ВАШИНГТОНСКАЯ ЭПИФАНИЯ

ВАШИНГТОНСКАЯ ЭПИФАНИЯ

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

Вашингтон Ди Си город неубычный. Он состоит буквально из двух почти независимых и несвязанных друг с другом частей. Одна очень красивая и богатая принадлежит красивым, богатым и образованным белым.

Другая запущенная и страшная принадлежит угрюмым, бедным и необразованным черным.

Белые в своей части города, северо-западе, ходят в элегантных одеждах, ездят на немецких машинах, едят замысловатую еду в модных рестаранах, живут в росскошных особняках или кооперативных квартирах. Они весело слоняются, делая вид, что, особенно с приходом Обамы, в городе все замечательно, и все одинаково счастливы. С черным населением они встречаются редко, как правило в в роли клерков в своих оффисах или дворников, дорменов и уборщиц.

Черное население живет на северо-востоке или юго-востоке  в занюханных облезлых субсидированных городских домах, или разгромленных частных жилищах. Представители его мрачны, усталы и к нам обитателям другой стороны мало приветливы, а иной раз и совсем неприветливы.

Обама или не Обама в жизни их мало, что изменилось. Голосовали они за него все. Но без пения и плясок. Голосовали напряженно, организованно, с достоинством. В ночь его победы белая часть города взорвалась в неистовой эйфории. Либеральные яппи танцевали на крышах автобусов, все дороги перекрыла многотысячная топа, бары выдавали безплатную выпивку. Белые студенты плакали, братались и орали: «Мы это сделали!!!»

Той ночью мы возвращались домой в такси через черные районы. Мы ожидали, что черные районы будут охвачены уже совсем неистовым весельем. Но они были пусты и тихи. Ни души на улицах, только холодный ветер раздувал бумаги...

Несколько времени спустя, один из клерков в моем оффисе – черный националист из очень скверной части города, на вопрос рад ли он приходу Обамы к власти, сделал в ответ большие глаза, как буд-то я спросил его нечто непростительно наивное и ответил: «А мне какая разница? Мне от этого что? Да и вообще разве он черный? Нет, он не из нашего микрорайона. Ему нас не понять. Для нас он, как белый...»

Так случилось, что по моей академическо-богемной бедности я поселился в районе маргинальном, на стыке тектанических плит: между дорогущими кооперативными квартирами и причалами для яхт белых и одним из самых страшных черных гетто в городе. Гетто это место малоприятное, там наркотики, сумасшедшие, банды, черт знае, что. Место это не очень популярно у полиции и она туда ходит редко. Мы – соседи этого гетто окрестили его «Новым Магадишу» потому, что там любят стрелять и над ним часто летают вертолеты с прожекторами, кого-то высвечивая, как в кино...

И вот однажды в феврале в мерзкий вечер, когда дул ветер, а по радио предупреждали о грядущем снегопаде, брел я из оффиса домой. Настроение было при мерзкое. Видимо только, что принеприятно пообщался с одним из моих редакторов, который либо сказал, что мой очередной труд печатать не будут, либо велел его весь полностью переписать. Т.е. хоть в петлю.

Вышел я из метро – на улице мрак, ветер, грязный снег. Вспомнил, что дома жрать нечего, и решил зайти в супермаркет по близости, купить чего-нето быстро приготавливаемого.

Супермаркет наш под стать району – в основном для черного населения, неплохой, но напоминает советские универсамы.

Захожу я и краем глаза замечаю в углу, подле одного из кассирских прилавков нечто неприличное: стоит у прилавка здоровенный черный детина в стетсоновкой шляпе, а перед ним на прилавке лежит маленький портативный киборд и он на нем чего-то пеликает и вроде, как поет. А подле на прилавке стоит еще одна ковбойская шляпа, видимо для денег.

Я и так злющий, как собака, а тут подумал: ну вот дожили! Уже в супермаркет нельзя зайти без попрошаек. Как менеджемент такое допускает?

Хожу я сердито между стелажами продуктов, ища чего бы такое нескверное купить, а тем временем до слуха моего и сознания доходит, что... а чувак-то вроде умеет играть, борзо так наяривает популярные песни Джеймса Брауна и Маленького Ричарда... Да и голос у него селен и поставлен. И вообще звучит чувак не как бомж с улицы, а как вполне профессианал. Подивился я этому, но отмел, в своем сознании, как каую-то нелепость. Купил чего надо, встал в очередь.

Очередь была длинная, минут на 15. Кассиров было открыто мало.

Стою, слушаю. Продолжаю удивляться, как ладно детина в стетсоне песни свои испоняет, как умело и зычно...

За мной стоит полная, высокая черная дама, очень красивая, ухоженная, с дредлоксами на голове, при сыне лет 9и.

Сынишка тоже ухоженный и красивенький, спрашивает мамку: «А дядя хорошо поет?»

«Да», говорит дама, «очень. Он умеет.»

«Я его где-то видел», говорит мальчик.

«Как же», говорит дама, «он наш сосед. И к тому же он играет на органе в нашей церкви».

«Да, ну»? говорю я, «он профессиональный органист?»

«Да», говорит дама, «руководит хором в нашей церкви. А так он охранник в этом магазине поэтому ему и разрешили тут играть. Он деньги собирает для жертв зелетресения в Гаити».

Тут в моих глазах забулдыга с кибордом превратился в душевного профессионала.

Черной публике он явно очень нравился. То что происходило в супермаркете стало напоминать черные церковные музыкальные фиерии. Зазвучали обычные для музыки госпел: призывы и отклики. Это когда испонитель выкрикивает какую-либо фразу обращаясь к публике, а публика на нее отвечает, и все в ритм, все в гармонии.

Певец закричал: «Аминь. Боже благослови славных жителей нашего города!»

«Аминь, брат»! Выкрикнула, как профессионалка, моя собеседница, и начала хлопать в ладошы покачиваясь в такт, «Скажи все как есть! Скажи по сути!»

«Холодная ночь», запел или ритмически заговорил испонитель, «но музыка нас согревает!»

«Аминь, брат!»

«Господи благослови тебя!» -- стереофонически доносилось со всех сторон, из за стелажей, из очереди.

Покупатели хлопали в ладоши, пританцовывали.

Я совсем забыл о моих бедах, сам стал отбивать ногой ритм. Морда моя разплылась в дебильной улыбке.

Белые заходящие в магазин, сперва ежелись, как и я, но погревшись в волнах музыки несколько минут, начинали оттудобевать, переглядываться с другими покупателями. Сдержанные улубки забрежели на их суровых изначально физиономиях.

Певец запел известнуя песню про чувака который сидя на пляже наслаждается разглядыванием девушек – Я созерцатель дев!

Добродушный здоровяк в соседней очереди подмигнул мне: «Я созерцатель дев тоже!» сказал он.

«И я!» с энтузиазмом отклинулся я.

Мы понимающе подмигнули друг другу и разсмеялись.

Вышли мы из супермаркета вместе с «созерцателем дев» и пошли в одну сторону.

«Вот бы снег выпал», сказал он, «люблю я снег».

«Да», согласился я, «да еще бы побольше чтобы работу на завтра отменили».

«Точно, это было бы в кайф», разгоготался он.

И потом добавил: «Да я собственно и не хожу на работу. У меня был инфаркт. Я на пособии...»

«Ох,» сказал я, «а что хватает?»

«Я подробатываю, под стол», сказал веселый инвалид, «чиню всякие штуки, крашу, штукатурю... У меня дочка с малым кидом...»

Я взял у него телофон – может чего надо будет починить, и мы расстались как приятели.

Я пошел в мое логово за электронный забор, и он пошагал в темноту, туда где были мрачные жилища для таких как он.

А ужин получился на славу, на много лучше чем он был бы если бы я не зашел в супермаркет.