Кафедра в городе Энн: воспоминания о прошедшей эре. Глава 14


Кафедра в городе Энн: воспоминания о прошедшей эре

 

Глава 14

 

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

 

Антропология кафедры и окрестностей

Как и всякому социальному явлению нашей кафдре в Энн Арборе соответствоавала своя антропологическая ситуация, со своим укладом, стратификацией, классами, кликами, субкультурами, ритуалами и пантеоном.

Во главе пантеона парил в поднебесье мертвый, но всегда живой, как Ленин, Роман Якобсон. Многие из наших профессоров очились у него, по меньшей мере Ася Сергeевна Гумецки, профессор Штольц и Ладислав Матейка, наш блестящий шалун-лингвист, семиотик, создатель и руководитель нашего кафедрального издательства Мичиганские Славянские Публикации, издававшего важные и модные работы по лингвистике, теории культуры и семиотике.

Они все гордились своей ассоциацией со «всевышним славистом», но главой культа и его единственным жрецом был Матейка. По легендам его связывали с Якобсоном особо близкие дружеские отношения установившиеся в те времена, когда Матейка был студентом Якобсона в Гарварде. Дружба эта, опять-таки по слухам, зиждилась на приключениях включавших в себя пьянство, соответствующий их иниверситетскому статусу разврат, и взаимную любовь-наневисть, с чередой скандалов и примерений. Матейка свято чтил память своего друга-мэтра. Он все время на него сносился, часто спрашивал меня о том всречал ли я Якобсона, и заслышав, в коий раз, отритцательный ответ, таинственно улыбался, как бы давая понять, что в этом-то как раз моя большая проблема, и мое интеллектуальное развитие приняло бы совсем иной оборот если бы мне посчастивилось хоть разок, хоть краешком глаза увидеть «божество славянских штудий». Но мне не повезло. Якобсон умер в 1982 году, когда я еще учился в Нью Йорке и его имя, как таковое для меня незначило много больше  чем упоминание о нем в знаменитом стихотворении Маяковского «Товарищу Нетте, пароходу и человеку». Тех кто интересуется Якобсном я отсылаю к воспоминаниям об оном Юрия Лотмана: http://www.ruthenia.ru/lotman/mem1/LotmanJakobson.html. Матейка надо сказать был американским издателем многих трудов Лотмана, которого считал вторым после Якобсона божеством семиотики и славистики.

В ритуале почитания памяти Якобсона Матайка был неотступен. Однажды он провел с нами целый семестр изучая две страницы из знаменитой коротенькой статьи Якобсона о славянской палатализации. Техт был насыщенный, и Матейка считал,  что если мы осилим хоть две страницы его то мы уже преуспеем. Я ничерта почти не понимал в этом тексте, ну может пару предложений, остальное мне обьяснил мой блистящий сокашник Юра Илющенко, для мозгов, которого высший пилотаж исторической лингвистики не представлял затруднений. Благодаря его помощи я кое как сдал этот курс.

Несмотря на мою тупость Матейка хорошо относился ко мне и прощал факт отсутствия личного знакомства с Романом Осиповичем. Матейка был могущественный профессор на кафедре, и одобрение его значило принадлежность к студенческой элите нашего заведения. Его симпатии ко мне так же сопутствовал тот факт, что я был женат на красивой женщине, а для Матейки женщины и их красота много значили, и он моей Соне симпатизировал, по доброму прошу отметить, и даже нанял ее наборщицей русских текстов в свое издательтво. Что было с его стороны крайне любезно и великадушно, и указывало на разположенность к нам обоим.

Студенческий статус на кафедре имел как бы свою табель о рангах, в соответсвии с которой к тебе относились и профессора, и студенты и оффисный персонал. Тут было много вариаций статуса, но в целом он зиждился на том с кем из профессоров ты был близок и к кому был вхож в дом и кто становился твоим академическим наставником.

Простой, элементарный, банальный статус успешного студента, который однако мог обеспечить хорошее будующее, т.е. сильные рекомендательные письма, или звонки колегам с просьбой «серьезно рассмотреть» твою кандидатуру на открывающуюся в том или ином университете вакансию, зиждился на связи с могущественными в административном смысле, профессорами такими, как Деминг Браун или Карл Проффер.

Матейка при его интеллектуальной влиятельности и знании всех и вся в академическом мире славянских студий, был от части воспринимаем, как клоун, законченный чудак, и поэтому большого административного влияния не имел. Его покровительство давало, как бы анти-статус высокого калибра, штука немалая. Матейка отмечал творческих, интересных, необычных людей.

Но чтобы иметь действительно супер крутой статус на кафедре нужно было нравиться и дружить с одним человеком – с профессором литературы 18го века, специалисту по Гоголю, по литературным движениям и жанрам и позже по древнерусской литературе, переводчику трудов Михаила Бахтина, поэзии греческого поэта Константина Кавафи, теоретику сказа, одного из самых блестящих и сложных людей которых мне посчастливилось встретить, Ирвином Титюником.

Когда я только появился на кафедре, мои три сокашницы – Ивонна, Анита и Джой, годом меня старше, а значит уже ветеранши кафедры, мне обьяснили, что самый интересный и сложный профессор на кафедре это Титюник. Он жуткий интеллектуальный сноб, очень высокомерен, ироничен, непресупен, считает всех студентов дебилами, а коллег-профессоров либо кретинами, либо посредственностями и утверждает, что умирает от скуки. Если ты, сказали сокашницы, сможешь развеселить его, развлечь его, то считай, ты попал в самую крутую элиту студентов на кафедре. Круче быть не может. И не то что Титюник имел административную власть, но его интеллект пользовался нопоколибимым уважением. Он подчеркнуто не играл в кафедральные «игры» и неучаствовал в склоках. Его статус был чистым анти-статусом интеллектуального превосходства, превосходсва человека, которого никто толком и понять не мог. Он окружал себя девицами. Поэтому Ивонна и Джой были вхожи в его круг, особенно очень живая тусовщица Ивонна. Джой в меньшей степени ибо она была задумчивая тихая поэтесса, а Анита вообще непроходила, хотя и допускалась порой к Титюнику на вечеринки. Титюник любил остроумных, оригинальных и... отверженных. Он например никогда не отвернулся от ставшиго неприкосаемым после своих выходок Бориса Большуна. Он симпотизировал Юре Илющенко по причине Юриного открытого пофигизма и анархизма, хотя Юра у Титюника никогда не учился. В целом Титюник был русо и украино-филом, и относился к нам студентам эмигрантам с заведомой симпатией, т.е. он как бы давал нам начальный кредит и мы могли его либо улучшить либо полностью изговнять.

Но я в начале этого незнал. Что я знал так это было то что перед мной была этакая снобско-академическая царевна Несмеяна и мне предстояло ее разсмешить, развеселить и главное развлечь. Мне говорили, что это трудно и надо делать оккуратно, ибо он к тому же и обидчив, но я вдохновился, этой задачей, и приступил к ней обстоятельно, с подготовкой, неторопясь...

Тут как раз выдался случай, в конце моего первого семестра в Мичигане я наткнулся в коридоре на Титюника, который как ему было свойственно, был мрачнее мрачного, так или иначе мы зацепились языками, и я у него спросил о чем будет его «про-семинар» который он, судя по расписанию курсов, собирается вести в следующем семестре?

 «Да кто его к бесам знает о чем он будет?, ответил Титюник с полной безнадежностью... Разве кому либо-что либо тут интресно? При такой студеческой тупости и отсутсвии увлеченности руки опускаются. Нету у меня идей...»

«Вот, может вы господин Иоффе (он меня, как и всех студентов мужского пола называл только по фамилии), чего подскажите. Вы человек свежий на кафедре, может вы пренесли какие-нето новые идеи.»

И надо сказать, что идеи у меня были. В те годы – 25 лет от роду, я был просто какой-то машиной по производству идей. Они из меня просто сыпались,  как горох. Я мало знал и понимал как их приводить в жизнь, но темы для исследований, грантов, статей, рассказов, романов, пьес, фильмов из меня так и изливались.

В это время, как раз мы у в классе по древнерусской литературе упоминавшегося ранее профессора Горация Дьюи, проходили очень увлекшую меня тему русского юродства, а за ней следом творчество Протопопа Аввакума. И эта тематика меня сильно вдохновила. А тут к тому же из Нью Йорка я привез с собой страстное увлечение творчеством Вассилия Розанова, о котором еще в Квинс колледже у моей старушки я писал давольно интресные работы.

И вот как то вечером, дома, читая Розанова,  меня вдруг осенило и я говорю жене Соне, слушай, а что если я предложу Титюнику провести семинар по сравнению трудов Аввакума и Розанова?

Соня была знакома с творчесвом обоих в основном от меня, по наслышке, но понимала, что анализ одного Розанова, это уже из области высшего пилотажа в критическом анализе русской литературы. А тут еще и Аввакум... Да, сказала она, если Титюника, это заинтересует то это установит твою репутацию, как очень крутого, мыслящего, оригинального студента.

Что бы и требовалось...

Нутро мне подсказывало, что Титюника этот сюжет может заинтресовать. Тут еще примешивался момент определенного задирательства с моей стороны, ты мол хочешь сложного и необычного, а как насчет вот такой вот темки? На каждом углу чай не валяется...

Через пару дней заглядываю я к Титюнику в оффис и говорю, есть, мол тема!

Он садится по удобнее, в свое кресло у письменного стола, и потирает руки, как это он всегда делал перед чем то что обещало приключение. Причем приключение могло обернуться чем угодно – представить ему – Титюнику полного глупца, или наоборот порадовать всплеском оригинальности. Он был готов к любому раскладу и приветствовал любой, и с ним возможность либо смешать говорящего с потоками едкой иронии, или наоборот дать щедрую, одобряющую оценку. И так уселся он, потер руки, и смотрит на меня как щука на уклейку: «Да, Господин Иоффе, что же у вас за такая идея?»

«А вот, говорю, что если нам посвятить ваш  семинар сравнению творчества Вассилия Розанова и Протопопа Аввакума?»

Я гляжу на Титюника, и вижу, что попал в точку. Он аж весь засветился из нутри.

«А не сложно ли будет, вам господин Иоффе? Материя-то непростая?» -- вкрадчиво говорит он.

«Нет, говорю, у меня много идей по этому поводу и есть чего сказать» -- я был молод и нахален, плюс у меня таки и были идеи на счет этих двух автров.

«Ну ладно господин Иоффе. Имейте в виду вы предложили эту тему. Давайте поробуем. Это будет необычно, но тут есть шанс что этот семинар, развеет хоть немного обычную скуку. Спасибо. И готовьтесь!»

Я вышел из его оффиса окрыленным. «Да Марк, сказала дома Соня, это может стать началом успеха. Если Титюник тебя оценит это повлияет на твое положение на кафедре, утвердит его.»

Первой сложнотью оказалась трудность с заманиванием студентов на предложенный Титюником семинар. Студентов на кафедре в том году было мало, новых только четверо – мой друг Джо Крафчик, тихий лингвист по имени Говард, которого мы почти никогда не видели и который мало интересовался литературой, я и некий симпотичный и хорошо одетый молодой человек из Бельгии, который приехал к нам учиться за свои и немалые деньги,  особенно по причине того что много хорошего слышал о Титюнике. Я не помню теперь имени этого красавчика с его длинной шевелюрой и яркими иностранными свиторами, но от него несло богатсвом и привелигированниостью, но мне он был симпотичен, и он был одним из немногих кто записался на титюниковский семинар.

Джо Крафчик был лингвистом, как и Говард и брать этот семинар им было не к чему, а более старшие студенты, как Ивонна и Джой, уже взяли подобный семинар в прошлом году.

Так что нас с бельгийцем изначально было только двое зарегистрировавшихся на этот семинар.

Позже к нам довавился еще один студент – лингвист Марк Кайзер, который был несколькими годами старше нас и уже приближался к писанию диссертации. Он был и по жизни старше нас, ему уже было лет 35, он был высокий, нескладный, некрасивый класический гик англо-саксонского происхождения. Он был женат на русской (читай советской) женщине Любе и у них было двое детей. Марк в целом был серьезный, солидный студент без дураков. Если он делал что либо, он как правило делал это очень основательно. Хотя то что произошло в результате может и доказывает обратное, плюс это доказывает еще много что.

Тем временем вдохновленый моим успехом в глазах Титюника, я не унимался, и продолжал добиваться одобрения мэтра всякими разными вне-академическими штуками. Так в часности, началась с Титюником эпистолярная баталия в стихах, которую я с провоцировал моими многими и неустанными нападками на русскии формализм и структурализм.

Теории русских формалистов – Виктора Шкловского, Осипа Брика, Бориса Эйхенбаума, Романа Якобсона, Бориса Томашевского, Юрия Тынянова, ОПОЯЗА, Московкого Лингвистического Кружка, Пражского Лингвистического Кружка, и Михаила Бахтина, и структуралистов во главе с Владимиром Проппом, царили у нас на кафедре. Все наши профессора, в той или иной мере были превеженцами этих ученых, так же как и теорий наших современников В. В. Иванова и Юрия Лотмана. Формализм и структурализм подавался нам, как правило, как партийная линия, как истина в последней инстанции, грандиозная, необозримая, неоспариваемая. Нас, многи студентов, особенно начинающих студентов, это жутко раздражало. От формализма веяло чем то механическим, мертвечиной, безполезностью подобного знания. Мы – Джо Крафчик, Говард, я и бельгиец хотели изучать как раз противопложное формализму – идеи, философию и духоные традиции произведений которые мы читали. Многие профессора, услышав такой наивняк над этим просто смеялись.

Когда я жаловался на это Титунику, он говорил лукаво: «Да, многи профессора у нас такие как Проффер, Браун и Дьюи, в той или иной мере формалисты... Но!, тут он таинственно улыбался, не все так уж у нас тут безнадежно, и с умом их требования можно обойти. Кроме того, вам, романтический господин Иоффе, нужно знать язык врага, а то как же вы будете опровергать формальный метод?» Таинственная улыбка, очевидно относилось к его самого Титюника завуалированному отношению к формализму и структурализму. Блестящий аналитик речи русского авангарда, в часности «сказа» , переводчик Бахтина, Титюник был прекрасно знаком с формализмом и структурализмом, не раз с большим интересом пускался в дискуссии по поводу этих теорий, но сам , как бы скользил в стороне, то пользуясь, формальной методологией, то анализируя идеи, что твой Лев Шестов. Он был неуловим и амбивалентен и явно этим очень гордился. Быть в стороне и чуть чуть выше, была его стратегическая позиция.  И Титюник терпеть не мог если его из этой зону комфорта выводили. Это он просто ненавидел. Его мир был удобно сконструирован из студентов которых он как правило презирал, но некоторых выделял и из их числа составлял себе преданный антураж. Особенно из студенток, многие из коих, приблеженных к нему его боготворили. Боготворили в классе и неотказывали ему и в иных ласках, до коих профессор был отнюдь не чужд. Кроме поклонниц и интеллектуальных попутчиков вроде меня, его мир состоял так же из коллег, которых он в массе своей презирал, если не ненавидел. 

В особую ему очень милую карегорию Титюник выделял рускую богему. Тут небыло придела его симпатиям: он был особенно дружен с Константином Кузьминским и кругом авангардистов и ученых занимающихся русским авангардом близких к Кузьминскому, дружен с бывшим мичиганским аспирантом Алешей Цветковым, с другом оного в то время жившим в
Монреале поэтом Бахытом Кимжеевым. Именно дома у Титюника проходили замечательные поэтические турниры межды Бахыром и Алешей, в которых побидителем оказывался то один то другой.  А надо всем царил сверкающий как начищенный пятак в своей интеллектуальной силе и мужской красоте, похожий на голливудского актера Кларка Гейбола, Ирвин Титюник окруженный сонмом преданных студенток и просто очарованных дам. Он плохо говорил по русски, но понимал язык в тончайших нюансах, сам писал замечательные вирши на русском языке 18го века и Константин Кузьминский для понта и стеба публиковал эти вирши у себя в альманахе современной русской поэзии Голубая лагуна. Иосиф Бродский помнится относился к Титюнику с редким уважением и как к ученому и как к переводчику. Писатель Юрий Милославский, который приехал к нам на кафедру из Израиля и получил докторат там в конце 80х начале 90х годов тоже с уважением к Титюнику относился, да и Титюник его хвалил и как писателя и как ученого и был очень впечетлен диссертацией Милослвского о эпистолярном наследии Пушкина.

Но вернемся к моему рассказу о про-семинаре по сравнению творчества Аввакума и Розанова. Семинар в целом состоял из нашей студенческой работе дома в течении семестра и лекций Титюника на темы жанрового и стилистического своеобразии литературы 17 и 18-го веков, проблем русского борокко, вопросов богословия и философии связанных со старообрядчеством, традиции русского политического и культурного консерватизма от Аввакума к Кокстантину Леонтьеву и от туда к Розанову. К Аввакуму Титюник подходил остожно но с большим интересом, с Розановым, как человеком Серебрянного века ( период несколько за пределами его интересов) он был не очень близок, зато говоря о Леонтьеве и русском консерватизме 19го века он оттягивался, будучи у себя дома.

Студенты должны были приготовить доклады к концу семестра на темы нами же и выбранные. Доклады должны быть зачитаны в классе и предоставлены на обсуждение Титюника и других студентов. Весь семестр я корпел над моим трудом по сравнению стилистики Аввакума и Розанова и вот в назначеный день мы собрались зачитывать и слушать наши труды. Первым выступил бельгийский студент, и теперь я хоть убей не помню о чем он говорил. Вроде это был не полноценный доклад а как бы сообщение на пол часа, и вроде оно косалось воросов технических в области стилистики обоих авторов. Титюник выслушал это благосклонно и никаких особых комментрариев не сделал. Явно было что он ждал моего доклада как «главного блюда» этого семенара. Я писал поьрусски, что разрешалось и даже поддерживалось, и по-русски же его зачитал. Речь у меня шла о стилистике юродсва, народно-смеховом начале у обоих авторов. Я знал что делал и привел свои тезисы и примеры их иллюстрирующие убедительно. Титюник был не только не разачарован но и явно вдохнавлен. Сделав положительные комментарии по моему докладу, он явно рвался к общей дискусии на основании всех прослушанных работ. Так что коротко отреагировав на мой доклад, он обернулся к третьему аспиранту -- Марку Кайзеру приглашая его к выступлению. И тут произошло неожиданное: Марк потупившись стыдливо проборматал что он... не готов, что он ничего не имеет сообщить ибо была куча работы в других классах, дети болели и т.д. Марк жалобно пролепитал свои оправдания и извенения и замолк.

Титюник потупившись глядел перед собой в стол и молчал. В классе наступила тягостная тишина. Мы трое студентов замерли. Титюник молчал и только сопел глядя перед собой. И вдруг прямо как в кино с ним произошла метамофоза из ублаженного и сияющего в ожидании интеллектуальных услад после моего доклада он вчезапно буквально потемнел лицом, было видно как кровь прилила к его лицу и шее, а на щеках заходили желваки, и как у бизона, я не приувеличиваю, глаза у него покраснели налившись кровью. Это было жутко видеть, и такое я видел только раз в Елоустонском Национальном парке когда разсерженный нашей машиной бизон пытался ее отаковать...

Налившись кровью и потемнев лицом Титюник поднял голову и обратившись к Марку Кайзеру тихо и вкрадчиво зашипел: Так как же это получается г-н Кайзер? Вы за кого тут нас держите? Это что за безответственность такая? И вы себя чтите за настоящего ученого?

И понеслось: долго, мучительно, ехидно, злобно. Он говорил наверное минут десять, все больше и больше зводясь постепенно повышая голос который и шипящего становился все более и более визгливым. К концу от Марка Кайзера остались ошметки и Титюник обьявил его проф-непригодным. Мне и бельгийцу было это тяжело и нериятно выслушивать, особенно зная, что Марк нравился Титюнику и был даже вхож к нему в дом.

Закончив уничтожать насчастного Марка Кайзера, Титюник поднялся и вышел из комнаты не глядя на нас с видом полностью разочарованным и обманутым. Мы, студенты выползли из комнаты чуть живые после всплеска Титюниковского негодавания. То что произошло мы не обсуждали. Это было неприятно. Марк исчез зализывать раны, которые видимо кровоточили до конца его прибывания на кафедре, которую он покинул где-то через год после происшедшего, принявши временную работу в университете Южного Иллинойса.

Титюник больше никогда не возврощался к вопросам связаным с нашим про-семионаром. Видимо шок от того что он был лишен интеллектуального удовольствия обсудить Аввакума и Розанова со зрелыми интресующимися студентами был для него столь велик что он немог даже об этом злосчастном семинаре и думать. Но для меня результа был явно положителен – судя по его поведению Титюник зачислил меня в студенты (или интеллектуальные партнеры) достойные его благосклонности, и стех пор внимал моему мнению серьезно, уважительно с интересом.

Я же вынес из данного приключения понимание того что имею дело с человеком ох каким не простым, с кем надо быть осторожным, человеком одинаково благосклонным и опасным, с кем надо держать ухо востро.

В течении лет общения он мне оказал не мало поощрения и поддежки которые были черезвычайно важны для меня: оценивая высоко и мои научные труды, и  мои рассказы и эссе. И в тоже время он неожиданно негативно относился к некоторым моим другим писаниям: к моему эссе о жизни хиппи в советской Латвии, или к моему пародийному роману о русской эмигрантской богеме. И в тоже время он радостно согласился написать со мной вместе сценарий для фильма по гоголевскому Вию. Он много и блестяще работал над этим сценарием и в результате у нас получилось нечто своеобразное и интресное, написанное Титюниковским блестящим английским. Этот сценарий ждет своего режиссера и по сей день...

И еще у Титюника была одна жуткая привычка, упоминанием о которой я хочу закончить эту главу:

Меня предупреждали что каждому студенту который писал у него диссетацию в конце, уже в самом конце после защиты Титюник любил обьяснить почему его диссертация полное говно. И он это делал исправно и со всеми, даже теми студентами к которым, как ко мне он благоволил.

Когда я закончил мою диссертацию о слэнге советских хиппи и стилистике советской рок музыки и когда я успешно защитил ее, после двух лет писания и консультаций с моим диссертационным комитетом членом которого Титюник был, перед отьездом из Энн Арбора в Вашингтон, зашел к нему попрощаться. Тут он меня и подловил: разговор начался с чего-то мало серьезного и вдруг Титюник говорит: «А вообще господин Иоффе, что вы такое в вашей диссеттации написали? О чем она? Кому это нужно? Не думаете ли вы что ваша диссертация обсолютное говно?»

Я сперва опешил, на что явно и был его расчет, ибо было видно что он собирался продожать вытерать ноги о мою диссертацию и дальше.  Но тут каким-то чудом я собрался с мыслями и прервал его: «Извените дорогй сэр, я завелся, в течении двух лет у вас на виду и при вашем участии в качестве моего научного советчика я пишу эту диссертацию. Два года вы видели что я занимаюсь херней, и пишу никому не нужное гавно и вы меня неостановили? Вы никогда мне не указали на это?»

Титюник явно не ожидал подобного отпора. Изначально взявши меня на пушку он думал видимо что тако оно и пойдет лекго как по маслу. Увидив отпор он сразу же пошел на попятную: «Ну нет господин Иоффе, я как раз нехочу сказать что ваша работа говно...»

«А по-моему вы как раз именно это и говорите...»

«Да нет, необессудте, это я так... риторически, а в целом у вас приинтреснейшая работа. В вашем стиле господин Иоффе... неожиданная знаете ли, ни начто не похожая...»

Я потом ему не раз упоминал, как он пытался смешать мою диссертацию с говном и он всегда отнекивался и отрицал подобную попытку...

Вот такая была херня с нашими профессорами...