Какой сигнал и кому посылает узбекистанская власть

Вадим Дубнов
Газета, N70, 17.04.2008, с. 6

Бывают такие короткие с виду сообщения, которые стоят целого курса истории. Например, такое, всколыхнувшее общественность: в Узбекистане снесен памятник, воздвигнутый когда-то в честь дружбы народов. Сам памятник - воплощение советского жанра, заставлявшего даже самую искреннюю человеческую историю работать в неостановимом ритме пропагандистского производства. В отличие от сотен абстрактных обелисков и монументов на эту тему, ташкентский памятник воспевал интернационализм в лице конкретной семьи Шамахмудовых, приютивших во время войны 15 сирот - русских, латышей, украинцев, молдаван, белорусов.

Теперь на этом месте будет монумент независимости Узбекистана. И вместо Дворца дружбы народов - тоже дворец независимости, здесь вообще любят дворцы и образы. И, поскольку любая новейшая история вырастает из той, которая была до нее, вариантов развития сюжета немного. Большие мифы меняются, а о замечательных людях по фамилии Шамахмудовы никто, понятно, не думал ни тогда, когда в их честь возводили памятник, ни теперь, когда его убирают. Поэтому так важно ничего не перепутать и понять, какой именно блок памяти меняет узбекистанская власть. И какой сигнал кому посылает.

Независимость вместо дружбы народов - образ точный и в исполнении Каримова чрезвычайно нарочитый. С одним, правда, нюансом: нынешняя история с памятником - не менее нарочитая тавтология. Властители лучше других знают, что независимость - не цель, а средство. Для одних расставание с прошлым стало первичным импульсом для рывка, увенчавшегося Европой и Шенгеном. Для других - а они, собственно, и стали Содружеством - надежнейшей гарантией полного самовластия на вверенной территории. Потом эту модель очень точно назовут суверенной демократией, и, как и в случае с вертикалью власти, впервые сформулированной Лукашенко, это будет немножко плагиатом. Потому что открытие суверенной демократии могло случиться только там, где у новой власти не было никакого резона провозглашать себя правопреемником СССР. Наоборот, и для Каримова, и для его коллег любой советский образ работал против той независимости, которую приходилось строить, и даже странно, что памятник Шамахмудовым простоял так долго.

Узбекистан, объективно продолжая эту логику, активно шел на сближение с Западом, и это тоже было понятно: Запад, время от времени морщась от ташкентского своеобразия демократии, тем не менее не ставил под вопрос столь же своеобразную независимость, прямая или косвенная угроза которой могла исходить только из Москвы, от которой и приходилось дистанцироваться. Процесс развивался в заданном режиме, но случился Андижан.

И Москва, судя по всему, решила, что это и есть новая объективность. Есть мир оранжевый, с которым им не по пути ни в рамках СНГ, ни тем более единого экономического пространства, и есть мир шанхайский, сбывшаяся мечта о многополярности. И Узбекистан снова стал образом новой основополагающей идеи: Каносса для него находилась, как казалось, только в Москве, куда ему после Андижана деваться, и ось таких обреченных стала нашей новой стратегической ставкой. А тут еще и энергетическая концепция, битва за центральноазиатский газ и маршруты транспортировки, совместные маневры на объединяющую всех антиоранжевую тему. В общем, ради таких вещей прощается все, и в ходе смены эстетических вех на ташкентских площадях ничего похожего на страсти по поводу эстонского Бронзового солдата не наблюдается, как, впрочем, никогда не слышно было и тревоги по поводу участи российских соотечественников в Узбекистане.

Андижанское эхо утихло, и уже ничего не мешает Ташкенту, сбежав из Каноссы, вернуться к былым построениям. Вопреки надеждам Москвы, которая уже почти привыкла считать единство суверенных демократий новой дружбой народов. И Москве опять нечего отвечать. И ждать - опять неизвестно чего: то ли каримовского преемника, с которым все может сложиться еще хуже, то ли нового Андижана, которого может больше и не случиться. [В.Д.]

Материалы предоставлены
агентством WPS.