КАФЕДРА В ГОРОДЕ ЭНН: Глава 8

Кафедра в городе Энн: воспоминания о прошедшей эре

Глава 8

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

Чем же меня обидел Довлатов и его газета Новый Американец?

Начнем хотя бы с названия: название с моей точки зрения было и есть тупое, постыдное, от которого становится неловко и за придумавшего его, и за тех к кому, как и ко мне, это постыдное название относилось.

Название это пришивало нам – недавним эмигрантам в Америку как бы позорную бирку ущербности. Оно напоминало, что мол есть настоящие, крутые и мудрые американцы, а есть мы новые... А новые значит: козлы и лохи лыка невяжущие в крутой демократической жизни западной страны...

Из самого названия конечно буквально не вытекает, что новоприехавшие – козлы и лохи, но зачем отмечать факт того, что мы «новые»? Этого можно было вообще не косаться, но нет, видимо, для Довлатова и его окружения это качество было темой повышенной болезненности. И по этому в газету они превратили в орган самообличения своей совковости и воспитания темных эмигрантских масс в духе новообретенного западного плюрализма и терпимости.

В знаменитой Довлатовской колонке редактора нам постоянно сообщалось, что мол мы неприучены к терпимости, гумманизму, человечности, плюрализму, филантропии, милосердию и сознание наше далеко от демократического, что мы консервативны и культурно и политически, ограниченны и провинциальны. Для видимости Довлатов и себя включал в эту нелицеприятную группу совковких эмигрантов, но в своих проповедях возносился над ограниченной толпой, как передовой западный интеллектуал, путем интелектуального же усилия, глубинного взгляда в свою сущность  и духовное совершенствование преодалевший рудиментарные совковские недостатки своего характера. И теперь омудренный и свободный он вещал темному эмигрантскому быдлу о том, как надо правильно быть новым американцем, на пути к превращению в настоящего полноценного американца.

Мне был неприятен Довлатов с его снобизмом советского интеллектуала, где он от чего-то решил, что он был в праве произносить сентенции о том, что правильно и что нет в поведении эмигрантской братии, где люди пригвождались к позорному столбу, если они не читали книг, из Довлатовского «канона интеллигентного человека», одобренных им, или неприведи Господи, если они вообще не читали книг.

Я, признаться, в юности тоже был таким козлом, и фыркал узнавши, что люди чего-то там правильное не читали, но за годы странствий, понял, что мир разнообразнее советского всечтения и что умные и хорошие люди могут делать много разных хороших штук помимо начитывания текстов... Но и в те годы, когда Довлатов становился на дыбы услышав, что то или иное американское, даже не эмигрантское лицо не читало там скажим Фолкнера, Пруста, Манна или Набокова, меня неизменно коробило от этих его высказываний. Человек призывавший к терпимости и плюрализму был сам крайне нетерпим...

Было похоже, что, когда-то классе в третьем советской школы, седая и суровая учительница, продукт старого режима, сказала маленькому Сереже, что хорошие и умные мальчики читают Жуля Верна и Трех мушкитеров, и он от этого откровения никогда неоправился...

Происходили, однако все эти довлатовские поучения и самобичевания во время крайне интересное и динамическое в эмигрантской культурной жизни.

В конце 70х годов на смену политически и стилистически монолитно-правой и кандовой эмигрантской литературе и журналистике пришла новая волна писателей и поэтов, которые стилистически склонялись к авангарду, эксперементальности, новаторству, а политически стояли на либеральных позициях. Это не значило, что они были просоветскими, в чем их иной раз обвиняла правая русская пресса, нет, в отношении к Советскому Союзу, они, как правило были непремиримо критичны. Но что отделяло их от правой массы эмигрантских авторов и читателей, было критическое отношение к западной действительности, нежилание огульно воспринимать все западное, как хорошее, и все русское или восточно-европейское, как ужасное...Т.е. в доминирующей среде манихейского дуалиузма, господствовавшего среди эмигрантов: запад – хорошо, советский союз – плохо, они отказывались видеть только черное и белое, и расширяли палитру восприятия бытия...

Эта битва собственно говоря началась с ухода по эстетическим соображениям из редакции парижского журнала Континент, после выпуска его первого номера в 1974, Андрея Синявского. Синявский покинул Континент в 1975 году, и с 1978 года начал вместе со своей женой Марией Розановой издавать свой литературный журнал – Синтаксис.

И с того момента эмигрантская литература разделилась на кандовый реализм – Солженицына и Максимова, и эстетический плюрализм Синявского и более молодых писателей и поэтов, таких, как Лимонов, Довлатов, Марамзин, Кузьминский, Цветков, Мамлеев, Ровнер, Кинжеев, Медведева.

Континент Владимира Максимова, конечно не был стереотипно кондовым эмигрантским журналом. Это собственно говоря был по тем временам совершенно роскошный свободный русскоязычный журнал. Или относительно свободный, ибо это был конечно журнал «партийный» с твердой антисоветской и антисоциалистической направленностью, и оплачивающийся весьма раскошно какими-то могучими антисоветскими силами – толи ЦРУ, то ли Шпрингером... Я никогда не выяснил этого, мне как-то было неприятно, хотелось чтобы это впечатляющий флагман свободной русской литературы был действительно независимым... Но деньги на издание конечно шли от куда-то...

В Континенте издавали качественных людей – типа Бродского, Солженицына, Томаса Венцлава, Некрасова, Гладилина, а в переводах Милоша, Лешека Колоковского и подобных. Эстетических сюрпризов там было мало, но тем неменее журнал был крайне интересным.

Парижские журналы Синтаксис Синявского, и Эхо Марамзина, израильские журналы 22 и Время и Мы, журнал Третья волна, Александра Глезера, издаваемый в Нью Джерси, духовный журнал Аркадия Ровнера Гнозис, издаваемый в Нью Йорке, принесли нечто новое свежее и резко отличающееся от остальной эмигрантской прессы особенно других «толстых» журналв, таких как Нью Йоркский Новый журнал и неметский Грани. Они отказались от сугубо политической тематики, в сторону, как правило разработки вопросов эстетических, моральных, духовных. Эти журналы, как Эхо Марамзина, вернули нам малоизвестную русскую литературу, как к примеру обэриутов. В этих журналах в первые заговорили о том, что не все в советской литературе так уж ужасно – воздалось должное Валентину Катаеву, Виктору Шкловскому, Андрею Битову.

К этому же эстетическому, либеральному, направлению в русской эмигрантской литературе примкнул и Довлатов. Он как бы пытался быть миротворцем, строить мост взаимопонимания между правыми -- максимовцами и левыми – марамзиновцами, лимоновцами, кузьминсковцами, цветковцами.

Примерения конечно быть не могло, и представители обоих лагерей несчадно громили друг друга.

Довлатовские симпатии, собственно говоря, были ясны – антисоветский дух Континента ему был близок, а эстетически он был ближе к левым... А кроме того надо было продовать газету в целом незамысловатой и правой, «правее стенки» эмигрантской публике. И он умудрился давольно долго балансировать, выдерживая этот «и нашим и вашим» акт. Особенно конечно ему повезло с Вайлем и Генисом, чьи вдумчивые, интересные, и очень хорошо сбалансированные политически статьи, были пожалуй самым сильным аспектом Нового американца.

Но что лучше всего удалось Довлатову это отобразить в своей газете эстетически-политические баталии эмиграции того времени. Новое Русское Слово конечно, этого делать не могло, ибо по-советски предпочитало их незамечать, или отвечать аппонентам руганью. Новая Газета отпочковавшаяся от Нового американца, ппринадлежавшая бывшему советскому спортивному журналисту Евгению Рубину, пыталась отвоевать у Нового Русского Слова эмигрантский рынок, и высокими эстетическими соображениями не отличалась. Новый американец бился в конвульсиях политических и рыночных соображений до 1982 года, хотя под конец уже без Довлатова.

В 82ом году хозяин Русски Дэвид Даскал, который ненавидел, как идею и Довлатова и Новый американец, купил его и назначил Сережу Петруниса главным редактором. Собственно Даскал купил газету чтобы ее закрыть, как не абсурдно это не звучит, настолько сильна была его непиязнь к Новому американцу. Вовсяком случае так говорили мне Саша Сумеркин и Сережа Петрунис.

В 1983 году, Даскал действительно закрыл газету, или быть может продал и она просуществовала в Нью Джерси до 1985 года, но уже без Довлатова, и сопутствующим его газете сканадалам, неразберихе, «блеску и нищите»...