КАФЕДРА В ГОРОДЕ ЭНН: ВОСПОМИНАНИЯ О ПРОШЕДШЕЙ ЭРЕ. Глава 12


Кафедра в городе Энн: воспоминания о прошедшей эре

 

Глава 12

 

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

 

С кем же я должен был учиться в Мичиганском университете? Кто были мои сокашники? Мне было очень интересно с ними познакомиться, не менее интересно чем с профессорами. Если студентов туда отбирают с такой предвзятотью и строгостью, если там учились первостатейные русские литераторы, такие как Лев Лосев и Алексей Цветков, то я ожидал, что и студенты будут черезвычайно незаурядными.

Оно собственно так было, но не по тем причинам и не в той степени, как я наивно себе это преставлял.

Я могу сказать, что ни тогда в ранние восьмидесятые годы, ни позже никто из студентов не сравнился по значимости, которую они обрели в американской и международной культуре, с теми из русских эмигрантов-литераторов, которые прошли по воле судьбы через аспирантуру славянской кафедры Мичиганского университета. Оно и понятно, эти литераторы были не пацаны и девченки,  которыми мы туда приходили, это были уже взрослые, известные, сложившиеся авторы. Их присутствие, их наследие, создавало ореол известности нашей кафедры, привликало к ней внимание, делало честь, хотя им приходилось вкалывать, ходить на лекции и сдавать экзамены, как и нам всем. Из таких литераторов-аспирантов, опять таки в первую очередь на ум приходят, теже Лосев, Цветков, Вадим Крейд (которого я еще не упоминал) и в конце 80х пополнивший, этот список, последним могучим аккордом своего присутствия, Юрий Милославский.

После этого первостатейные русские писатели и поэты перестали приезжать в Америку на «постоянное место жительства», а стали ездить «на время», в качестве званных профессоров, профессоров-гостей, писателей-резидентов разных университетов и проч.

Опомянутые выше литераторы-аспиранты нашей кафедры все принадлежали к третьей эмиграции, а потом в 90е годы  с кочцом Советского Союза уже все изменилось.

 

 

 

1983 год, год моего прибытия в Мичиганский Университет в Америке был трудным годом. Экономика в стране была в жопе, как сейчас, в наши дни. Страной правили лохи – республиканцы, которых ненавидело большинтво из моих американских коллег. А в первую очередь все ненавидели Рейгана и его окружение, которое все либералы называли «бандой фашистов» и речь постоянно велась о том, как страна склоняется все больше и больше в сторону фашизма. Рейган считался «исчадием ада», «воплощенным Сатаной», тупым жлобом-«ковбоем». Я все это слушал, но память о Советском Союзе была еще свежа, и в 1983 году Советский Союз свирепствовал – там тебе Андроповы, Черненки... По сравнению с Союзом и Черненко Америка с Рейганом все же казались землей обетованной...

Но я никогда (почти) не спорил с моими леволиберальными американскими коллегами. Рано по приезде в Америку я понял, что спорить о политике, только дразнить и раздражать людей. Им моего советского опыта неоценить, сколько бы они о нем не слышали. И с моей стороны выходило бестактностью доказывать им, что не Америка, а Советский Союз, самая ужасная страна в мире... Каждый человек имеет право верить в то, что именно его страна и его правительство самые кошмарные, и отнимать у людей это право по крайней мере невежливо. Всем хочится пожить при диктаторстве и фашизме, пострадать, поненавидеть... Это нормально.

Так и сейчас я не вступаю в споры с моими либеральными русскими коллегами относительно того, как кровав и кошмарен режим Путина. Опять-таки думая о режиме Путина, я немогу, по зрелости моих лет, по причине крепкой исторической памяти, не сравнивать теперешние времена с концом 70х или началом 80х годов. То время было на много херовее путинского. На что мне конечно ответят, что это не важно... Незнаю, тем кто не видел Советского Союза, может и не важно. Но вещи познаются в сравнении, типа супер херового с менее херовым...

Я это знаю на опыте. До 1991 года для меня, например, не было страны хуже чем Советский Союз... Ну может Комбоджа или Вьетнам тех времен... По этому Америку я всегда оценивал в сравнении с Союзом, и как бы плохо дела не шли в Америке в Союзе автоматически было хуже.

Но вот наступил 1991 год, Союз стал разпадаться и рапался, и вдруг не стало пугала, страхолюдного жупела... Мир стал однобок: перед глазами замаячила во весь рост и во всю ширину Америка и только Америка. Взгляд обратился сугубо на нее, и от этого пришла ясность видения и все пробелы, недостатки и мерзости американской жизни вдруг стали ослепительно ясны. Это было противно. Но это было естественно – страна, которую критикуешь это уже твоя страна. С этого момента Америка стала моей страной. А до этого я был где-то по середине...

 

Но я это к тому что 1983 год был годом бедным в Америке, годом национального разобщения, безработицы и культурно-политических боев. По причине бедности наша кафедра в том году смогла принять только трех новых аспирантов включая меня.

Одного из аспирантов звали Джо Крафчик, он был родом из штата Вайоминг, где и закончил предворительное четырехлетнее образование. Он был очень высок, худ, слегка нескладен и очень силен. Как часто бывает с уроженцами горных западных штатов он был искренен, наивен, идеалистичен и открыт душой. Люди из этих штатов часто поражают своим добродушием, доброжелательностью и теплотой. В его крови была доля славянской крови, но он не был уверен какая и от кого. В целом его семья была вполне англо-американской, только что по странному стечению судьбы им досталась славянская фамилия Крафчик. Джо очень прилично знал русский, и мог не только читать, но даже понимал разговорную речь, хотя никогда до этого не выезжал за пределы своего штата дальше чем в Денвер, штат Колорадсо, куда он ездил на рок концерты. По профелю образования Джо был лингвистом, и прибыл на нашу кафедру изучать славянскую лингвистику в которой был силен. Мне он конкурентом по этому не был. И даже напротив, его познания в лингвистике и добродушный характер самым судьбоносным образом сказались на моем образовании в Мичигане. Я был и есть невероятно туп в языках и соответственно в лингвистике тоже. Занятия славянской лингвистикой, старославянским языком для меня были мучением. Я в этих предметах обсолютно ничего не понимал и интереса к ним не имел. И еали бы ни помощь Джо и его обьяснения упрощенных версий этих предметов, то я просто никогда бы не закончил аспирантуру. Джо меня буквально вытянул, помогая с домашними заданиями и подготовляя меня к экзаменам. Помог он мне также сдать и немецкий язык, который я знал неплохо еще со школы в Латвии, но был в нем, как и во всех других языках страшно неграмотен. Помогал мне Джо и с английским языком, редактировал некоторые из моих писаний.

Кроме учебы нас с Джо сближала взаимная любовь к рок музыке, а специфически к прогрессивному року, на котором мы оба выросли в разных частях света. Нас порожало на сколько наши музыкальные вкусы совпадали. Особенно удивительным оказалось то, что мы оба влюбилсь в рок музыку в школьные годы прослушав рок оперу Андрю Уэббера и Тима Райса Jesus Christ Superstar. У Джо интерес к музыке был более глубоким чем у меня, ибо он не только слушал но и играл рок и сочинял музыку. Позже, когда он уже покинул Мичиган, и вернулся в родной Вайоминг, он устроил дома звукозаписывающую студию и увлекся сочинением электронной музыки.

По ряду причин, которых я коснусь позже, Джо никогда не нравилось ни в Мичигане ни на нашей кафедре и он не закончил докторского образования. Он решил получить только степень магистра и покинул наш университет. Это однако не помешало ему стать преподавателем русского языка в его родном университете штата Вайоминг, где он и по ныне ведет русскую программу.

Джо был стеснителен, склонен к уединению, и многие преподаватели и студенты на нашей кафедре даже незнали о его существовании. На вечеринки он не ходил, и в «крутые» компании и солоны был невхож.

Он привязался к нам с Соней и проводил у нас многие вечера, а в последний свий семестр в Энн Арборе он попросту жил у нас в нашем университском таун хаузе, где у нас была лишняя комнота.

По мимо рок музыки нас с Джо связывал наш тогдашний интерес к эзотерии, мистицизму, йоге, медитации. В русско-словянском аспекте нас обоих провлекала мифология и языческая культура. За многие месяцы общения и бессед у нас с Джо выработалось странное, ни до тех пор ни после мне не виданное взаимопонимание, какая-то полу-мистическая интуитивная близость. На основании ее и радилась наша странная, отчасти даже нам непонятная книга – Перун - Громовежец (Perun – the God of Thunder), которую мы написали в течение нескольких недель одержимой работы вместе весной 1985го года, а напечатали почти 20 лет спустя, в 2003 году.

Дело было в том, что мы с Джо вместе читали знаменитый труд Александра Афанасьева Поэтические воззрения славян на природу и были поражены той кладезью информации по религии древних славян и индо-европейцев, которая открывается в этой книге. На основании этого труда Афанасьева и работ других фольклористов и антропологов мы решили попытаться реконструировать древне-славянский религиозный пантеон. Что мы и сделали в нашей книге, посвященной Перуну, верховному божеству древних славян.

Для нас это было очень странное время, когда мы с Джо писали эту книгу, мы были как бы в мистической зоне, мы буквально бредели ей, и наши головы работали как одна, что было для нас очень удивительным. Джо мог, скажим начать фразу, и запутавшись или незная куда ее двинуть перекидывал мне, и я ее завершал. Или наоборот я делился с ним зачаточной идеей или догадкой и он на лету ее подхватывал и разивал. Мы буквально писали весь текст вместе, практически каждое предложение.

Текст в результате вышел по якобсоновски тугим, напичканым информацией и идеями. Прочитать до конца нашу небольшую по формату, но интенсивную книжку смогли не многие... Но на сегодняшний день она является одной из главных и определяющих работ о Перуне и цитируется, в Википедии и других ресурсах, как один из основных трудов об этом божестве. И что особенно мне интересно, это тот факт, что нашей книгой в одинаковой степени пользуются , как нео-язычники, так и серьезные ученые и даже славяно-фашисты – почвенники-архаисты, ратующие за рестоврацию древне-славянской религии.

Странно, что по окончании работы над нашей книжкой мы с Джо оба потеряли в значительной мере интерес к славянской мифологии и отложили завершение нашего труда на многие годы. Хотя, конечно мы продолжали в независимости друг от друга интересоваться славянским фолклером. Джо преподает курс по оному, а мои интересы сместились в сторону городского музыкального фолклера, хотя время от времени я преподаю очень популярный курс о вампирском фолклере. Но в целом мы вернулись к завершению нашей книжки о Перуне в конце 90х годов и подготовили ее к изданию только в 2003 году. С 1986 года мы с Джо виделись только один раз, хотя по прежнему тепло относимся друг к другу.

Другим студентом принятым на нашу кафедру в тот год был некий Говард. Фамилии его я не помню. Он как и Джо был лингвист. Проучился он с нами не долго, может быть год если даже не того меньше. С самго начала он был оскарблен «кухней» имевшей место на нашем факультете, т.е. интригами, группировками сил, подхолимажем, которые были явными и мнимыми. Но он их все говорили, и эти пересуды пронизывали наше все существование. Одно дело было быть талантливым и трудолюбивым аспирантом, другое – принадлежать к правильной клике и иметь сильных покровителей и менторов.

Говард этого не выдержал сразу. Джо продежался два с половиной года, и потом резко бросил учебу на нашей кафедре, закончил общееобразовательную программу по восточно- европейским наукам при Центре по Изучению России и Восточной Европы нашего университета и ушел со степенью магистра.

 

Через пол года после того как мы с Джо и с Говардом стали учиться к нам добавился еще один первокурсник-асперант, парень из Бельгии, которого я помню потому что он был из Бельгии, а у нас немного было иностранцев из Западной Европы, и потому что он носил очень красивые и броские свитера. Он проучился один семестр и тоже отбыл глубоко разачарованным.

 

К нашему прибытию на кафедру там конечно уже были аспиранты предыдущих лет, начавшие учебу ранее. Эти студенты стали той группой с которой мы с Соней в основном общались в Энн Арборе. Прежде всего это были три живые и сильно всех развлекавшие дивицы: Ивонна, Джой и Анита. Они были годом старше меня и уже очень хорошо освоились в «кухне» нашей кафедры, они и обьясняли мне кто есть кто. Была там так же пара ихнего набора Дэвид и Марша, прослабишиеся своим громогласным разводом. Они были лингвисты и с ними по учебе я дела не имел. Из всех вышеописанных персонажей я учился только с Джо и с Джой и так же с бельгийским парнем.

 

Был так же на кафедре высоковозростный, лет сорока, мужчина из Москвы, который начал аспирантуру двумя годами до меня. Его звали Борис Большун, хотя мы звали его чаще Борис Абрамович. Он в своей учебе приближался уже к докторским экзаменам. Борис Абрамович был самым красочным и увлекательным студенческим персонажем времен начала моей учебы в Мичигане. Конечно он был великовозрасный московский богемный тусовщик, как бы сошедший со страниц аксеновского Ожога, его нельзя сравнивать с обычными американскими пацанами и девчонками, какими были остальные студенты. Борис Абрамович был явлением!

Представьте себе человека самой что ни наесть неприлично-еврейской наружности, просто этакого прототипного еврея всех стран и народов: невысокого, бочкогрудого, с кудрявой копной на голове, с большим орлиным носом, с маленькими близкосидящими глазками которые наливались кровью по мере опьянения и одурения похотью. Он был шумен, назойлив, остроумен, с замечательно подвешенным московским языком и ртом полным аксеновского «модного» жаргона. Он к стати говоря собирался писать диссертацию по роману Ожог, и настолько пропитался им, что действительно воспринимался, как персонаж из Ожога.

Борис Абрамович отличался двумя способностями: находиться в постоянном состоянии похоти, кою он пытался безнадежно удовлетворить и способностью интерпретировать события и поступки людей в прямой противоположности к их очевидному значению.

Большинство профессоров на кафедре его презирало, и большинство студентов и особенно студенток старонились.

Своими безудержными московкими манерами, пьяными выходками, публичному приставанию к дамам он заработал себе очень скверную репутацию. Происходи это в конце восьмидесятых годов в начале 90х, во время свирепртвования полит-коректности его бы засудили бы в момент и выкинули бы на улицу как мокрую жабу. Но в начале 80х это еще сходило.

В те годы и года до наверное 86го мы еще могли закрывать двери наших оффисов, что было уже не реально в конце 80х – а то ты при закрытой двери учинишь студентке харасмент или малестацию, не приведи Господь!

Да что двери, в те времена мы еще могли курить в оффисах в которых при этом не открывались окна! А когда я покидал Энн Арбор в конце 1991 года курить уже можно было шагах в 20 от здания кафедры на улице...

 

Так что Борису Абромовичу повезло – его не выгнали, но обращались с ним сурово.

Дело было в том, что Борис Обрамович сразу и на отмаш мис-интерпретировал условности американского бытия и поведения на кафедре. Он решил, что если он уехал из лишенного свобод, а в частности свобод общения, поведения и академического дискурса, Советского Союза, то в Америке – «стране свободы», он все эти желаемые штуки приобрел. Америка же должна была быть прямой противоположностью Союзу! И по этому Борис Абрамович с прямой искренностью мог перебить професора вовремя лекции, сказав: «Профессор вы не правы! Ваше понимание русского языка недостаточно. Я интерпретирую эти строчки иначе...»  И приводил свои примеры, и вступал в споры, прерикания. Большинство профессоров, типа Дьюи от такого поведения просто хренели и пропитывались к Борису Абрамовичу мгновенной и постоянной ненавистью. Некоторых же, типа Ирвина Титуника, погибающего от скуки, и в себе уверенного, Борис Абрамович страшно развлекал. Но таких было очень мало. Большинство, обычных, приличных, воспитанных в правилах иерархии американцев от выступлений Бориса Абрамовича борзело и обижалось. А тут еще он любил поддать на студенческой вечерушке и попытаться ухватить юную феменистку за сиськи... А уж потом сколько было об этом разговоров и пересудов.

Но не сгноили! Времена были не те. Сперва его провалили на докторских экзаменах. Этим погромом заведовал еще живой тогда Карл Проффер, хозяин знаменитого издательства Ардис. Он совершенно не переносил Бориса Абрамовича и хотел попросту от него избавиться. Поэтому, кажется из пяти или шести экзаменов Борис Обрамович непровалил только один. Он был конечно в диком шоке. Все студенты затаили дыхание в те дни, ибо все знали, что провал был не оценкой его знаний – Борис Абрамович наверняка знал больше чем средний американский аспирант, а наказанием.

Студенты Бориса жалели, хотя и нелюбили. Мы с Соней были, признаться в ужасе – обращение с Борисом указывало на то чего можно было ожидать.

Шок для него был ужасным, он в дни, когда решалась его судьба постарел, усух, осунулся. Мы честно говоря боялись что его хвати инфаркт или удар. Но потом он собрался, пошел к Штольцу с готовностью себя отстоять. С тех пор мы стали называть его «еврейский воин>, в нем появилось нечто от воина античности, эдакие упорство, выносливость, стоицизм. На глазах у нас этот инфантильный во многом московкий тусовщик повзрослел.

 

Они долго бесседовали о чем-то со Штольцем. Потом профессора долго консультировались. Проффер был уже очень болен и умирал ему было не до Бориса Большуна. У честного чековека профессора Штольца в серьез бы и неповернулась рука выкинуть на улицу пригретого им аспиранта. Напугать его, наказать – это было наверное правильно для Штольца, а добивать это было не по его правилам. И потому Борису дали возможность пересдать проваленные экзамены, которые он тихо и без труда сдал, а потом ему дали год преподавания русского языка начинающим студентам с тем что бы он закончил за этот год свою диссертацию по Ожогу Аксенова. И Борис тихо и деловито, как и положено античному <еврейскому воину> написал диссетацию и защитил ее.

После <проебки> он присмерел, пил мало, дебоширил и того меньше... Укатали Сивку американские горки...

Где-то в 1986 году Борис Абрамович уехал из Мичигана преподавать в какой-то университет на временную работу. Последний раз я его видел в 1990 году на славянской конференции в Чикаго куда он приехал искать работу. Больше о нем никто ничего не слышал и след его затерялся.