным  забиякам.  В  толпе  голодранцев  вспыхнуло  недовольство  прерванным  зрелищем: в ход  пошла  камча  туленгитов  охраны  по  спинам  и  головам  любителей  свары.   Народ  отхлынул  от  зияющей  могилы. Все  успокоились.  В  воздухе  послышались голоса  распорядителей  похоронного  обряда.Тем  временем  ближайшее  окружение хакана  в  предвкушение  аса,  промывало косточки усопшего,  вспоминая  мелкие  обиды  прошлого. Но это не мешало понять истинную причину того,    что  хакан  оказал  честь  своим  личным  присутствием   на  похоронах  старого  шамана,  отдавая  должное   заслугам и делам  последнего.Во всём следуя  своему  повелителю,  блистательная  свита  почтительно  склонила  голову  в  знак  почтения  к   мощам   усопшего,  зная,  что  хакан  расценивает  поступок  отсутствующих  на  церемонии  погребения,  как  личную  обиду,  нанесенную  ему.   Нынешний  правитель  ещё   помнил,   кто   помог  устранить  старших   братьев-соперников,   когда   в   год  мыши    осиротел    трон   обоих   сторон    света:  Ушлык-хан  ушёл   в  тёмную  ночь,   став  тенью  Белого  Волка  и  братья  расшатали   могучий  трон.   Степь обезлюдела.  Яд и  нож      убрали  из ставки  хакана,  неосторожных претендентов  на престол.    Из-за  угла  летели  стрелы, направленные рукой  аварского хакана.  Подвластные  племена  тюргеши   и  уйсун  откочевали  к  согдам,  над Западно-Тюркским хаканатом   вставал  кровавый  рассвет. Тюрки забыли  своих  вождей,  и каждый пастух  и  погонщик  верблюдов  возомнив  себя  равным,   с равными, пробираясь  на  тор,  хватал   с подноса  лучшие  куски мяса, насильно беря  в жёны  высокородных принцесс. Были дни,  когда на троне восседало  сразу  по три-четыре  правителя  в течение суток. Шанырак тюрков  с  шумом и грохотом  катил  к  пропасти,  подталкиваемый хазарскими копьями.И  тогда,    в одном  из  дальних  кочевий  близ гор Алтая  вышел из безвестности  человек назвавшийся  посредником  между Вечным  Небом и людьми. Это  был  шаман  Шамси, который   вмешался   в  спор   братьев,  приняв  сторону  Согэ-хана:   и   Тенгри  пожелал  видеть   старших    своими  спутниками.     Судьбу  младших  решил   сам  Согэ-хан,  избавив  их  от  тягот  земной  жизни,  оставив  лишь  безвольного  недалёкого  Чжена, впоследствии бежавшего  к  кок-тюркам Капаган-хана. Таким  образом  замирив  степь,  купив  преданность тарханов  нушиби  и дулу  табгачскими  шелками,  он     направил  свои  стрелы  на  согдов  и   хозар,  наложив  на них  дань плодами  земли  и кровью.  Данниками   стали  и  племена,   населяющие   земли   до  самого  Хорасана,  на  границах  которого  скрестил  копья   с  самим   Кутейбой, встретив  в  его лице  достойного соперника. Пользуясь  жадностью  и  недальновидностью  союзника  тюрков, царя  согдов  Тархуна, достопочтенный  сын  Муслима,  перешёл Джейхун,  и  в  течение  последних  нескольких лет   близко подобрался  к Суябу, столице хаканата,  захватив один за другим города Маверанахра: Балх, Пайкент, Рамитан,  Бухару,    огнём и  мечом обращая  в свою  веру племена  междуречья.    И с  тех пор, это имя  преследовало   хакана,  не   позволяя  отвлечься, ни  днём,  ни ночью нашёптывая голосом усопшего шамана: «Кутейба…  это    угроза  существованию   всего тюркского   мира, живущего  по  закону  отцов,  дедов».     Хакану  доподлинно  известно,   что кое-кто  из  степной знати  направил    свои  стопы  к     Дамаску.  Тайно  или   явно,  степные   князья,  один  за  другим  отступают от  веры   отцов.  Правители   аталыков  за  новую  веру,  чернь,  придерживается   старых,  древних  законов.   Бежавшие  из  Балха  огнепоклонники  говорят,  что   сила Кутейбы,  не  в  острых  мечах  и  копьях   его  воинов,  а  в  словах,   запечатлённых  даже  не  на   камне,  а  на  табгачском материале доставляемом   согдийскими купцами  из-за  Великой стены,  истлевающей  за  короткий  век  одного  поколения.  Что  Слово  их  пророка,  проникает   сквозь  мощные  стены     крепостей,  преодолевает  безводные   пустыни,  сближает  или  разъединяет  племена.   Халифат      поглотил  древние  империи,  на  очереди  Согдиана   и   приграничные  с  ней   аталыки.В  год  крысы,   в  ставке  хакана  появились  тайные   посланцы   Кутейбы:  подкупом,  обещаниями  смущают  недовольных,  к  печенегам   бежал старший  сын.  В   аталыках  волнуется   чернь.  С нею прекрасно  управлялся    шаман,   он  был  мудрым  советником.  Но  Тенгри  понадобился   хороший  собеседник,   и   он  его  получил.Хакан  понимал,  что в  лице  шамана,   он  лишился     надёжной   опоры  своей  власти,  данной   ему  самим  Тенгри  и  сейчас,  его     мучил   вопрос,  не  дававший  покоя,  ни  днём,  ни  ночью: «Кто  сможет заменить  старика  Шамси?»  И тяжело  вздохнув,  он  оглянулся   и   бросил  оценивающий  взгляд  на  своих приближённых,  и  подумал,  что  его  окружают  трусливые   и  жадные  шакалы,  готовые  при  первой  же  возможности   сменить  хозяина  на  печенежского  беглеца. Ни  один  из  тех,  на  кого  упал   тяжёлый  взгляд  Повелителя, не выдержал  его,  и  спешил   укрыться  за  спинами  своих  соседей.  Хакан, это  видел,  и  не в   силах   удержать  раздражение  против   них,    стеганул   плёткой  распорядителя   похорон,   испрашивавшего  его   разрешения   приступить   к  обрядовым церемониям.          Глава V.Акбала.    Взяв у слуг  горящий  факел,    шаман  из  союза  нушиби, с белой  повязкой  на голове,  где были  изображены  краской  глаза и клюв  птицы, спустился  в готовую  яму  и  обошёл  все  углы, очищая  огнём от злых  духов,  последнюю  стоянку  Шамси,  на земле  тюрков. Дождавшись,  когда  дым рассеялся, слуги  с опаской  подняли вместе  с тюркским  седлом   труп    покойного и  перенесли  его  в  центр  ямы. По знаку одного  из  старейшин рода, Великого  шамана   посадили  верхом  на  седле,   лицом  в  сторону  захода  солнца.  На     поясе покойного  закрепили  священный  бубен с изображениями  духов-помощников,   которыми  он повелевал при  жизни,  прежде  проткнув  ножом лошадиную  кожу,   обтягивающую  деревянный  обруч,   вырезанный  из березового ствола,  тем самым  отпуская  духов на свободу. Рядом положили  его посох вырезанный  из ветвей  дерева-покровителя,  на конце которого  был  насажен череп  жеребёнка.  Затем  связали  ноги  покойника,  чтобы  он  не  нашёл  дороги  к  живым,  и  не  вредил  скоту.  Лук  и  колчан  с  десятью  стрелами  от  «десятистрельного»  народа  поместили  с  левой  стороны,  а меч -  с правой.   По склону  ямы  спустили   боевого   коня,   бывшего  спутником при  жизни.  Чувствуя кровь  и  страх  перед неподвижно  сидящим  хозяином, рыжий  жеребец  тревожно  заржал,  вырываясь из  рук слуг. Сверкнул меч в руках тюркского  война, прервав  неравную  борьбу  животного  с людьми,  и оно  покорно легло  у ног мёртвого хозяина,  чтобы  умчать  его в  другом  мире,  на  встречу с  Тенгри.   Когда были  сложены  вещи  и кожаные  бурдюки с кумысом  и с вяленым  мясом,  к  краю  могилы  подвели   со  связанными  руками  семерых  юношей-рабов,  которые   будут  сопровождать  покойного  в  стране  Духов: жертвенный нож безжалостно  пресёк жизненную нить. Кровь брызнула и омочила ноги  близко стоявших зевак. Распорядитель  подал команду, и толпа расступилась, пропуская  следующих участников  тризны. И тут   раздался женский крик: из толпы  вырвалась  простоволосая старуха, зарыдавшая  при виде  группы молодых женщин,  узнав в одной из них  свою единственную дочь,  совсем недавно выданную  замуж  за  старика.   Вырываясь из рук соседей, она припала  к коленям дочери: «Жеребёночек мой!»  Все узнали её,  самую  младшую из  трёх  жён  старика,   Акбалу,     из   незначительного  бедного  рода,  безропотно   принявшую  свою  судьбу.  Другие  жёны  выставили  вместо  себя  юных  девушек, заплатив  родственникам      цену крови  скотом,  что не возбранялось обычаем. Высокомерные  и  гордые красавицы,  никогда  не знавшие нужды  и тяжкого труда старшая  Тюркан  и средняя  Балауса, явились в сопровождение слуг,  которые вели под  руки обречённых  на заклание несчастных. Этих  бездельниц привело сюда не только простое  любопытство, но  и  желание отравить своим присутствием  последние минуты  жизни токал, выражая  ей притворное сочувствие. Разыгравшаяся на их  глазах  драма, молодой красивой женщины вызывало лишь плохо скрытое злорадство, прикрываемое показной  услужливостью: «Посторонитесь! Где распорядитель? Почему не встречают? Дайте воды   токал».  При  виде ямы разверзшейся как  бездна,  ноги  Акбалы отказались слушаться.  Мать  вцепилась  за края  платья девушки, мешая  слёзы  с дождём, но  её увели  от могилы  соседи.  Произошла заминка: девушки остались одни у ожидавшей их могилы, стараясь не наступать  на человеческую кровь, которой пропиталась  земля под ногами, а на дне ямы лежали безжизненные тела  юношей,  ожидавшие невольных спутниц  в  стране  теней. Но вот явился  человек с жертвенными ножами,  буднично, на ходу протирая человеческую кровь белым полотенцем,  висевшим через плечо.    Девушки отшатнулись. И тогда вперёд выступил  старейшина  рода уак,  обращаясь к молодой  женщине: «Сроки  жизни  определяет Священное небо,  сыны и  дочери  человеческие  рождены с тем, чтобы умереть. Смирись! – затем стал перед  безмолвно сидящим трупом Великого шамана, сказал: И ты смирись!»  Потом,  не оглядываясь на обречённых,   ушёл, смешавшись с толпой живых  сородичей.Акбала, собрав  всё  своё  мужество, стараясь  своим  примером поддержать подруг.  Не проронив  ни слова,  она  по знаку  распорядителя тризны,  покорно ступила  на  край ямы,  из  последних  сил  сдерживая в себе  страх  перед  неизвестностью  -  короткий  удар  меча,  вскрик  и  вниз  полетело    тело,  сброшенное  с конца  холодной  стали.   Сердце  матери  не   выдержало…,  а женщины-соседки вздыхали с сожалением: «Такова женская доля, в жилищах,  где пища пополам  со  слезами и кровью».Кровь  людская  смешалась   с  кровью  жертвенных  животных:  меч  распорядителя  досыта  напился   крови.  Утварь,  оружие,  любимый  конь - всё  скрылось  под  высоким   курганом  из  земли,   привезённой  десятками  тысяч  воинов. Люди   ушли,  соорудив   посреди  равнины   искусственную  гору.  В  полночь    на      вершине  кургана  появился  волк.
Глава VI.Московский гость.
Москва  встретила    «корабль» трудовыми  буднями наступавшего  летнего  утра  пропахшего кофеем  и московскими булками  привокзальных  буфетов.   Все  куда-то   спешат,  торопятся. Только  на  площади трёх  вокзалов стоят  девчонки  в  коротких юбчонках  со скучающей миной на лице,  они одни  во всём городе,  явно никуда не торопятся.  При  виде мужчин,   они оценивающе приглядываются к ним и  со скоростью калькулятора  вычисляют  реальный  месячный  доход   потенциального  клиента. Кроме них,   никто   не  проявил  интереса  к  Торежану, но это  длилось всего какой-то миг, за который девицы  успели  вывести  в уме  среднемесячный  доход и  с пренебрежением  отвернулись. Он  не на шутку расстроился,   увидев  подобное пренебрежение к  собственной персоне и представил всё в другое время,  возмущённый  нынешним холодным приёмом недогадливых москвичей: «Хоть бы кто-нибудь завопил  от чистого сердца или  от лишних градусов: караул! – завидя  ордынца в центре  Москвы, как бывало  в незапамятные времена,  или  что там полагалось в славном  прошлом  обоих народов.  А  было время,  когда   войны-степняки, со всем  уважением, неслись  с копьями наперевес,  на стены русских городов,  а оттуда, также,  со всем  уважением,  лилась  на их головы  горячее  масло,  вместе  с руганью  и пожеланием  добра».  Горячая  встреча!Имея  внушительный  список  прадедов, причём  самых  отъявленных лежебок, провалявшихся по триста-четыреста лет,  наш соплеменник рассчитывал на хотя  бы тёплую встречу со стороны москвичей.   Но как  оказалось,  ими   теперь только   ворон  пугать  на  полуразрушенных  мазарах.  На душе  степняка накипело: «Наказал  меня  бог  родственничками!»  Затем он опомнился,  сменил гнев на милость и даровал  предкам  прощение, приурочив  его  к  президентской  амнистии.    А сам  направился  к  первому  попавшемуся  ларьку  с  намерением  повысить свой  статус, в глазах финконтроля   Казанского  вокзала вспомнив  о долгах  шестисотлетней  давности. Он стукнув в оконце, спросил, немало  не смущаясь давностью задолженности, с расчётом  на пеню: «Вы дань Тохтамыш-хану платить будете? Поднакопилось за вами с 1382 года».  Там само собой  устали ждать баскаков,  и вопрос Торежана  был в  высшей степени  некорректен, и потревожил сон царей  в Успенском  соборе.  А продавщица не разобравшись, переспросила: «Из каких он  будет? Мы Солнцевским  платим,  каждый   вторник». И тут  вся  Москва   замерла! Слышно  было,  как  в  Успенском  соборе     русские  цари  и  Великие  князья   устроили  свару  сидя  на  крышках гробов, из-за непогашенного долга  с возможным чеком  на предъявителя.   У министра финансов Российской федераций  случился удар, а к  шутнику  направился  милиционер,  явно  с  дурными  намерениями,  исходящими  от  статей  Уголовного  кодекса  РФССР.   Пришлось  простить  старые  долги России,  во избежание стрелки которую могли забить московские  братки или  русские  самодержцы. И тут  зазвонили колокола на колокольнях сорока московских церквей  сообщая с запозданием  на пять  веков  о падений  монголо-татарского  ига.Оставив  делёж   сфер  влияния  на  коронованных  авторитетных братков и на Тохтамыш-хана,  Торежан  спешит   туда,  куда  первым  делом  направляются   гости  столицы:  лицезреть  камни,  сохранившие  в  себе память о  великих  и малых,  что  возвращается  в иные дни  и ночи,  тенями  прошлого,  существуя  совсем  рядом,  о чём  мы только  догадываемся.   Красная площадь  является своеобразными  воротами  в  параллельный  мир,  а  таких мест на Земле  немного: Долина Царей  в  Египте, Великая  Китайская  Стена,  Римский  Колизей, ну  ещё  два-три  места,  где  живые и мёртвые  вступают  непосредственно в  контакт.  Торежан      знал  из  своих снов,   что произойдёт что-то  важное:  встреча  двух  миров.Спустившись   в  метро,   он поехал   на  встречу  с неизвестностью,  которое  неразделимо  с   нашим   прошлым  и  с  настоящим,  и  сегодня  ведёт  теперь  моей  рукой,  вызывая  из  глубин  памяти  факты  историй  тюрков,  как  будто  уже  пережитых  мною  однажды.Полчаса  езды  на  метро,  и  мой  соплеменник на  Красной   площади,  топчет камни  на  лобном  месте,  отсюда    вся  площадь  выглядит  как  вечный  праздник: интуристы, художники за  мольбертами, школьники,   приехавшие  на экскурсию откуда-нибудь из  Рязани  или  Тулы. И над всем этим безоблачное  небо,  мир в  котором страсти, если  были  таковые, затаились в сердцах  или далеко-далеко  за снежными облаками. Голова у Торежана   пошла  кругом  от  яркого солнца,  предчувствия чуда,  предвестником  которого было  единственное белоснежное  облачко  на синем-пресинем небе!   При  виде     храма   Василия  Блаженного, как  в калейдоскопе сменяются  кадры школьного прошлого: класс, учебники, коридоры  и лестничные площадки. И следом за этим откуда-то  из  воздуха  появляется окружённая дневным маревом,  Валентина Григорьевна  Пригара,  его  школьная учительница и тычет указкой в направление собора: «Этот  храм  построен по  приказу царя Ивана  Грозного,  в  честь  взятия Казани  и назван именем  юродивого».   Он сделал шаг вперёд в сторону  призрачной  дымки,  как вдруг  ударили  куранты на  Спасской  башне, подул лёгкий  ветерок, взметнув  пыль и, видение  исчезло, а  по  разным  углам площади  зашевелились полуденные  призраки,  принимая  ещё  неясные  очертания отделённых  от  туловища  голов,  рук,  ног  и  других  частей  тела.Воздух  сгустился.  Отрубленные  головы  отошли  куда-то  на  задний  план, повиснув  в воздухе, как маски Венецианского карнавала и  перед  Торежаном  предстал  мальчик в школьной униформе  и предлагал  школьный  учебник  историй: «Возьми  эту книгу. Она будет  твоим путеводителем в Москве, вместе  …, его ты узнаешь.  На этой  площади  пролилась  кровь  Владимира Старицкого,  Григория Отрепьева, и  других,  и ею начертаны  эти письмена». Книга осталась, а мальчик исчез, также неожиданно,  как появился. Странный учебник,  ни  года выпуска, ни перечня  редакторов  и материал  подобран хаотически,  со ссылками на  Костомарова,  Ветхий  и Новый завет. Страницы с проступающей человеческой кровью, возвещали о деяниях царей  Ассирии,  Вавилона, пророки Исая, Иезекиль, апостолы, Григорий Отрепьев, Стенька Разин, Хованский  расписались в ней  своей  кровью. От  книги  исходил  необычный   запах старины, переплёт был  покрыт архивной  пылью…. Книга завораживала  и пугала,   а  тут  ещё     арии из опер: «Князь Игорь», «Иван  Сусанин»,  «Хованщина», никогда прежде   им  не слыханных,  неотрывно  преследуют   его,  придавая  всему, что уже  свершилось, что должно  произойти  историческую правдоподобность. Всё перекрывает бас Шаляпина.  Повсюду звуки, шёпот, смех  на площади. Чуть в  стороне  проезжает  правительственный  кортеж.    Художники  сидят  на  прежнем  месте,  Рязанские школьники  стоят  у  самых  стен  Мавзолея, сменяется караул  у поста № 1,  а  Торежан  весь  во власти  видений  сменяющихся  один  за другим.Стоя   у самых  стен  Исторического музея,  гость  столицы   тычет  ногой  древние камни  мостовой повидавших  казаков  атамана Ивана Болотникова,  панцырников  гетмана  Ходкевича…. Вдруг, мимо  прошёл Пьер Безухов, скрывая под  плащом-крылаткой  пару пистолетов. В глубине сознания он  осознаёт,  что литературный персонаж  никак не может воплотиться  в некую субстанцию  наряду с историческими героями.  А вот и сам  граф   Лев Николаевич  Толстой в сопровождение Бердяева.  Следом  за ними  Гиляровский  с рукописями  «Москва и москвичи».Услужливая память  очевидца  этих  странных происшествий  мешает действительное  с вымыслом. Провожая бесплотную тень дяди Гиляя,  он  вспомнил, что вблизи Театральной  площади  находился трактир Тестова,  где подавались  знаменитые  на всю  Москву  расстегаи.        Но Москва уже не та, не слышно малинового звона московских колоколов. На месте храма Христа Спасителя с уникальными фресками  работы Врубеля, Васнецова – дом,  населённый  потомками  Сима.   А  на  брусчатке  Красной  площади  - дом не дом, и живёт  в нём  не  мышка-норушка,  не  лягушка-квакушка,  а  богоборец,  или  сам  Бог,  или  Сатана,  воцарившийся  на  Земле.  А  вот кто?  За ответом на этот вопрос стоит   длиннющая  очередь  из разношерстной   толпы,  ежедневно  с  пяти  утра  до шести  вечера.Ждут  и  сегодня,  но  что  это?  Внутри Мавзолея,  что-то взорвалось  и  небольшое облако дыма  вырвалось из  дверей,  и  оттуда  милиционеры  выволокли  упорно  сопротивлявшегося  мужчину  средних  лет, не  перестававшего  выкрикивать  в  сторону  людской  толпы  советских  и  иностранных граждан: «Если  хотите - верьте  во  Христа,  если  не  можете -  верьте  в Мухаммеда,  ибо настанет день,  когда придёт  Он, Сатана,  и  вы  поверите ему, и  его  лжепророкам  уже  однажды смутившем  вас  семь  десятилетий назад, Царством  справедливости». Раздался  свисток и вслед  за  ним, хрип репродуктора: «Граждане,   прошу  разойтись». Подъехала скорая,  на мужчину  надели  смирительную  рубашку  и  затолкали  в  машину,  общими  усилиями  милиций  и  санитаров.Толпа зевак  постепенно  рассосалось  по площади,  и  наш пилигрим,  с группой  вьетнамских  товарищей  направился  в  сторону  Боровицких  ворот  Кремля. Скоро  вокруг  него  невольно образовалась пустота. Но  он ничего  не замечает  занятый  сам  с собой.    Вопросы, вопросы  и страх за  свой  рассудок  не дают  Торежану трезво оценить  происходящее  и  он, часто,  забываясь, разговаривает  сам с собой,  обращая  на  себя  удивлённые  взгляды  прохожих: «Что  происходит?  Этого  не  может быть,  чудес не бывает.   Если  тени  прошлого  вернулись и свободно  гуляют  по площади  наряду с  живыми,  а те в свою очередь с  книжными персонажами романов  Загоскина, «Россиады» Хераскова, приходится  ожидать встречи и  с лицами давно забытых снов.   А  это  аномалия».  Устои государства летели ко всем  чертям: по улицам носились ломберные  столы.   Он устал, им   овладевает  какое-то непонятное беспокойство,  желание бежать,  спрятаться.  Почувствовав  жжение в спине,  оглянулся,  стоит  он,   Великий шаман  Западно-тюркского  хаканата,    и  сверлит  своим  взглядом   окружающих, а  за  ним  скалит зубы  чёрный  волкодав  внушительных  размеров.  Странно  было встретить  шамана   Шамси здесь,  в  центре  современного   города,   в  этой  нелепой  одежде  шамана из  восьмого  века: на голову  водружена  голова   волка  с оскаленными клыками,  а на месте глаз животного два горящих рубина,  прямо на голое тело одета  козлиная шкура с длинными  рукавами, мехом во внутрь, крашенная красной иранской охрой, с нанесенной по всей поверхности, по горизонтали, изображением солнца, луны и  семи частей небесного мира, а в самом  низу царство  Эрклика,  духа подземных гор и степей, а выше, между  небом и землёй, фигурки людей  и домашних животных. Кроме этого на этом костюме висели клыки  и когти волка, медведей и рыси, и тут и там по всей поверхности маленькие тюркские стрелы  и бронзовые фигурки  диких зверей,  а которые не поместились,  были закреплены на штанах из грубой кожи кулана и мягких ичигах. В  довершение всего этого,  на серебряном поясе висел бубен, весь  расписанный изображением  диких зверей.Торежан  оглянулся по сторонам,  ожидая  увидеть толпу  зевак при  виде  подобного  гостя, но никто  не обращал  внимания на  старика. Появилось смутное чувство,  что  это простое  наваждение,  но Великий шаман  сделал шаг вперёд,   опираясь на   берёзовый посох с  черепом жеребёнка на конце,  и при  этом,  все железные детали  костюма  гремели  и звенели,  заглушая шаги  прохожих.  Торежан полил свою  голову из бутылки с пепси-колой,    но   видение не исчезло,  а  продолжало  двигаться  в его  сторону, не отбрасывая  тени  на  брусчатке  мостовой. Солнечные лучи,  не отражаясь  на  медных и  бронзовых предметах составляющих  компоненты костюма шамана,  соскальзывают  на мостовую,  а звон  металлических  частей  скелета  человека на рукавах  пугает  своей  реалистичностью.В  ушах  стоит  этот  звон  бронзы  и  меди,  а  на Спасской  башне  бьют  часы,  подъехал  экскурсионный  автобус,  фарцовщики  обложили  интуристов со  всех  сторон.   Расстояние  между  нашим  героем  и  пришельцем  из  прошлого  всё  сокращалось.   Но вот взревел автобус  и понесся   прямо на  старика,    без  всяких последствий  для последнего: переезжает…, а  сквозь   него,   торопясь на  электричку, протискивается  дородная тётка  с  авоськами.   «Ну, никакого уважения  к  покойнику, и так уже    потрёпанному столетиями - Торежан,  пытается протестовать про  себя  против  этого  факта   наезда  на пешехода,   а вслух    из  него  вырывается: Вот  навязалось  мне  на  голову  доисторическое   чучело!»  Умная собака    зарычала,  не оставив  выбора  Торежану,  и  они    вместе  пошли  неспешно  в  сторону    Исторического  музея.Заметно  парило,  от  камней  мостовой дышало  жаром. Вдруг,  из  дверей  Мавзолея   вышел  Ленин  и  окликнул  их: «Товарищи! Вы   делегаты  красного    Востока?»   Отрицательный  ответ  не охолонул  Ильича,    ему  явно  не  хватало   собеседников.Представляете  картину:  вождь  мирового  пролетариата   и   Великий  Шаман  Тюркского  каганата,  беседующие  о  революционной   ситуаций….  «Вы  служащий   культа,  если  не  ошибаюсь?  Ну,  это  временно.  Религия,  есть  пережиток  прошлого   батенька!  Не  спорьте,  а  лучше  проштудируйте  Канта,  Гегеля,  Маркса,  ну  и  Каутского. Мы  большевики  отменили  бога, но  не Канта.  Его  «Критика  чистого  разума» - это нечто!   А  этот  Господин,  который  морочил  нам  головы,   со   дня   сотворения   мира,    никак  не  укладывался  в  материалистическую  систему  мира.  Это багаж,  который  необходимо    было  сдать   в  камеру  хранения   на  Финляндском вокзале.  Понимаю.  Вы  дорогой  товарищ  не  принимаете  в  расчёт  диалектику  марксизма.   А  напрасно….  Не  читали   Маркса?  Почитайте.  Очень  полезная  книга» -   не  на  шутку  разошёлся Ильич,  не принимая  в  расчёт  времена  доисторического  материализма.  Великий  Шаман  в  ужасе  закрыл   уши: «Что  несёт  этот  нечестивый!   Да  покарает  тебя  Тенгри!»  Но  гром  не  грянул.  Ленин  прищурился  и  заразительно   засмеялся: «Напрасный  труд.  Я  не  в  его  власти.  Поговорим  лучше о  временах  доисторического  материализма,  восьмой   век   по  грегорианскому  календарю…. В  вашем  каганате  сложилась  тяжёлая   политическая  обстановка: императорский   Китай,   Енисейские  киргизы,  уйгуры  с  востока,  наместник   Хорасана  Кутейба,  печенеги,  хазары  с  запада – взяли  в  кольцо  блокады  тюркское  государство. Войны  на  два  фронта  не  избежать.  Остаётся  что?   Или  принять  ислам  или  быть  полностью  истреблёнными   ханьцами».  Прекрасная перспектива, но она,  по-видимому,  не  устраивала служителя  культа  и он,  не  преминул  возразить: «На  всё  воля Неба…».Они кружили  по  площади: две  бесплотные  тени и Торежан, пребывавший  в каком-то  пограничном  состояний.  Шаман  приустал. Вождь  мирового  пролетариата  предложил  отдохнуть  ему  в  Мавзолее,  пару  часиков и   никак  не принимал  отказа: «Ничего!  Ничего! А  мы    с  молодым  человеком   пройдёмся   вдоль  Кремля,  к  храму».  Старик  остался.  Ильич,  не  обращая  внимания  на   прохожих,   двинулся  в  сторону  собора.  Там,  на  паперти  храма,  сидел  юродивый  в  лохмотьях  времён  взятия  Казани,  бормоча  что-то  нечленораздельное.  Увидев  представителей  другой  эпохи,  он  поднял  покрытые   коростой  руки  и  погрозил  указательным  пальцем  в  сторону  Кремля: «Царь  Ивашка   человецы  иесты» -   и сплюнув,  дёрнулся  всем  телом,   и     забился   в  припадке  на  камнях.  Перешагнув через  него,  они  пошли  далее.  Открыли  двери храма  и  вступили из  века  двадцатого в шестнадцатое  столетие.  По  лестничным  площадкам  собора,  в  поисках   выхода,  бродили  тени  строителей  храма,  ослеплённых  по  приказу  вероломного  царя.   Глядя на  невольных  узников храма,  Ленин   прошептал  на  ухо  Торежану,  чтобы  не  обеспокоить проходившую  мимо тень  средневекового мастерового: «На Руси говорят, что на  чужом  горе  не  построишь  храма  божьего,  ан  нет! -  построили.  Стоит  как  опровержение,  как  укор,  как памятник  людской  подлости.  Только  злая  сила  способно создать  нечто  вечное,  а  добро - бесплодно».Внизу  хлопнула  дверь,  послышалась  иностранная  речь, щелчки фотоаппаратов. По древним ступеням лестничных  маршей  поднималась новая  группа  шумных  интуристов    с  фото-   и   видеокамерами.  Стало  шумно, и потревоженные тени  строителей  собора скрылись   в тёмных углах, куда не доставали солнечные  лучи. Шестнадцатый  век отступил,  уступая  место нынешнему. Ленин, потеряв интерес к храму, предложил уйти.  Выбрались обратно  на площадь.  Там,  у  входа,   на   земле  лежал  нищий,  в  грязи,  в  лохмотьях,  а  рядом  возвышался   великолепный   храм    Василия  Блаженного.  Вождь  мирового  пролетариата,  взглянув  на часы,  махнул  рукой,  в  сторону  надвигавшейся  на  солнце  тучки: «Сейчас  двинутся  парадные  колоны,  надо  поспешить».   И тут пробили  часы  на  Спасской  башне  и  все  эти   интуристы,  художники  исчезли  с  площади.   На  трибуну  Мавзолея  взбирался   человек  в  форме  генералиссимуса.  Заиграл  духовой  оркестр.  Из  ворот  Кремля   выехал  на  белом  коне  маршал  Жуков.  Навстречу      с  докладом  Рокоссовский  на  вороном  жеребце.  Парадные  колоны  замерли.  Подковы  коней  отбивали  каждый  шаг     в  полной  тишине. Прозвучала  команда,  строй  дрогнул,    над  колонами  взметнулись  боевые  знамёна   полков,  дивизии   армии-победительницы.  Ильич  взял  под  козырёк,  а  его спутник, знакомый  с кадрами  кинохроники исторического парада  Победы, видел всё уже в другом, ракурсе, то,  что не могли зафиксировать  кинокамеры, установленные на крыше Исторического музея в далёком  тысяча девятьсот сорок  пятом году.  Шла  гвардия.  От солдат, только что завершивших страшную войну исходили  запахи весенних цветов и «Красной  Москвы»,  и  того, что  не проявлялось на плёнке – близости дома. Масса  орденов  на  солдатских  гимнастёрках.  Двадцатипятилетние  полковники.  Генеральские  погоны  на  плечах  вчерашних  пастушат.  Одну  из  колон  Второго Украинского  фронта,  возглавлял   автор   «Малой  земли»,  начальник  политотдела  восемнадцатой  армий  генерал-майор Брежнев. Солнце  играло  на золоте  орденов  и на генеральских эполетах  будущего генсека.   Шла гвардия  пропахшая порохом  прошедших боёв за Берлин, Вену, Прагу  и Будапешт.  И  так,  колона  за  колонной,  строй  за  строем.  И вот,  настал ответственный  момент, и  к  стенам  Мавзолея  полетели  знамёна  дивизии  СС: «Мёртвая  голова»,  «Адольф  Гитлер»,  «Викинг»,  «Великая  Германия».  Сотни  знамён  поверженных  полков  и  дивизии   Вермахта   на   Кремлёвской   площади.  Кругом  стоял треск от вспышек фронтовых «леек» и  кинокамер  спешивших  остановить  в  кадре  невозвратное  время,  оплачённое по самым  высоким  счетам  предъявленным   несостоявшимся  художником.Куранты  пробили  полдень,  выглянуло  солнце  и парадные  колоны   растаяли   как   утренний  туман.  У  Мавзолея  собралась  чем-то  встревоженная  толпа.  Ленин  понимающе  кивнул  головой  и   кинулся  выручать   шамана,  оставив   нашего современника   посреди   площади,  в  состояние шока.Оставшись один,    он пытался  найти  разумное    объяснение  происшедшем.  В  его  подсознании  автоматически   отмечалось: «По-прежнему  светит    майское  солнце.  Девочка  играет  в  классики.  Художники   сидят   за  мольбертами.  Один  за  другим  подъезжают  к  Историческому  музею  туристические  автобусы.  Было  это   или  не  было?   Наваждение  какое-то…».Москва  всегда  удивляла иностранцев,  но  существование  в  ней  двух   миров  поставило  бы  в тупик  и   Герберта  Уэллса. До  этого  дня  мир  в    сознании  Торежана представлялся   простым  и  объяснимым.  Он  пытался  объяснить происходящее детским    увлечением  фантастикой,  которой    переболел  ещё   в  младших  классах  школы: Беляев, Хичкок, Уэллс – военные отряды  марсиан,  высадившие на улицы американских  городов. Затем, это  прошло без всяких усилий с его стороны.  Рувим  Фраерман, Паустовский, Бунин, Куприн вытеснили Стругацких. Булгаков? Это другое.Теперь   он  был ошеломлён  увиденным зрелищем,  но это было  только  начало  одиссеи: взвыла собака, послышался  стук   топоров, звон пил.  Оглянувшись по сторонам, вскрикнул  от неожиданности,  и  пожалел,  что  пропустил момент  смены  декораций.   На  площади  возводились  виселицы  и  ставились  плахи.   Дюжий  палач   в   красной  рубахе,  пробовал  на  чурбаке  остроту   топора:  раз!  и,  надвое.  Вокруг  стрельцы  со  связанными  руками,  охраняемые   преображенцами   и  семёновцами.  В  воздухе  стоял  запах  крови,  плачь  и  стоны  умирающих  стрельцов.  Жёны,  дети  осужденных,  судейские,  просто  зеваки   толпились  по  краям   площади.  В  стороне  стояла  карета,  из  которой   наблюдал за  всем  происходящим   Пётр,   капитан   бомбардирской   роты   лейб-гвардий  Преображенского  полка.  На  эшафот  поднялся  ведомый   под   руки   преображенцами  один  из  смутьянов.  Сильные  руки  палача  сорвали  с  него  рубаху.  Морщась   от   вида  крови  залившей  всю  плаху,  стрелецкий  старшина  оттолкнул   солдат.  Поручик  подал  команду,  и  на  помощь  палачу,   поспешило   с   полдюжины  потешных.  Они  повисли  как  гроздья  на  плечах  стрельца.   Поднялась  сумятица.  Бабы   завыли.  Палач  точным     движением  ножа перерезал   сухожилия  на плече стрельца:  старшина  сник   и   покорно   упал   на   плаху.  Высоко  взметнулся  топор  и  в  полной  тишине  раздался   хруст  человеческих  костей: «Хрясть!»      И  окровавленная  голова,  отделённая  от туловища,   полетела   в  корзину,  а  дьяк  отметил  у  себя  в  книжке,  будто ведя   ревизию на  складе,  и  незаметно   кивнул  поручику,  и  унтер-офицеры  спешно кинулись   за  новой  жертвой.  Толпа  зевак  расступилась,  пропуская  воинскую  команду.   Солдаты выхватили  из   толпы  стрельцов  рыжебородого,  и  повалили  его  на землю,  не  в  силах  справиться    с  той  ненавистью в глазах  этого ярого защитника  старины  и  боярской  вольности.   Через  минуту,  другую – всё  было  кончено, толпа  отшатнулась,  увидев  отрубленную голову  с  закатившимися  белками  глаз, и  надрывно  заголосила   стрелецкая  вдова,   проклиная  судьбу,  мужа,  царевну  Софью.  В  народе  назревал новый  бунт, ярыжки  сновали  по  площади, выискивая   среди толпы простого  люда,  сочувствующих   государственным преступникам. Кто-то  закричал: «Языка ведут!» Народ  как  ветром сдуло. По площади  шёл человек закованный в кандалы и  того, на кого  он указал, хватали,  и то тут, то там  было слышно,  как  заклинание,  как приговор: «Слово и дело».Торежана мутило  от  крови, а  Великий  шаман  был  привычен,  его  не  трогало  чужое  несчастье.  Как  ни  странно,  но   Ильич не  остался  равнодушным  к  картине   массовой  казни и, обернувшись назад, испросил  мнения  Алексей Максимовича Горького бывшего,  как  и они,  свидетелями  происходившей экзекуций: «Не  правда ли,  впечатляет?»  В  ответ, услышали изречение достойное  Макиавелли: «Что  такое   семьсот  стрельцов?  Народу  в  России,   как    песку,  черпай  - не  перечерпаешь».   Ленин  хитро  прищурился  и  подмигнул: «А  был  ли  мальчик?»  - и конец  беседы  покрыл  гомерический  хохот  духовных  вождей  пролетариата,  привёдший  в  содрогание  живых,  не  понимавших,  откуда  исходит этот шум.Вокруг были   живые люди, а  то,  чему    был невольным  свидетелем   наш герой, всего лишь набежавшее  облако,  принёсшее  с  собой образы и тени  минувшего.  Огромный  мегаполис  готовился  встретить  третье   тысячелетие.       Небо  прочертил  реактивный самолёт.  Солнце  достигает зенита.  На  древних  камнях  нарисованы  мелом  классики.  Слышен смех детей. На ломаном русском языке  к  нему  обращается  иностранный  турист.  Предлагает  сфотографироваться   для  журнала. Он предпринимает  попытку отбиться от провокатора, показывает  на первый  же попавший на  глаза  иностранный  журнал: «Всё  понятно.  Поместите   мою  физиономию  в периодике,  с надписью в низу «Это представитель  вымирающих  от  гонореи  малых  народов СССР».  Потом  доказывай,  что  ты  не  верблюд. Не понятно? Что такое верблюд? Это  дяденька милиционер объяснит. Рот фронт». В  ход  пошли  доллары.   Сотрудник  милиций  тут,  как  тут: тычет пальцем  в  статью о незаконных  валютных  операциях.В конце концов, ему  пришлось   прибегнуть   к  помощи  родной милиций  и   скорей  прочь  оттуда,  туда,  где ожидали  прозрачные спутники.Наступил  полдень,  стало  заметно  припекать. Владимир  Ильич пригласил шамана  в Третьяковку.   Прохладные  залы  художественной   галереи,  гостеприимно  раскрывшие  свои  двери  перед  представителем  Западно-Тюркского   каганата, пришлись  очень  кстати.  Повеяло  прохладой и тем  необъяснимым  запахом  искусства, знакомое  всем,  кто хоть раз  в жизни  посетил  театр, музей или места, где оно создавалось: Болдино, Михайловское,  Шахматово,  Ясная Поляна….Народу  не  так  уж   и  много: группами  и  в  одиночку  бродят  по выставочным  залам  и  подолгу  стоят,  перед  известными  по  многочисленным   репродукциям  картинами,   любители  живописи,  впервые  лицезревшие  подлинники,  испытывая   при  этом:  кто  разочарование,  кто  восторг  и  восхищение,  в  зависимости   от  темперамента  и  уровня  интеллекта.У  картины  Перова  «Охотники  на  привале»  стоял  пожилой  дядька,  вскидывая  руки   в  направлении  одного  из  персонажей: «Кум!  Ну,  точно  он. Соврёт  и  не  признается   ведь,   шельма!  Точно  он,  сукин  сын!»  Старушка,  смотрительница   музея,   шикала  на  шумного  посетителя,  просила  не  так  громко  выражать  свои  чувства: «Товарищ! Вы стоите  перед  картиной  великого  русского  художника-передвижника,  разночинца,  человека  трудной  судьбы. Он,  уверяю вас, ожидал  от своего  труда  не таких  шумных  эмоций,   неуместных  в этом  храме  искусства».  Шумному  посетителю  пришлось  загнать  свои  чувства  в  тесные  рамки  советской  морали,  где  всё  было  отмерено  как  на  аптекарских  весах.Этот инцидент развеселил  вождя  пролетариата,  и  он  с гордостью поведал: «Большевики, придя к власти, выбросили в народ  лозунг «Искусство в массы!» И вот, мужик пришёл не за хлебом».  Торежан явно не разделял взглядов  коммунистов и его прорвало: «По-прошествии времени, тот  суррогат,  которым потчевали  крестьянина Катковы и  Победоносцевы,  затем коммунисты,  успел пустить корни, оставив грубый  налёт.   Настоящее   эмигрировало,  сменив  гражданство, осталось непонятым,   чаще  неизвестным. Сегодня став свидетелями  простодушных  воплей современного  дикаря из  центрального нечерноземья,  вы сделали  поспешные  выводы. Не пройдёт и часа, как вас протеже  помочится  мимо унитаза,  завернёт в репродукцию картины «Джоконда»,  палку ливерной колбасы, а приехав домой  завесит «Грачами» Саврасова  дырку в обоях,  а не  из эстетических  соображений.   Стало быть,   правы  были  все  эти  Бунины,  Мережковские  считавшие, что занятие искусством удел  избранных,  а мужику,  «Конька-Горбунька»   и «Елисея»  подавай, да  генералов  на стенку,  за место образов».  Наступила длительная  пауза.  Ильич  обижено замкнулся.  В полной  тишине часы отбивали время.  Внезапно  открылась  дверь в соседнюю залу, как бы завершая спор.Оппоненты  прошли  туда.   Ленин  остановился  посреди залы,  беспокойно  оглянулся  по  сторонам,   и  затем  решительно    направился  к  картине  «Иван  Грозный  убивает  своего  сына»,  у которой  экскурсовод «Очковая  змея»   излагала  слушателям  странную  трактовку  Репинского  шедевра:   «Это  полотно  имеет  большое  педагогическое  значение.  Я  бы  рекомендовало  репродукцию  картины  всем  учебным  заведениям,  детским  садам  и  яслям,  судебным  и  правоохранительным  органам,   тюрьмам  и   исправительно-трудовым   колониям.   Проблема  отцов   и  детей,    и  сегодня   актуальна».  Граждане,  выполнившие пятилетку  досрочно в этой области социалистического строительства,  одобрительно захлопали  ладонями и отовсюду  понеслось: «Правильно. Давно пора».Семена  этой  передовой   педагогической мысли легли на добрую почву,  не  дослушав  конца  речи,  все  разбежались  на  поиски  шедевра   упущенного из виду  практиками  школьного  и  дошкольного  воспитания.  После  этой  лекции  не  осталось  ни  одной  копии   в  близлежащих  киосках.  А  кое-кто  обзавёлся   и  посохом     с  острым  наконечником.В  зале  остались  только  они,   покинутые  и  сторонником  средневековой  педагогической  мысли. Откуда-то  потянуло сквозняком. Прямо из стены, чихая  и  отряхивая с себя  известковую пыль, выбрался  основоположник  советской педагогической науки, а  по  совместительству  исполняющий  обязанности царя.  Смерив презрительным взглядом, потенциальных жертв своего необузданного  нрава,  Иван IV двинулся к ним с  единственной мыслью,  которая классифицировалась в  некоторых кругах, как «гоп-стоп».   Насупив брови,  угрожая  кинжалом,  он задал   положенный   по  этикету  царям   вопросы: «Живота  али  смерти?  Смерды?  Служивые  людишки?  Крещёные   татары?  Сказывай  ты,  плешивый  дьяк!»   Ильич  заметно  смутился.  Ниспровергатель  царей   вот-вот  готов  был  хлопнуться  на пол,  и  просить «живота». Но вовремя вспомнил, что он потомственный  дворянин   и  титулярный  советник и набравшись  решимости  произнёс:  «Смею  вам  напомнить,  батенька.   В  холопы  не  нанимался. А  как  член  РСДРП,  требую  в  ультимативном  порядке  отречения  и  передачи  власти  Советам  рабочих  и  солдатских  депутатов». Услышав это,  грозный  царь  обезумел: «Отречения?  Малюта!  На  дыбу  ворога!» - и,  не  дожидаясь верного  опричника,  кинулся на  оторопевшего Ленина.   Выручили   вождя   мирового  пролетариата  Николай  Михайлович Карамзин  и  Сергей  Соловьёв,  оказавшиеся  поблизости,   они  пригрозили  царю  переписать IV том историй  государства  Российского.  Рюрикович  успокоился:  перестал  бузить  и  буянить,  только  сквернословил  как  заправский   урка  с  Таганки.  Вскоре  подошёл  на  шум  и  митрополит  Московский,  Белая  и  Малая  Руси.  Тиран  вырвался  и  к  нему: «Я  царь?!»   Наступила  тишина.  Слышно  только,  как  из соседней  залы   подкрадывается  Эдвард  Радзинский,   специалист  по  царям   и  их   психическим    отклонениям.  Владыка  отвернулся   и    с  горечью  произнёс: «Царя  не  вижу!» -  и  пошёл  прочь.  Проходя  мимо  Радзинского,  схватил  его за  чуб  и  тряхнул   старческой   рукой.  И    на   наших  глазах  и  на   глазах  изумлённого  Радзинского  глава   Русской   церкви   растаял  в  воздухе,  рассыпав  клок  волос  телеведущего.Оставшиеся разделились  на  два  лагеря. Политическая  обстановка  накалилась и нашу троицу попросили  удалиться: царственная  особа  ругалась  по  фене  и  грозилась  нарушить  Уголовный  кодекс  РФССР.  Торежана.  воспитанника  улиц,  это  не  устраивало.  Вождя  мирового  пролетариата,  юриста  по  образованию,   подавно.  Что  касается   «служителя  культа»,  он  не  до  конца  понимал      последствий  оного  нарушения.  Пришлось  силой   тащить  его      на  свежий  воздух.За  всеми  перипетиями,  они  не  заметили,  как  наступил  вечер.  У  памятника  первопечатнику  Ивану  Фёдорову  шумели  старшеклассники. У них  впереди  выпускные  экзамены  и  тысячи  неоткрытых островов  за  порогом  школы.  О  чём-то  шепчутся  мальчик  с  девочкой.  Случайным  спутникам  не  до  них.  Они  торопятся  на  представление  балета  «Жар-птица» Стравинского.У  подъезда  Большого    собралась вся  театральная  Москва  начала  двадцатого  века.  Сергей  Дягилев,  окружённый   толпой  поклонников,   чувствует  себя,   по  меньшей  мере,   императором  Наполеоном  после   Аустерлица.  Поминутно  стряхивая  с его  пиджака невидимую  пыль,  за  ним семенила  ногами  очередная  дежурная тень  и бесновалась,  от близости  со знаменитостью: «Его  «Русские  сезоны» в  Париже  и  в  конце  этого  века  не  утратили  своего  блеска.  Это  был   последний  всплеск  творческих  идей  и  талантов  дворянской  культуры:  Анна  Павлова,  Игорь  Стравинский,  Александр  Бенуа  и  Париж   пал!  Пал!  Слышите  господа!  Пала  столица  мира!»Отстранив  от  себя  бесноватого,  Ильич  попытался  завести  разговор  с  кем-нибудь  из  представителей  русской культуры,  но  их  сторонились,  отводили  взгляд   и  шипели  в  спину: «Русская  интеллигенция  не  приняла  вашу «революцию»  и  предпочла  добровольное   изгнание,   как бы тяжелы  не были ступеньки  чужого крыльца…, Россия когда-нибудь нас  поймёт». Назревал  скандал.  Из  толпы  отделился   художник  Бенуа  и  обратился  к  нам: «Господа!  Я  прошу  вас  избавить  нас  от  вашего  присутствия».Торежан  со своей стороны  пытался  отвлечь  Ленина  от нежелательных контактов  с враждебно настроенной театральной публикой,  заведя  с ним беседу  обо всём  и  ни о  чём: «Оставьте их в  покое Владимир  Ильич. Мы   здесь  чужие,  в  этом  храме  Мельпомены.  Здесь  всё  дышит  искусством,  даже  гардеробная.  И  лимонад   какой-то  особенный.  Официант  и  тот  имеет  царственную  осанку. Какой  типаж!  Не  он  ли  изображён  на  картине   «Прогулка  короля»  кисти  художника   Бенуа?» -  «Всё  может  быть.    Нашёл же Суриков   стрельцов,  среди  могильщиков  Московских  кладбищ». – «Согласитесь, Ильич.  Всё-таки, прав Александр Бенуа,  заявивший как  непреложную  истину: «Искусство  ради искусства!»  Его  нельзя  заменить  этикетками  на  изделиях  пищевой  промышленности,  лозунгами  и  плакатами   на  стенах  деревенских  клубов».  Ильич   не  был   согласен,  а   шаман  вообще не  понимал  о  чём  речь.  Владимир   Ильич  вспомнил  о  поэтическом  кружке  Николая  Гумилёва,  где  он  учил   рабочих  александрийскому  гекзаметру: «Отдельные представители русской культуры  поддержали начинания Горького  и Луначарского и несли знания в народ,  веря в его творческие силы. Пусть даже  выдвигая фантастические  задачи  на  тот момент». -   «Как, например, воспитать тысячу пролетарских  классиков мировой  литературы - неожиданно для самого себя, зло  съязвил  наследник  Алаша, и, не остановившись на этом,  продолжил: И  его, Гумилёва,   расстреляли   те же   рабочие».  Ленин,  будто не слыша  Торежана, вспоминал отдельные факты,  являющимися, скорее исключениями, чем поворотным событием: «Из-за  границы  вернулись  Алексей  Толстой,  Куприн,  Цветаева».  Из чисто хулиганских  побуждений,  не иначе,  потомок рода Байдаулет посыпал  соли  на  открытые душевные раны  вождя: «Двое    из  них  плохо  кончили.  А Марк  Шагал,  Сергей  Рахманинов,  Бунин,   Шмелёв,  Зайцев,  Мережковские  и    многие-многие  другие,   уехали».  У него было огромное  желание добавить  ещё пару значительных имён, но  Ленин  замкнулся.  Шаман   неодобрительно  покачал  головой.  Чувствую,  что  зарвался,  Торежан  продолжал  гнуть свою  линию,  не  считаясь  с  почтенным  возрастом   оппонента:   «Классовая  борьба  затрагивает  все  стороны  жизни  общества.  Но  теперь, всем  стало  понятно,  что  большевизм  теряет  свои   позиции    и  Мавзолей  на  Красной  площади  станет  последним  его  бастионом». Последние  слова  буквально кричу  в пустоту, собеседники  покинули театр.Выйдя  из театра,  они    пошли в  направлении Москвы-реки.  Устав  от  впечатлений   сегодняшнего  дня  и  от  самого  себя,  Торежан  побежал  догонять   их.   Они   молчали,  люди  разной  эпохи,   не  принимавшие  реалии  этого  времени.На  набережной   Москвы-реки  тускло  горели  фонари.  Бродили   парочки.  Прогулочные   теплоходы   шли,   сверкая праздничными  огнями.  Хотелось   праздника:  музыки,  цыган  и  вниз  по  Волге  на  какой-нибудь   «Ласточке».  Но  осталось  последнее  дело  в  Москве.  Нужно  идти.                      Глава VII.  Красный  рассвет.    Ещё издали  при  подходе  к  дому  НКВД,  Торежан  почувствовал  холод   сырых  подвалов.  Было  жутковато.  Здание   на  Лубянке   подавляло     своей  мрачной   громадой,   нависая     над  половиной  проезжей  части  улицы.  А по  тротуару  бродили  тени  палачей  и  их  жертв.  Ленин  поморщился   и  сделал  вид,  что  не  понимает   ничего. Торежан  остановившись при  виде  огромного человеческого  несчастия,  смалодушничал  и  хотел  уже  бежать  оттуда.  Но  вовремя  опомнился  и  подумал  про  себя: «Как  много  их!   А  им то нужен   комиссар  конного полка    Второй  Туркестанской   кавалерийской  дивизий,  член  правительства.  Где  же  он?»  И  тут к   ним   подошёл  один  из  осужденных:  «Товарищи!  Вы,  по  какой  статье  проходите?  Немецкие  шпионы? Хотя,  какая  разница!  Мы  все  являемся  врагами  народа».  Это    казалось   было  правдой,  так  как  повсюду  ходили  бывшие  люди,  чьи-  то  отцы,  деды  с  приговорами  на  руках.Торежан  и  его  спутники,  бродили  среди  теней, а фонари  отбрасывали  холодный   тусклый  свет  на  их  бескровные   силуэты,  одинаковые,  неузнаваемые,  с  безличным  лагерным  номером   вместо   лица.    Из-за  угла  дома, навстречу им,  посреди  тротуара шёл  татарский  общественный  деятель  Галимджан  Ибрагимов,  волоча  за  собой  трибуну,  откуда и  увели    на  расстрел. Остановив  нас,  он  сказал,  не  сдерживая  скупых  мужских  слёз: «Сегодня, у  стены  внутренней   тюрьмы  НКВД,  расстреляли  Алихана  Букейханова,   накрыв     голову,  синим  тюркским  знаменем».  Не успел  он  это  договорить,  как  пал  на  камни  мостовой,  от  удара  мощного    кулака,  замнаркома  Фриновского,  в  ярости  топтавшего  бестелесную  тень: «Я  вырву  султангалиевщину  с  корнем,  а  бывшего   коммуниста  Султан-Галиева,  пущу  на  корм  земляным  червям!»    Несчастный  воззвал  о  помощи,    к  нему  на  помощь  кинулся  Торежан,    когда  он  дотронулся  до  них,  то  они,  тень  жертвы  и  палача,  растаяли  в  призрачном  воздухе  ночи.Их  не  стало. Лишь  другие  участники  этого  мрачного  спектакля,  продолжали  свой  бесконечный  и  долгий  путь,  каждый,  на    уготованную  лично  ему  Голгофу,  с  приговором  выездной  тройки  на  руках. Когда  пилигримы  достигли  главного  подъезда  Дома  НКВД,  раздался  всё  нарастающий  гул  голосов. Тени    «врагов  народа»  насторожились  и  испуганно  сжались  в  комок:   в  их сторону  двигалась  разнузданная  толпа  демонстрантов,  скандирующая   заученные   на  партсобраниях  лозунги.  В  руках  у  демонстрантов транспаранты,  призывающие  органы  НКВД   выявлять  и  беспощадно  карать  врагов  народа   в  армии,  в  народном  хозяйстве,  в  партийном  аппарате: «Смерть  немецким  шпионам!»,  «Мы  требуем   высшей   меры  социальной  защиты   для  пособников  мирового  империализма»,  «Органы  НКВД  карающий   меч  партии».Жертвы  режима  вросли  в  серый  камень   дома  НКВД.  Заводские  парни  и  фабричные  девчонки,  потерявшие     человеческий   облик  в  этой  безликой  массе  демонстрантов,   коллективно  выражали  свою  готовность   расписаться под  приговором  суда и собственноручно привести  приговор  в исполнение. За  всем  этим  наблюдал  из окон своего кабинета «Маленький джигит», а беснующаяся толпа, вскинув руки,  приветствовала  первого чекиста. И тут,  щупленькая  девушка в юнгштурмовке,  взобралась на парапет  и  изо  всех  сил,  перекрывая шум  толпы,  закричала:  «Товарищ  Ежов! Мы требуем высшей меры  социальной  защиты  в  отношении  врага народа, бывшего наркома  братской   Казахской  Республики  Молдажанова». Рядом парнишка с значком «Ворошиловский стрелок» на косоворотке, потрясая газетой «Правда», где были напечатаны стихи Джамбула, с силой и продыхом бросил в толпу суровые слова казахского акына:Попались в капканы кровавые псы,Кто волка лютей и хитрее лисы,Кто яды смертельные сеял вокруг,Чья кровь холодна, как у серых гадюк…Презренная падаль, гниющая мразь!Зараза от них, как от трупов, лилась.С собакой сравнить их, злодеев лихих?Собака, завыв, отшатнется от них…Сравнить со змеею предателей злых?Змея, зашипев, отречется от них…Ни с чем не сравнить их, кровавых наймитов,Фашистских ублюдков, убийц и бандитов.Скорей эту черную сволочь казнить.И чумные трупы, как падаль, зарыть!..
Кто-то  пытается  устыдить товарищей: «Одумайтесь! Вы же не убийцы?  Боже мой! Это конец! Это шизофрения!»          Трудно  обмануть  одного  человека,  но  толпа  есть   толпа.   Как   оценка  всему  происходящему  послышался  ровный,  спокойный    с  картавиной,  голос  Ильича: «И таков  конец  всех  революций,  гибнут  в  первую  очередь   апологеты  идеи   «Свободы,  равенства  и  братства»».  У Торежана чешутся руки, хочется  доделать то,  что не довела  до конца  Фани Каплан.В глубине души он понимает,  что  не  в  его  власти  судьба  людей, пусть  даже  бесплотных  теней  прошлого.   Убить  или покалечить  кого-нибудь  на этих  страницах  это  в моей  компетенций.  Толька  как  я  этим воспользуюсь?  Трудный  вопрос.Они ушли,  оставив  позади себя  беснующуюся  толпу,  таких  же  призраков  прошлого,  как  и  приговорённые.  А  город  жил! Жил  своей  жизнью,  где  не  было  места  ни  палачам,  ни  их  жертвам.  По  ночным  улицам  торопились  на  свидание  молодые  москвичи,  старики  сидели  на  дворовых  лавочках,  детвора  готовилась  ко  сну.  Москва  жила  по  законам  диалектики  марксизма,   кроме  Тверской.На  Воробьёвых  горах Торежан  расстался     со  своими  спутниками:  они  вернулись  назад,  в   прошлое,   чтобы  не  нарушать  хода  историй.  Он  остался один,  на  том  месте,  где   Наполеон  ждал  депутацию  москвичей  с  ключами  от  города.  Никого!  Хотя  он предчувствовал,  что  сейчас    начнётся  то,   что  явилось  к  нему  во сне,  как   зов  крови.Земля  дрожит.    Показалась   ордынская   конница,  скрываясь   от  посторонних  покровом  ночи.  Слышен  скрип  телег,  ржание  лошадей,  рёв  верблюдов.  Началось!  Город  беззащитен. Тучи  стрел   устремились  вниз  в   поисках  живой  цели,  а  по  улицам  неслись  ночные  такси,  дремали  регулировщики  в  своих  будках. Сверкнули   мечи:  плачет  младенец,  женщина  зовёт на  помощь,  а  на   склоне  горы  разбили   шатёр  для  Тохтамыш-хана,  властителя  Сыгнака  и  Сарайчика.Дмитрий  Донской  бежал  на  север,  оставив  отчину  на  попов.  Город  горит.  Пылают  деревушки  по  всей  округе.  Бьют  в  набат   по  всем  монастырям. Огромный  полон,  двинулся  в  низовья  Волги.  Отряды   степняков заняли  предместье.  Церкви  переполнены  ищущими  защиты  горожанами:  тамга  Великого  хана  на  вратах храмов  сдерживает  сарбазов.  Всюду  насилие,  боль, кровь….  От  Боровицких ворот Московского  Кремля  идёт  процессия  попов  во главе  с  владыкой,  митрополитом Владимирским, с  хоругвями.Кругом  носятся воинские ополчения  разных  племён Белой  и  Золотой  орды.   Торежан шепчет  в  полном  отчаянии: «Почему я?» Какая-то  непонятная сила  стерло границы   времени, выбрав  его  очевидцем  прошлых событий  сохранившихся  в окружавшем  нас воздухе, воде, в камне  Кремля. История  как  заигранная  пластинка повторялась, согласно частям  и  параграфам  книги.   Низость  и  предательство,  и отдельные,  но бесполезные попытки героически отстоять город,  без воевод  и ратных людей – это  можно  было  отнести   и  к  историй  Вавилона,  Иерусалима,  Рима и  Константинополя.  На улицах  льётся  та  же кровь,  те  же  крики  умирающих,  взывающих о  помощи  и  Торежан  не  выдержав  напряжения,  кричит: «Довольно!»   Я решаюсь закончить его мучения и стираю последние следы нашествия, вывожу на чистом листе бумаги:  «Наступает  рассвет. Тени   исчезают  среди  дымки  утреннего  тумана.  Город  жив:   спит  в  своей  будке  регулировщик, к  остановке  подошёл   автобус,  бьют  куранты  на  Спасской   башне. Наступила   пора  прощания.  Сегодня   уезжаю,  чтобы  вернуться  сюда,  когда-нибудь».
Глава VIII.Одинокая  могила.
Ночью  на  аулы  рода  уак  налетел  враг.  Мужчины,  старики,  женщины,  дрались    с  ожесточением,  спасая  себя,  род,  племя.  Костры   горели  по  всему  горизонту, освещая  поле  битвы.   Утром  пошёл  дождь,  враг  ушёл  зализывать  свои  раны,  скот  разбежался.  По  оставленным   врагом   трупам,  опознали  соседей: мстили  соплеменникам  шамана,  за  прошлые  обиды.   Хорошие  пастбища,  тучный  скот принесли  людям  вместо  радости  беду…  и  снова   кровь….   Половина  воинов  племени  полегло  в  ночном  бою. Вокруг  аулы  враждебно  настроенных  родов.  Племени  грозит  полное  истребление.   Старейшины  рода уак,  аксакалы  Малтабар  и Щегыртке  держали совет с батыром  Булантаем  и  порешили откочевать  в  труднодоступные  долины    Алтая,  под  руку  Отюкенского  властителя  Инель-хакана.  На  защиту  Согэ-хана  никто  уже не  надеялся: со  смертью  шамана,  он  оставался,   глух  к  словам   и  просьбам   его  сородичей. Кочевье  опустело, посреди  ровной   степи   высилась   осиротевшая  могила  шамана.
Конец первой  части  романа.
ТурсынгазыСот. 87076531425