Свет, Тепло и Пустота
Снега выпало непривычно много, и он не растаял в тот же день.
В свою первую ссылку в Заречную[1] Арбакеш был отправлен с Кларой. Папа отсылал детей к своим родственникам, чтобы те овладели курдским языком.
Арбакеш с недоумением наблюдал, как родственники называют его сестру Каламкас. Странное курдское имя непривычно резало слух. Райка - а именно так называли все, включая малых детей, жену апо Кадира - усердно топила домик, хотя сама едва передвигалась: в очередной раз она была на сносях. Холодный воздух был наполнен ожиданием.
Контакт с кузенами Абди, Садо и Дашто не особо ладился. Лишь их брат Хито с помощью десятка знакомых ему русских и казахских слов добродушно пытался разговорить ссыльного.На этом диалекте Хито объяснил Арбакешу, что Райка каждый год рожает девочек, но не одна из них не приживалась больше пары недель.
Сквозь ветхую тряпичную занавеску было слышно, как Райка борется с болью схваток, чей-то шепот и опять приглушенный стон.
В первой из двух комнатушек, служившей днем кухней, на кошме спали в ряд мальчики.
Из сизого утреннего тумана появился незнакомый мужчина, внеся с собой ледяной воздух улицы, прошмыгнул за занавеску, стал что-то бормотать и, судя по шороху одежды, проделывать какие-то манипуляции с жалко попискивавшим новорожденным. Хито пояснил вполголоса, что это мулла пришел совершить обряд перекидывания девочки между ногами. Это должно сохранить ей жизнь.
Хито тоже учился в первом классе, но в курдско-казахской школе Заречной. Школу открыл несколько лет тому назад отец Арбакеша. Арбакеш показывал Хито русский букварь и объяснял, что на картинке самый лучший человек в мире, дедушка Ленин. Апо Кадир буркнул себе под нос: «Oy le ba lê ketiye[2], нашли тоже хорошего человека. Райка и та в сотни раз лучше этого лысого...» Арбакеш умолк в недоумении. Изучение русского букваря на этом завершилось.
В рано наступавшей темноте кузены пробирались в огромный хлев и умело орудуя фонариком, вылавливали мирно спавших под сводом голубей. Через полчаса красивые безобидные пташки превращались в груду мелких жареных кусочков с беспомощно торчащими лапками. Поедать мирных пташек было очень жаль. Арбакеш совсем не ел мяса, Мама всегда готовила для него вкусные детские смеси, хотя Папа и ругал ее за это .Но выказать дяде свое отвращение Арбакеш не решался.
Апо Кадир был замкнутым и строгим. Желание перечить ему отбивал глубокий шрам на переносице Хито. Летом он чем-то не угодил своему отцу и тот с размаху запустил в него пиалой с чаем. Ребро пиалы прорубило нос Хито пополам.
Мир был чужим и колючим, когда рядом нет Гокки.
Все эти тянувшиеся вязкой вереницей дни Арбакеш затаенно выискивал случай остаться наедине с сестрой, и когда выжидать уже было некуда, за углом дома посвятил ее в свой секретный план. Завтра Гокка уезжает в далекую Алма-Ату на зимнюю сессию, и Арбакеш непременно должен попрощаться с любимой Мамой. Старшей сестре отводилась роль проводника, ведь братик понятия не имел, как добраться до родного дома.
Клара и Арбакеш, играя, поднялись на холм над домом апо Кадира и, продолжая имитировать невинные детские забавы, все дальше и дальше удалялись направо от оставшегося в низине жилища. Убедившись, что они вне поля зрения, дети пустились наутек. Беглецы явно недооценили глубину выпавшего снега. Достигнув в эйфории побега холма над пионерским лагерем, следовавшего сразу за огромным садом на окраине Заречной, они растеряно обнаружили, что ногам холодно в промокшей обуви и сил идти дальше едва оставалось. Возвращаться к грозному дяде тоже совсем не хотелось.
Сумерки настигли беглецов в самой глубокой балке над изгибом реки Боролдай. Ноги Арбакеша беспомощно вязли в бездонных сугробах. Клара пыталась поднять его на руки, но ноша на таком крутом подъеме была ей не под силу. Сестра в отчаянии предложила вернуться пока не поздно в Заречную, иначе можно замерзнуть, а ночью съедят волки. Братик, опустив голову, молчал, но и шагу назад не ступил: он был полон решимости преодолеть любые преграды ради встречи с Мамой . Каламкас не могла оставить продрогшего и обессилевшего братишку одного вдали от селений.
Трактористы Верхнего Боролдая, покидая свой гараж , заметили два детских силуэта, неверной поступью выплывавшие из холодной темноты гор, и в недоумении вглядывались в них. Из-под беспорядочно слипшейся над бровями челки мерцали глаза Клары, она из остатков сил прижимала к себе голову Арбакеша. Трактористы разводили руками и открывали рты, объясняя что-то Кларе, но смысл их слов до изнеможденного Арбакеша не доходил и он твердил в горячке: «к Маме хочу... не завтра ... сегодня ...к Маме хочу...». Один из них расстроено махнул рукой, вернулся в гараж, завел трактор, помог Кларе втащить в тележку Арбакеша и рванул вниз к реке, отделявшей их от родного села. Угрожающая беззвучная масса заполнила весь деревянный решетчатый настил. Трактор качало во мраке и тогда ноги, совсем не чувствуя холода, проваливались в бездонную жидкую темноту между досками. Несколько раз, сильно накренившись, трактор останавливался, казалось, прицеп вот-вот перевернется и выплеснет в черные воды двух продрогших детей, сидящих посреди тележки, крепко обнявшись.
Тракторист высадил беглецов на задворках стройчасти. Выкарабкавшись ко входу, Арбакеш опознал напротив него въезд в село, где на остановке стоял он некогда с одной сандалией на ноге. Все было теперь как в тумане: лампочка над продмагом, за ним длинный дувал гаража за кидающими мрачные тени акациями, напротив него почта и столб перед ней со скорбно молчащим алюминиевым громкоговорителем.
Дальше Арбакеш пути не помнил, вероятно, до дома его тащила Клара.
На кухне сказочно светло и чисто, раскаленная печь приятно обжигает обмороженное лицо и руки. Папа уютно сидит в кресле и читает газету, Зарифа, засучив рукава, как обычно неустанно возится по дому… Из недавно установленной на левой стене окного проема радиоточки раздаются трели казахского соловья Бибигуль Толегеновой . Пожалуй, никогда еще не было такого светлого и теплого вечера в жизни Арбакеша.
Но... где же... где... где...
Арбакеш боялся мысленно додумать свой вопрос.
Тревога ледяным жгутом опоясала начавшее было оттаивать детское сердечко.
- Зарифа, а Мама... она ведь ... корову доит?
- Гокка в Алма-Ату сегодня уехала…
Опоздал. Огромная зияющая пустота поглотила сей же миг самый теплый вечер жизни Арбакеша .
[1] Ферма Заречная – так, в женском роде, называли селение все в округе.
[2] «Чтоб ему пусто было» ,букв. «Чтоб его ветром продуло», - пер. с курд.
