КАФЕДРА В ГОРОДЕ ЭНН: ВОСПОМИНАНИЯ О ПРОШЕДШЕЙ ЭРЕ. Глава 13


Кафедра в городе Энн: воспоминания о прошедшей эре

 

Глава 13

 

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

 

Важным и обоятельным для меня лицом на кафедре была Ася Сергеевна Гумецки, украинка из родовитой интеллигентской украинской семьи, чей отец был членом правительства независимой Украины в 20е годы. Во время войны она с матерью была угнана на работы в Германию. После войны перебралась в Америку, где ее матушка преподавала в Гарвардском университете и близко сотрудничала с Романом Якобсоном. Ася Серггевна училась в тоже в Гарварде у самого Якобсона, и неслучайно ее диссертация была по раннему творчеству Маяковского. У нас в Мичигане она преподавала поэтику, украинскую литературу и язык. Я к сожалению у нее практически не учился. Я с ней только немного занимался украинским языком, чтобы сдать докторский экзамен по оному. В то время я неплохо выучил украинский язык, но теперь почти забыл за отсутствием практики...

С Асей Сергеевной меня, как и моего друга Джо Крафчика прежде всего связывали наши взаимные интересы в области эзотерики, йоги, теософии. Матушка ее была настоящая теософка. Сама Ася Сергеевна скорее относилась к всеядному и всеобемлющему движению нью эйдж. Ее интересовали все бесконечные аспекты этого движения: нео-буддизм, кабалла, йога, Атлантида, медитация, даже духовные аспекты боевых наук. Ее муж, тоже украинец, инжинер по специальности, был известным на Среднем Западе мастером карате и других боевых наук. В Энн Арборе у него было свое доджо, где он преподавал бовые науки. Он был очень бравого вида пожилой господин, с военной выправкой, и шикарными длинными заостренными усами. У себя дома Ася Сергеевна еженедельно проводила эзотерические семинары и групповые медитации. Мы с Джо и Соней в них долгое время участвовали.

Как и многие эмигранты «второй волны» Ася Сергеевна была сугубо антисоветских взглядов, что меня с ней сближало. Она правда в отличии от меня не трепала об этом на каждом углу – ей, как полной профессорше либеральной кафедры нельзя было явно демонстрировать свои политические взгляды, часто расходящиеся с воззрениями большинства ее коллег. Мы говорили с ней об этом на едине, и непереставали удивляться про-советским симпатиям многих наших коллег-профессоров. Нам это казалось каким-то необьяснимым интеллектуальным самоубийством...

Ася Сергеевна была мягкая, добрая женщина, и совешенно непонятно, как она выжила на нашей кафедре, и не только выжила но и дослужилась до полного профессорского ранга... Между профессорами шла постоянная грызня, большинтво из них друг с другом даже нездоровались, и практически никогда не разговаривали. Среди студентов блуждали бесконечные мрачные слухи о взаимном подсиживании, ударах в спину и интригах которыми атаковали друг друга наши профессора. В студенческих бесседах больше внимания удилялось именно и интригам, а не преподаванию или наукам которым нас обучали.

Ася Сергеевна, конечна была одним из первых профессоров нашей кафедры, она стояла у ее истоков, и возможно это, как и ее учеба у всемогучего Романа Якобсона, создавали вокруг нее предохраняющее силовое поле. К тому же она много медитировала, стараясь очистить себя от дурных человеческих влияний, дурной кармы, защетить себя от потоков неприязни, часто густо расползавшихся по корридорам нашей кафедры... Ей это удавалось, она была человеком доброжелательным, искренним, светлым.

Моим наставником в деле преподавания русского языка был более молодой профессор -- блестящий семиотик, специалист по русскому кино, Герб Игл, который в то время был назначен директором языковой программы. Он был веселый, остроумный, легко общавшийся с юными студентами. Нас – преподавателей он в целом оставлял в покое. Он дал нам несколько начальных указаний, обяснил, как пользоваться обсолютно безумным учебником Липсона по которому мы преподавали начальные классы русского языка. Учебник был безумен по причине того, что сдержал по-абериутски абсурдные тексты, которые в основном косались жизни «ударников» и «ударниц» на каой-то «адарной стройке», где они занимались «заливкой бетона» и пели песни про «бетон» и «мух». Учебник был смешной, прикольный, но полезному слварному набору начинающих студентов он явно не учил, и его со временем заменили на более стандартный и более скучный учебник. Профессор Игл явно наслаждался дебильностью текств нашего учебника, а мне собственно было по фигу, ибо я к преподаванию языка относился без интереса. По причине мой неграмотности и дислексии начальные классы преподавания для меня были трудны. Я часто обяснял студентам правила, которых сам незнал и непонимал. Только со временем, когда Штольц, разобрался в моей деффиктивности, он поставил меня преподавать кусрсы болле высокого уровня, где уже не надо было разжевывать грамматику, а где упор делался на писание сочинений, на разговор и чтение. Мне это было намного интереснее, и тут уж я мог блеснуть и остроумием и знанием советских реалий и реалий русской жизни. Но закончилось для меня это тоже весьма плачевно, но это когда закончилось в последний раз, а так моя преподавательская карьера заканчивалсь пару раз по разным причинам, но об этом позже.

Преподавать язык приходилось почти всем нам – студентам. Это был основной способ которым оплачивалась наша учеба и зарабатывались незначительные, но хоть какие-то деньги на жизнь. Были некоторые, очень редкие счасливчики, которые получали степендии, оплачивавшие жизнь и учебу, кто на три года, кто даже на пять. Но таких были считанные единицы. Преподавали мы почти все. Каждому студенту давали, как правило один курс – 4 часа в неделю плюс подготовка. За это университет покрывал расходы на обучение, давал медицинскую страховку, плюс нам платили долларов 600 в месяц. Этого конечно было очень мало, особенно в первый год нашей с Соней жизчи в Мичигане. Соня в то время еще не нашла работу, еще заканчивала колледж. Университетскую субидируемую квартиру нам в первый год не дали. Чем-то помогали родители, мои и Сонины, но они сами еще не очень твердо стояли на ногах. Так, что в первый год было трудно, но интересно – все в Энн Арборе было таким новым, таким другим по сравнению с Нью Йорком. Сама жизнь при университете, который, как бы приняв тебя и если ты играл по правилам, о тебе заботился, давал привилигерованный статус студента из башни из слоновой кости, мне была изначально очень интересна. Чем то это напоминало социализм, и социализм, как я думал с человеческим лицом. Потом, я понял конечно, что никакого цоиализма собственно небыло, и человеческого лица тоже не много. А была какя-то странная кормушка, где сильный душил слабого, где подличали в открытую, где унижали и били друг друга, как могли.

Но это все дошло до меня позже, а к тому времени я и сам окреп и научился выживать в нашем странном университетском мире. Но мне, конечно страшно повезло, я натолкнулся в нашей унивесрситетской системе на людей, которые не дали мне пропасть, а по каким-то странным, необьяснимым причинам, а может быть просто из за моего обояния, черт его знает, решили мне помочь и помогали до конца... Прежде всего это был профессор Штольц, взявший меня на кафдру, а потом появились другие.

Лучшее, что со мной произошло в Мичигане произошло из за злодейства учененного по отношению ко мне, переемником профессора Штольца в качестве заведующего нашей кафедры, профессора Джона Мерсере. Заведующие кафедры выбираются коллегами сроком на несколько лет, и когда срок Штольца закончился, на смену пришел Джон Мерсере. Мерсере, когда он небыл зав. кафедрой ко мне относился с симпатией, говорил комплименты. Ничто не предвещало беды. Я как раз в тот год, 1986, закончил мой третий год обучения и сдал давольно хорошо и к всеобщему одобрению магистерские экзамены. Перемена власти на кафедре мне не казалась ни чем серьезным. Я думал, что уж утвердившись, как популярный и эффективный преподаватель высоких уровней русского языка, и как интересный и сильный студент, я мог расчитывать, что и новый зав. кафедрой  ко мне отнесется, так же добродушно, как относился Штольц. Мерсере я толком не знал. Он занимался русским романтизмом, в основном Лермонтовым, и 19 веком. Меня это мало интересовало. Меня заразил интересом к древнерусской литературе профессор Дьюи, и так же во мне разгорался интесрес  к футуризму, Василю Розанову и современной русской литературе того времени.  Мерсере был богатый помещик, у него за городом в полях была большая усадьба, со свой посадочной полосой, с ангаром для самолета и самолетом. У него были свои подхолимы, и как всякий зав. кафедрой он привел с собой, вступая в должность, своих студентов, и мое преподавательское место отлетело к ним.

Мы с Соней были в отпуске, когда на нас обрушилась эта новость. Был конец августа. Мы возващались из очередного грандиозного транскантинентального путешествия, в которые мы пускались в два месяца летнего отпуска. За плечами были многодневные походы по горам Новой Англии, ночная жизнь Монреаля, сонные дни жаркого американского юга. Мы возвращались в Энн Арбор окрыленные увиденным, воодушевленые моим успехом на магистерских эгзаменах, возросшей уверенность в моих преподавательских способностях. Теперь казалось был выход на прямую – два года учебы, пара лет писания диссертации, потом поиски преподавательского места и годы интересного увлеченного труда на академическом поприще.

Мудак предпологает, а другой разпологает...

По дороге в Энна Арбор я звоню секретарше нашей кафедры Норе, которая собственно заведовала всеми административными вопросами, чтобы узнать мое назначание и разписание на грядущий осенний семестр 1986го года. И Нора мне, как-то странно говорит, а ты чувак, никуда не назначен...  Я опешиваю и начинаю мычать мол этого никак не может быть, да как это так, мол? Она, юлит как-то невнятно, и говорит, мол, с этими вопросами к новому заву кафедрой, профессору Мерсере. До меня, конечно, сразу недоходит, что произошла «чистка», смена власти, как советские партработники «зачищенные» в 37ом году, я начинаю носиться, как курица с отрезанной башкой, кудахтать, что, мол, произошла ошибка, я мол хороший, да мне мол обещали...

Приезжаем мы в Энн Арбор, и после бессоной ночи, где мы с Соней перебирали всевозможные варианты того, что могло случиться на кафедре, кроме того, что меня просто напросто прохерили, я несусь на кафедру лично обсудить происходящее с Мерсере. Нора-секретарша у дверей его оффиса грустно смотрит на меня, прячит глаза. Мерсере меня впускает в знакомый оффис, где я несколько лет назад впервые встретился со Штольцем, и очаровал его. Я начинаю ныть, он начинает разводить руками: мол, чувак, извени, но мест нет. Ты и так вот три года отпреподавал, хватит. Дай другим. Сам давай добывай деньги. Мы рады тебя иметь, чувак. Ты студент крутой. Первый сорт студент! Тока вот денег извени, чувак, не будет...

А я: да как же так? Я ж старался! Я честно учился, преподавал, с задором. Меня хвалили... вроде бы подразумевалось, что продержут до конца, включая диссертацию...

А он, говорит: не... чувак, такого не бывает. Денежная ситуация, говно, иди побирайся по университету или убирайся... извини, брат, не воспринимай, как личное...

Выхожу я, весь трясусь. Гнев, злоба, отчаяние, обида душат. Натыкаюсь на Асю Серггевну, говорю ей: как же это господа не боятся, что окажутся в Гиенне Огненной за такие проделки... Она мне грустно, говорит: Они уже там...

Но от этого жить не легче.

Нора-секретарша говорит: иди Марк в оффис администрации аспирантуры университета, попроси о помощи, расскажи ситуацию.

Я тупой в доску. Слушаю ее и думаю, что за херня: если меня свои кафедральные профессора прокатывают, так уж в главном оффисе им точно наплевать... Кто на фиг заступится за меня сирого и пастылого?

Но иду... Куда-то идти надо.

Вхожу в гигантский оффис, с французскими окнами, с портьерами, с колоннами. За столом, как в Смольном, сидит высокая суровая коммисарша, в мужском костюме, холодная, неприступная, неулыбчивая. Я начинаю мою песню: мол обидили хорошего парня, я мол старался, они обещаниий не сдаржали, заманили в Мичиган, а куда я теперь? У меня жена безработная... Сжальтесь, сделайте, что-нибудь...

И вдруг я вижу, что комиссарша, звали ее Мэри Джаретт, смотрит на меня человеческими глазами, и говорит, мы уже слышали о погроме на вашей кафедре. Это стыд и срам. Это возмутительно. Но к сожалению семестр начинается через несколько дней, фонды все разпределены...

Я смотрю на нее, она отворачивается и говорит: Я посмотрю, что мы можем сделать... Ситуация ясно позорная, несправедливая. Если бы мы знали раньше, заранее, то мы бы точно тебе помогли, а сейчас... надо подумать...

Я ухожу...

Проходят несколько дней отчаяния. Мы с Соней, с Джо, с другими студентами обсуждаем, что произошло и как быть...

Через пару дней звонит Нора-секретарша, говорит Мерсере хочет тебя видеть.

Захожу к нему в оффис, он сидит менее вальяжный, напряженный. Говорит: ты пока ни каких мер не предпринял? Не уезжаешь из Энн Арбора пока?

Нет,  говорю.

Мерсере говорит, мы ищем для тебя и других студентов в твоем положении ставки. Некоторые из студентов, которые начали учиться позже меня на год, не вернулись из летнего отпуска и неизвестно вернутся ли. Например, говорит Мерсере, Юрий Илющенко, пока не вернулся из Нью Йорка, где он проводит лето, и на звонки не отвечает. А ему пологается курс второго года русского языка. Так, что, говорит Мерсере, есть надежда... Мы конечно, говорит он, не знаем кому мы его курс отдадим, если он невернется, но есть надежда... некоторая...

Теперь значит о Юре Илющенко:

В наш первый год в Энн Арборе, мы кроме писателя и издателя Игоря Ефимова, и нескольких русскоязычных коллег с кафедры, типа знаменитого исторического лингвиста – компаративиста Виталия Викторовича Шеворошкина, и еще пары преподавателей, русскоязычных в городе не знали.  Заходим мы однажды с Соней в пивную, садимся, и вдруг слышим за спиной русскую речь. И странную какую-то русскую речь, не то чтобы с украинским прононсом, но и не северорусскую и не столичную... может южную, но я не мог прислушаться ясно. Я тайком оборачиваюсь, сидят два парня, моих лет – лет 25и. Один кудлатый с бородой, а другой смазливый, похожий на Лимонова, только с лицом более мужественным, со сломанным боксерским носом.

Мы удивились. О существовании таких людей в городе мы неимели преставления. Кто такие? Неизвестно... Провинциалы, какие-то, решили мы с Соней и забыли.

Через несколько месяцев на вечеринке в часть начала нового 1984го учебного года среди новых студентов я замечаю, этого похожего на Лимонова, ладного парня с боксерским носом. Он подходит к нам с Соней заслышав нашу русскую речь и я его сразу узнаю, как незнакомца услышанного в пивной. Он представляется: зовут его Юра Илющенко, родом он из Одессы (отсюда и произношение нас удивившее), учился он в Москве в Институте Иностранных языков, где обучался английскому, французскому, испанскому. К нам прибыл в аспирантуру изучать лингвистику. Дальше Юра поведал нам всю свою горькую жизнь: как он в Москве влюбился в американку, и какая она была крутая, и как трудно им было пожениться, и как они были в разлуке, а потом после года борьбы и преследований КГБ его выпустили к жене, и как приехав к ней он вместо крутой, теплой, хипповой девки, обнаружил надутую, надменную, отмороженную лэди. Как ее надутая богатая еврейская семья его – полу-укранца непризнавала, как они заставили его в зрелые годы сделать обрезание, как долго он болел после этого, а она, бессердечная змеюка, его все равно бросила... И после этого он долго не мог быть с женщинами, и тот парень с которым мы его видели в пивной, это Игорь из Киева родом, талантливый студент радио-инжинер, голубой и его, Юры, бывший любовник...

Я начинаю уплывать от Юриной истории. Она Лимоновская до боли. Он оказывается поклонником Лимонова, но сам, странно, никогда не замечал паралели между своей судьбой и Лимоновской. Потом он нам рассказывает всю свою американскую жизнь, как у него были рекомендации к советскому танцору-перебежщику Александру Годунову, но тот отказался ему помочь. Как он обратился за работой в Ардис к Карлу Профферу, на что ему было сказано, что всякому русскоязычному они работу не дают. В результате он пришел к профессору Штольцу, и тот выслушав его историю (видимо с сокращениями) взял его в аспирантуру. Взял Штольц, его на пробу, как всегда, но Юра работал хорошо, учился блестяще и задержался на кафедре на несколько семестров.

Сперва я отнесся к нему с недоуменнем и может даже иронией, его одесская открытость, разговорчивость, противоречили нашему с Соней сдержанному балтийскому духу. Но Юра был обескураживающе обоятелен, добр, впечатлителен, взбалмошен, общителен, авантюристичен до предела. Многих он раздражал свое разговорчивостью, но мне однажды понравившись он был вседа мил. Странным образом судьба связала нас на долгие долгие годы... Мы сперва учились вместе. Потом ему опостылила «кухня» нашей кафедры и он удрал в Нью Йорк. Потом он вернулся в Энн Арбор к свой подруге Лори, и мы с ним открыли вместе фирму по техническим переводам. Я постепенно отошел от дел фирмы, а Юра занимался этим довольно успешным бизнесом многие годы. Пока не разстался с Лори и не переехал, как и положенно настоящему авантюристу, в Коста Рику, где он на сегодняшний день пропал без вести...

В то лето Юра спас меня. Узнав, что он невернулся еще из Нью Йорка, я позвонил ему и поведал, про то что случилось со мной. Юра уже и так был настроен крайне негативно к нашей кафедре, по причине склок и не мог заставить себя вернуться в Энн Арбор. Тем более он отхватил уникальную по тем временам и очень хорошо оплачиваемую работу оффицианта в знаменитой Русской Чайной на 57 улице в Нью Йорке. Платили тогда там оффицианту 40 тысяч в год. Эта была неслыханная сумма, много больше чем то что зарабатывали многие наши профессора. А у Юры к тому же были гастронамические способности, это по мимо уникальных лингвистических, и он хотел  задержаться в Нью Йорке чтобы научиться по больше искусству кухни. А тут услышав мою историю он пришел в ярость: Да ебал я этих пидарасов! Кричал он, не вернусь я ни хуя в это болото! Забирай мою ставку. Маркуша, только мой совет тебе – уваливай пока они тебя незаебли!

Он пообещал позвонить Мерсере, о попросить его чтобы ставку от которой он откажится отдали мне. Так и произошло... А уж кого Мерсере послушался Юры или суровой комиссарши из главного оффиса Мэри Джаретт мы неузнаем.

Я получил работу, что спасало меня на год. Я понимал, что пока кафедрой правит Мерсере, я на ней долго не задержусь и диссертации мне не видать. И поэтому, когда улеглась пыль, я отправился назад к коммисарше Мэри Джаретт. Она согласилась, что моя ситуация была нестабильна и потенциально опасна. Заставить кафедру меня держать в течении нескольких лет она власти не имела, содержать меня она тоже не могла. И по этому спросила, а есть ли у меня, альтернативный план?

И тут сидя у нее за комиссарским столом меня вдруг осенило, а что подумал я, если я попрошу ее оплатить мне учебу в библиотечной школе, чтобы я хоть с каким-либо профессионально-пригодным дипломом мог покинуть Энн Арбор. И я попросил...

Она не моргнула глазом, и сказала: Это справедливо. Тебя обидели и мы должны тебе что-то дать в замен. Только, сказала, суровая коммисарша, ты должен закончить библиотечную школу за один год. Дольше мы не сможим тебе помогать...

Я был готов, один год так один год, лишь бы оплатили учебу...

А для этого, сказала комиссарша, чтобы ты мог полностью придаться учебе и закончил за один год, мы тебе оплатим квартиру и дадим степендию на жизнь, на один год.

Такой щедрости я не ожидал. Я собственно ничего не ожидал. И библиотечной школы несобирался просить.

Вышел я от Мэри Джаретт в полном охуении. В конце весеннего семетра я зашел к Мерсере в оффис и сказал, что ухожу с каферы и иду в библиотечную школу. Он пытался не подать вида, но явно совершенно опешил.

Закончил я библиотечную школу через год. Но закончил я ее не один. Я сходил еще раз к по пугачевски щедрой Мэри Джаретт и попросил ее, что уж коли они мне дают степендию, то может они за одно пропустят через библиотечную школу и мою жену Соню.

Что ж, сказала комиссарша, «казнить так казнить, миловать так миловать»... Давай и твою Соню в библиотечную школу, только чтобы за тот же год...

А когда год прошел и рамахивая библиотечным дипломом я зашел к Штольцу попращаться, он во второй раз остановил меня от улепетывания из славистики в библиотечное дело. Он сказал:

А что если ты, Марк, сдашь докторские экзамены и если ты их сдашь мы дадим тебе стипендию на написание диссертации на два года?

Это было заманчивое предложение. Уезжать без диссертации ломало. Обмануть меня у них не было возможности, Штольц бы непозволил, да и деньги давала не кафедра, а аспирантура. 

Соне, как раз предложили временную работу славянского библиотекаря в университеткой библиотеке. У нас была субсидированная квартира еще на два года. Мы решили остаться. И скачка началась в новь...

Автор Комментарий
Аватар пользователя savin1987nf.
Сообщений: 2
С нами c 2012-01-13

Благодарю, очень интересно! Завтра снова зайду. С уважением, Глеб Григорьевич Беляков