КАФЕДРА В ГОРОДЕ ЭНН (ЭНН АРБОР): воспоминания об ушедшей эпохе


МАРК ИОФФЕ

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ:

Я хочу сказать несколько слов о данном мемуарном проекте.

Прежде всего хочу отметить, что моей целью не является желание кого-либо «вывести на чистую воду», осмеять, обидеть, отомстить, очернить или подвергнуть критике.

Некоторые люди, о которых я буды говорить, может запечатлелись в моей памяти не самым приятным или лестным образом, некоторые вели себя по отношению ко мне или к другим неприятно, недостойно, некрасиво, или надменно.

Но оно бес с ними...

Меня это и тогда мало колыхало, а теперь уж и совсем колышет.

Я просто хочу воскресить место и время со всей точностью и правдивостью на которую я способен. Я постараюсь лишь рассказывать и показывать, и воздержусь, по возможности, от коментариев, предоставив читателям самим судить да рядить.

Я не несу в себе ни горечи ни обид, а во многом благодарен судьбе за то что она свела меня с этой группой зачастую экстроординарно талантливых, нервных, эцентричных, сложных, иной раз даже полу-безумных людей, о которых я пишу в этих воспоминаниях.

Прошло много лет, скоре все это забудется, как забывается и вся эпоха американской славистики в период Холодной войны. А меж тем это был особый мир, равного, которому нынче нет. Люди были таковы, остоятельства были уникальны...

В моем пребывании на Славянской кафедре Мичиганского университета я почерпнул черезвычайно много. Может быть не в прямую, может быть околицей... но эти годы наложили глубочайший след на мое интеллектуальное и эмоциональное развитие.

То каким необычным образом сложилась моя дальнейшая карьера – это тоже продукт пребывания на данной кафедре, и кипения в данном бульене...

Карьера моя, если подобное слово даже уподрибимо, непошла обычным предписанным путем обычного выпускника аспирантуры.

Но выбор был полностью мой. Можно было ломать заборы и прорываться через окопы...

Я решил этого не делать, и как тимуровец «пошел огородами...»

Мне так интереснее. Это больше соответствует тому, как работают мои мозги...

Я отвечаю за все, что я описываю.

Я ничего не выдумываю, хотя конечно могу и ошибаться и заблуждаться.

Это так как все это запечатлелось в моей не перфектной памяти. Я пытаюсь говорить об этом честно и без прикрас...

Глава 1

Осенью 1983 года я с молодой женой Соней прибыл в Энн Арбор, штат Мичиган, чтобы начать учебу в аспирантуре Факультета Славянских Языков и Литератур при Мичиганском Университете.

Я сам себе не мог поверить в том, что я буду учиться на этом прославленном факультете. В те годы в мире Американской славистики, да и вообще в мире славистики пожалуй небыло кафедры более известной.

Были конечно замечательные кафедры славистики и в Бэркли, и в Йеле, и в Гарварде, но Мичиган имел репутацию легендарную, почти культовую.

Это было связано прежде всего с Профферами и издательством Ардис, которое находилось в Энн Арборе.

Карл Проффер и его жена Элендея создали это легендарное издательство в начале 70х годов и их целью было вернуть России ее потерянную литературу, издавая забытое и запрещенное. Так они переиздали литературу Серебрянного века, выпускали неиздаваемых в Советском Союзе российских и эмигрантских авторов: Сашу Соколова, Василия Аксенова, Андрея Битова, Эдуарда Лимонова, Алексея Цветкова, Бахыта Кинжеева, Юза Алешковского, Сергея Довлатова и многих других.

Но конечно мировую известность Профферам и Ардису принес Иосиф Бродский. Это благодаря Карлу и Элендее Бродский нашел свой первый американский дом в Энн Арборе и первую работу в Мичиганском университете, куда с помощью Карла Проффера его взяли преподавать.

Карл Проффер был очень влиятельным профессором нашей кафедры, а Элендея занималась Ардисом.

Кроме Ардиса в Энн Арборе было три других издательства, сыгравших большую роль в историии русской литературы периода холодной войны: научное издательство Мичиганского Университета было прославлено лишь одной книгой изданной на русском языке. Но этой одной книге небыло равных по ее известности в 20м веке ибо она называлась Доктор Живаго.

Да, именно в издательстве Мичиганского Университета роман Пастернака в первые вышел в свет на русском языке.

Кроме того, наш факультет имел свое собственное научное издательство, тоже очень знаменитое в мире славистики: издательтво Мичиганские Славянские Публикации вошло в историю переизданиями ранних работ Романа Якобсона, трудов Пражской школы, трудов русских формалистов, запретных трудов советской семиатической школы, в том числе неизданных в СССР работ Юрия Лотмана, В.В. Иванова.

Экцентричный, прозорливый, и супер-коммуникабельный профессор лингвистики и семиотики, ученик и друг Романа Якобсона, чех Ладислав Матейка, был главным редактором этого издательства. Это он таинственными путями добывал самиздатские научные материалы из СССР. Но его любимым детищем стал Альманах Центрально Европейской Культуры – Cross Currents, где он публикаовал литературу центрально-европейского самиздата и эмиграции, и где ваш покорный слуга, напечатал свое первое эссе на английском языке (в переводе покойного профессора Марка Суино), посвященное движению хиппи в Прибалтике.

Кроме Ардиса и двух научных издательств в начале 80х годов, в Энн Арборе было еще одно чисто русское издательство. Это был Эрмитаж, принадлежавший писателю Игорю Ефимову, который вел сам Ефимов с женой Мариной.

Сама история появления Эрмитажа была достаточно драматична, и типична для того что происходило в глубинах славистско-эмигрантской тусовки в те годы.

Игорь Ефимов был известный диссидентско-эмигрантский писатель печатавшийся в самиздате под именем Андрей Московит. Еще в Ленинграде он подружился с Профферами.

По его приезде в Амеруку Профферы пригласили его в Энн Арбор и предложили работу в Ардисе. Там он трудился некоторое время, пока не понял почему пролетарии в дореволюционной России взбунтовались против буржуев. Больше всего его обижало неуважение Профферов к его статусу маститого писателя. Работы, которые ему поручались, он находил ниже своего достоинства, к его литерастурным мненииям и советам все реже и реже прислушивались...

 Назрела, как водится революционная ситуация: низы не могли терпеть да и верхи тоже...

Ефимов взял ссуду в банке и открыл свое собственное издательство. Человек в литературном мире эмиграции он был известный, уважаемый – в авторах желающих у него издаться недостатка не было.

Профферы сперва были в шоке от такой наглости и надеялись, что предательский Ефимов долго непросуществует. Но потом махнули рукой и решили конкурента игнорировать. Дружить и даже открыто общаться с Ефимовыми студентам нашей кафедры непологалось.

Но я был молодой и нахальный, кроме того я был за слабых и мы с Соней почти сразу же по приезде подружились с Ефимовыми. Впрочем мы это делали не громко, и Профферы об этом не проведали, да и были мы для них слишком мелкой рыбкой, но с другой стороны, у нас на кафедре иной раз и мелкую рыбку глушили динамитом.

Но Профферам было тогда не до того. Карл уже длительное время был болен раком. Он медленно умирал. Издательство и семья были на плечах Элендеи, тут не до войны с Эрмитажем и его друзьями...

К моменту моего приезда самые известные студенты и преподаватели из третьей (моей) эмиграции уже покинули Энн Арбор. За год до меня закончил асперантуру, получив докторат, поэт Алексей Цветков. Он уехал преподавать в Дикинсон Колледж в Пенсильвании, и мы познакомились с ним годом позже, во время его визитов в Энн Арбор.

Поэт и литературовед Лев Лосев закончил нашу кафедру еще раньше и получил работу в прославленном Дартмут Колледже в штате Нью Хэмпшир.

К моему приезду Бродского уже тоже не было в Мичигане, он переселился в Нью Йорк, хотя какая-то аффилиация с нашей кафедрой у него оставалась, но видели мы его не часто.

Я впрочем встречал Бродского несколько раз ранее в Нью Йорке, на литературных чтениях, и на его лекциях в моем Куинс Колледже, где я учился, а он иногда преподавал. Я с ним даже бесседовал однажды после его чтения стихов в 92 street Y на Манхэттене.

Я был еще совсем маленький и страшно робел Бродского, хотя я его боялся и в зрелые годы.

Я должен был передать ему привет от Ленинградского композитора Бориса Тищенко, одного из друзей Бродского по ахматовской тусовке, автора музыки на слова ее Реквиема.

Я думал, что Бродскому это будет приятно, и думал, что он возможно захочет меня разпросить откуда я знаю Тищенко и кто я вообще такой. Услышав мой жалкий дребезжащий голосок произносящий имя его давнего друга Бродский искренне удивился и даже опешил. Ему явно было интересно, но он не знал, что спросить и что сказать. Он спросил наконец давно ли я видел Тищенко. Оказалась что более чем пол года назад. Т.е. привет был не очень свежим, но он любезно попросил передать привет Тищенко, если я буду с ним в каком-либо в контакте.

 «Да», сказал я, «возможно по телефону...»

 «А вы с ним по телефону разговариваете? -- спросил Бродский возможно даже с иронией, явно удивленный, что подобное делалось  в те годы почти невозможных коммуникацуй с друзьями за железным зановесом.

«Да», --раздался у меня за спиной голос богемной львицы и супер-тусовщицы эмиграции Наташи Шарымовой, в последствии саратницы Довлатова по его газете Новый Американец, -- « зачем телефон, надо с Тищенко общаться через белую ванну!» Тут богемная львица сделала обидную аллюзию по адресу знаменитого тищенковского алкоголизма... И тут же злодейская Шарымова оттерла меня от Бродского, и всунула в место меня в пространство перед мэтром другого богемного тусовщика Васю Чубаря, которого она представила Бродскому, как «одного из немногих кто остался...» А я поплелся к выходу, ибо я в эти «немногие» зачислен не был.

Глава 2

Как же я попал в аспирантуру на эту замечательную кафедру?
Как часто водится в жизни тут сыграло роль странное стечение обстоятельств, как успешных так и несчастливых.
До аспирантуры и приезда в Мичиган, я жил в Нью Йорке и учился в Куинс Колледже, популярном среди эмигрантской молодежи и среди ньюйоркских евреев. Это был дешевый городской колледж, часть городского университета, который давал относительно высококачественное образование. Для меня – поклонника рок-музыки, Куинс Колледж был знаменит тем, что там находилась лаборатория изобретателя электронного синтезатора Боба Муга, где он преподавал.
Сперва, пока я не умел говорить по-английски, я учился на коммерческого художника – график-дизайнера, продолжая то чем я занималсю последний год, или два в Риге.
Я не был особенно талантлив в этой области, но у меня были некоторые навыки, которые позволили мне, с помощью приятельницы Наташи Дьяковской (известной в русской богеме тусовщицы), найти работу чертежника-графика в патентном бюро. Работа была скучная, очень техническая, но платили за нее необычно хорошо, так что я зарабатывал прилично, но прозябал, да и учеба на график-дизайнера меня мало вдохновляла.

Мои филологические настроения, которые в свое время, в 1975 году, привели маня на рижский филфак, тихо дремали засунутые на заднюю полку моего сознания, по причине языкового и культурного шока.
И это продолжалось пока я не попал, весьма случайно, в класс по русской литературе 20 века к «старушке».
В классе этом я оказался волей случая, и повинуясь студенческой лени: другие студенты, которые его прошли говорили, что класс легкий и в нем не фиг делать, только книжки читать, хотя и отмечали, что профессорша – «старушка» очень страшная и все время ругается...
Я глянул на описание класса и произведения, которые в нем проходили мне понравились – особенно привлекло то, что почти пол курса было посвещено Доктору Живаго, роману которым я упивался в то время, и я записался в этот класс.

«Старушку» звали Вера Григорьевна Сандомирская-Данэм и она была одной из самых известных слависток Америки 70х-80х годов. Была она из первой эмиграции. За пределами России жила, кажется, с 26 года. Биографии она была самой экзотической, которая включала в себя и дореволюционое поместье, и ужасы гражданской войны. Во время Олимпиады 1935 года она жила в Берлине и была переводчицей на время игр, где удостоилась танцевать с олимпийским чемпионом по бегу черным американцем Джесси Оуэнсом. Так же она была племянницей писателя Александра Куприна.

Как ученая Вера Григорьевна прославилась своей новаторской и очень влиятельной культурологической книгой о советской жизни «Во время Сталина». Книга эта создала целую школу социально-культурного анализа жизни в СССР. Вера Григорьевна была также редактором научного журнала Славик Ревью, дружила с Максом Хейвардом, знаменитым оксфордским профессором и блестящим переводчиком Доктора Живаго на английский язык, с замечательными американскими поэтами Франком О'Хара, Уилямом Джей Смитом, Робертом Блаем, а так же с Бродским, Евтушенко и Вознисенским.

Вера Григорьевна была женщина крайне суровая и ироничная и даже в чем-то устрашающая, лишенная на прочь сентиментальности. Даже когда она тебя хвалила ощущение было такое как будто она тебя ругала, а ругала она нас – студентов почти каждый урок за то, что мы (студенты в основном были новые эмигранты, как я) были гнилые совки. А тех которые были не эмигранты она ругала за то, что они были тупые америкацы. Ее любимой занятием было рассказывать нам насколько мы тупы, ленивы, необразованы и в целом ни куда не годимся в плане интеллектуальном.

Класс она вела по-английски, но писать работы разрешала, тем у кого страдал английский, по-русски.
И вот мы добрались до Доктора Живаго. Роман этот, как я говорил, мне очень нравился и я его знал в деталях и на экзамене посвященном ему написал нечто очень дико умное. В чем, собственно, я не был уверен до того дня когда Вера Григорьевна стала рабирать наши ответы. Сперва она уничтожила своими насмешливыми замечаниями и иронией человек пять моих сокласников, и когда она добралась до меня голос ее звучал патетически свирепо. Кто такой я в лицо она не знала – мы все были для нее одной убогой серой массой. Я уже был готов спрятаться под парту, но вдруг заметил, что хвалит некого господина Иоффе, т.е. меня.
Это было на столько неожиданно (ибо она никогда ни кого из студентов не хвалила), что все притихли, а я совсем оробел. А меж тем в эти минуты решалась моя дальнейшая судьба...

После класса Вера Григорьевна попросила меня задержаться и оставшись со мной на едине вдруг заговорила неожиданно мягко. Она сказала, что такого студенческого анализа романа Пастернака и понимания его она не видела ни когда, сказала, что у меня есть явный талант к литературному анализу, и что если я решу продолжить на этой стязи то она меня поддержит.

Через пару дней меня вызвал к себе зав. кафедрой славистики Альберт Тодд – знаменитый красавец, похожий на Роджера Мура в роли Джеймса Бонда, стареющий плейбой с шикарной седой шевелюрой, друг и переводчик Евтушенко. Он сказал, что Вера Григорьевна лесто отзывалась обо мне, и что он рекомендует чтобы я перешел с художественного факультета на славянский, где он видит для меня ясное будущее.
Ни что не влияет сильнее чем похвалы на ищущего себя и крайне неуверенного в себе юношу...
Я перешел на славистику и почти сразу же поменял место работы.

Глава 3

Так получилось, что пока я работал в патентном бюро графиком-чертежником, мой приятель студент-физик Саша Богорад, родом из Москвы, нашел себе работу клерком в русском издательстве и книжном магазине Руссика. Хозяева магазина попросили Сашу найти еще одного молодого человека – им был нужен добавочный клерк, который мог так же выпонять некоторые редакторские обязанности. Саша привел меня... и на целый год для меня закрутилось безумное, богемное колесо Руссики.

Издательсво и книжный магазин Руссика были местом очень особым в русскоязычной эмиграции того времени. Находилась Руссика на 3-ем этаже дома 799 на Бродвее, а точнее на 11 улице в Гринич Вилледже, самом богемном и модном районе Нью Йорка. В те времена Руссика была единственным независимым и полноценным магазином русской книги в городе. На пятой авеню правда существовал книжный магазин Виктора Камкина, но это было место одиозное, совершенно просоветское, видимо финансируемое советскими спец-службами, и потому продавались в этом магазине только кноги изданые в СССР. А значит это была в основном пропаганда, или кастрированные и цензурированные издания допустимых классиков и переводной западной литературы. 
В Руссике же прадовалось все, что было интересно для эмигрантов изголодавшихся по вольному русскому слову: переизданные Ардисом, Нейманисом, Посевом и другими издательствами авторы Серебрянного Века и 20х годов, диссидентская и эмигрантская литература, антикварные книги, философия, религия. И потому магазин преуспевал и покупатели в него двигались равномерным потоком. На основе этого успеха выросло и небольшое издательство Руссика, прославившееся своими редкими, но с культурной точки зрения черезвычайно важными публикациями.
Принадлежал магазин тройке владельцев: русскоязычной паре Валерию и Ирине Кухарец и американскому еврею из Бруклина Дэвиду Даскалу. 
Кажется Валерий и Ирина были родом из Латвии. Валерий, во всяком случае, как он открывался в общении со мной, был человеком мягким и явным авантюистом. Он даже был похож внешне на пирата из фильмов про карибских пиратов. 
Я был не самым лучшим работником, ибо приходя на работу предпочитал расставке книг на полках магазина, и тасканию ящиков с книгами, общение с моими коллегами по магазину. Я бы такого работника долго держать не стал, но Валерий только разводил руками, кочал головой и куда-то уносилсия. Жена его Ирина была красива, несчастна и и имела тенденцию очень громко и срашно кричать, биться о мебель и ящики с книгами в истерике. И я помню, что она часто бегала по коридорам магазина очень зычно и смачно крича слово «зараза». Она была единственным человеком которого я знал кто пользовался этим, с моей точки зрения, не очень элегантным словом. Жизнь Ирины была сложна и несчастна и ее поведение ей прощалось.
Главным партнером в Руссике был бруклинский богач Дэвид Даскал. Это был невзрачный, невысокий, полненький, лысый еврей в толстых очках. Он сделал большие деньги на грузовых поставках и внезапно пропитался любовью и интересом к вещам русским, к русской культуре, литературе, людям. 
Говорили, что его страсть ко всему русскому была вызвана его любовью к красавице-Ирине, которая частично принадлежала мужу, а частично Дэвиду Даскалу... Таковы были, как говорили другие сотрудники магазина, условия игры: Дэвид был сташим партнером, деньги вложенные в предприятие были в основном его. Кухарцы знали людей и книжное дело и так же русский антиквариат, а Дэвид вел финансовую часть. Он дал Кухарцам дабро на вселение в огромную, по слухам, манхэттенскую квартиру. Сам же Дэвид жил в Бруклине, на Ошен Парк Уэй – солидном бруклинском районе, но скромном по сравнению с Манхэттеном.

Дэвид Даскал мне нравился. Он был бывалый, опытный человек, отлично чувствовавший и понимавший людей. Он был американский оригинал – один из тех безумных американцев, которые вопреки всякому здравому смыслы внезапно связывают свою жизнь с чем-то совершенно случайным, им казалось бы чуждым, не имеющим ни какого отношения ни к чему тому чем они занимались всю жизнь до того момента. Так и Дэвид жил себе в Бруклине, занимался грузовыми перевозками, делал деньги, ростил дочерей и вруг: бабах! И в жизни у простого трудяги-деляги появился пират-Валерий, который, насколько я помню закончил арестом в Англии при совершении какой-то денежной аферы, появилась кричащая и сексапильная Ирина, появилсь русские писатели, художники, музыканты, русские книги, картины, антиквариат. И конечно появились работники магазина Руссика, такие как я. Ко мне он относился очень по доброму, сам учил меня необходимым процедурам книго-торгового дела, бранил за леность и головотяпство свойственные мне в те юные годы, но никогда не обижал. 
Русские ему нравились. Я ему тоже нравился наверное моим хипповым пофигизмом и идеализмом. Он пытался учить меня тому, как работают в Америке, американской рабочей этике. Я над этим иронизировал, бесконечно чего-то спорил с ним, доказывал, а теперь кажется, что это странный американский еврей ввел в меня в мир того, как себя ведут на американском рабочем месте. Наука, я скажу вам, крайне важная, ее надо знать хотябы для того что бы уметь правдоподобно прикидываться...

Кроме хозяев Руссики в бизнесе работали два других персонажа без которых Руссика бы не была Руссикой, и без которых я бы там не задержался бы на год.
Это были старший редактор издательства Саша Сумеркин и ассистент-редактор и клерк магазина Сережа Петрунис.
Сумеркин в эмигрантском литературном мире был лицом черезвычайно уважаемым. Даже небожители эмигрантского Олимпа – Бродские, Барышниковы считались с Сашей и звали к себе в гости.
Саша был голубой.
Сережа Петрунис был бабник. Они были старыми друзьями, со времен университета, и совершенно разными по темпераменту и поведению людьми.
Саша был эстет и подленный меломан классической музыки. Он меня потряс тем, что прослушал практически все из класического реперуара, что было записано на пластиках, и покупал теперь пластинки не по композиторам, и да же не по исполнителям, а по фирмам звукозаписи! Саша знал языки, его английски был шикарен. В частности он был известен тем, что преводил поэзию Бродского с английского на русский язык. И Бродский его не только не убивал, но допускал к себе и охотно сотрудничал с ним. 
У Саши были очень мягкие и интеллигентные манеры. Я не помню чтобы он хоть раз сказал о ком-либо что-нибудь дурное. Если Саше кто-либо или, что-либо не нравились то он таинственно улыбался и отказывался об этом говорить. В русской эмиграции у него было уникальное качество – он не критиковал людей. Он просто игнорировал то, что ему было неприятно.

Сашиным большим издательским проектом того времени было издание наиполнейшего (по тем годам) 5-и томного собрания сочинений Марины Цветаевой, на которую он молился, как на поэтессу.

Кроме того Саша был культурным хулиганом и тихим героем социально-культурных боев, которые в те годы (1979-1981) сотрясали русскоязычную эмиграцию.
Дело в том, что именно Саша, как редактор, уговорил Дэвида Даскала и Кухорцов на издание в первые в русской прессе исторически черезвычайно важного, если не сказать краеугольного романа русской литературы того периода – Это я Эдичка Эдуарда Лимонова. 
Лимонов был человек скандальный. Роман его был небывалым для русской литературы. Ни одно уважающее себя русскоязычное издательство Зарубежья не могло коснуться такого произведения.
Первая книга Лимонова изданная в Америке – сборник стихов Русское вышла в издательстве Ардис в 1979 году. Но Эдичку Профферы издавать не собирались.

Саша, который дружил с Лимоновым обожал его роман, и не только по причине того, что Лимонов отчаянно описывает в нем моменты гомосексуального опыта. Это очень импонировало Саше, но главное, что он видел в романе это была его честность. Саша говорил, что ето самая честная книга написанная по-русски и что Лимонов в ничего ни в чем не приврал, никого не оговорил, никого не оклеветал.

Послушавши Сашу Руссика решила издать роман, правда под фиктивным названием издательства – Глагол. Издательство Глагол существовало только для издания произведений Лимонова. В 1982 году Глагол/Руссика издал другую блестящую книгу Лимонова: Дневник неудачника.

Вышедший в неизвестном издательстве Глагол роман Это я, Эдичка, никто не связывал с издательством Руссика, и потому, когда грянул невероятный скандал по поводу этого романа, Саша и хозяева издательства остались в него незамешанными. Саша был очень доволен результатом своей подпольной работы и ходил и таинственно улыбался. Руссика продовала роман бойко, и скандал крепчал, но об этом замечательном событии немного позже.

Саша был одним из членов дружеской компании блестящих советских голубых интеллектуалов, которые в 70е годы оказались на Западе. Василий Аксенов пишет об этой яркой и трагической группе талантливых людей, которые все погибли от СПИДа в своем рассказе Вокруг площади Дюпон. В компанию эту входили кроме Сумеркина: арабист Сергей Шуйский, филолог и специалист по балету Геннадий Шмаков, пианист Юрий Егоров, кино-актер Лев Вайнштейн. Именно о Льве Вайнштейне, актере сыгравшем в популярном совестком фильме Хроника пикирующего бомбардировщика, пишет Аксенов в своем грустном рассказе. Эдуард Лимонов написал замечательный рассказ о красивой смерти пианиста Юрия Егорова – Юрий Егоров Фондейшн в своей срашной и на удивление мудрой Книге мертвых. В этой же книге Лимонов пишет и о смерти Шмакова. Кажется последним из этой группы умер Саша Сумеркин (незнаю от СПИДа ли), в 2006 году в Нью Йорке. Я запомнил его таким, как описывает его Лимонов: «...Сумеркин, с седой щетинистой бородой, ... лицо Жана Жене и мопса, худой и строгий, сдержанный до аскетизма». Только Лимонов не отмечает, что Саша был добрый и мягкий человек.

 

Глава 4

 

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

 

Вторым редактором в издательстве Руссика служил Сережа Петрунис. Он был поэт, модернист и прямая противоположность Саше Сумеркину.

Для Сумеркина поэзии после Цветаевой не существовало. Он считал, что писать ее более не нужно иболучше уже не скажишь. Поэзию он по настоящему прощал только Бродскому. Надо всеми другими поэтами, включая своего страго друга Сережу Петруниса, он подсмеивался, но тем не менее поспособствовал изданию книги сихов Петруниса – Иероглифы, пожалуй единственной книги поэзии на выпуск которой Саша согласился за годы своего редакторствования, не считая конечно Цветаевой...

Если Саша был голубым, эстетом, меломаном и полуаскетичным минималистом в личном быте, то Сережа был по-истине раблезианским персонажем: он был похож на флибустьера из фильмов про карибских пиратов, он был шумен, остроумен, бесшабашен, он был пьяницей, обжорой и красочным бабником.

После работы, ходя по барам Нью Йорка мы с ним часто попадали в разные порою совершенно фиерические переделки.

Сережа был великалепно начитан, и отличался тонким литературным чутьем и вкусом. Он очень щедро делился со мной своими литературными познаниями, и странным образом с интересом выслушивал мои юношеские суждения и вообще любил со мнои болтаться, несмотря на возростную разницу в 18 лет. Он был так же сведущ в музыке, и в живописи.

Оба наших редактора, при всем их различии, мне очень нравились. Пользовались они и большим уважением в русской литературно-художественной богеме. В Руссику пообщаться с ними, да и обсудить дела с Кухарцом стикался весь цвет оной богемы того времени: приходил приветливый и веселый Юз Алешковский – один из авторов руссики – издательство только, что выпустило его приключенческий, сшеной и страшный роман Рука.

Приходил, бывая в Нью Йорке, проездом из Энн Арбора, поэт и литературовед Лев Лосев.

Заходил, пообщаться с Сумеркиным и сам Иосиф Бродский, и они о чем то тихо шушукались у Сашиного стола, а потом уходили, либо в кафе, либо к Бродкому. Они работали вместе над редактурой стихов Цветаевой, и Саша к тому же переводил стихи Бродского с английского на русский.

Приходил мускулистый усач Геннадий Шмаков, тоже голубой эстет, литературный историк и специалист по балету, написавший по английски известную биографию Михаила Барышникова, а потому вхожий и к самому Барышникову. Саша Сумеркин, к стати говоря, тоже был вхож к Барышникову, и рассказывал нам с Сережей – простым смертным, кого он видал на вечеринках у танцора.

Позднее Шмаков стал преподавать русскую литературу у нас в Куинс Колледже. Сумеркин его собственно недолюбливал, хотя я и видел, как они прощаясь циловались в засос. Однажды мы ехали с пьяного пиршества в такси с Сашей и блестящей переводчицей с русского языка Джеми Гамбрелл (она недавно перевела роман Лед Владимира Сорокина) и Саша подвергал Шмакова редкой для него критике: «Ты понимаешь, говорил он Джеми, я не могу относиться в серьез к Шмакову – он такой скупой, просто жмот. Ведь не бедный, а за капейку удавится, это странно, особенно для пидараса...»

Позже Сумеркин опишит Лимонову кошмарную смерть Шмакова от СПИДа, и Лимонов об этом поведает в своей Книге мертвых.

Заходил нам и другой блистательный русский голубой: пианист Костя Егоров. Он был молод, изящен, элегантен, артистизм так и хлестал из него. Он был всегда облачен в какие-то невероятно крутые одежды, которые покупал в своей Голландии. С ним Саша тоже циловался на улице в засос.

Они все были в какой-то степени любовники или нечто вроде этого. Другой их голубой приятель актер Лев Вайнштейн тоже приходил в Руссику, он помогал Саше в редакторских делах, кажется вычитывая гранки. От него я в первые услушал имя замечательного русского писателя жившего тогда в Израиле Юрия Милославкого, книгу которого – Собирайтесь и идите он очень хвалил. Книга действительно оказалась потрясающей, как и вообще твочество Милославского, который позже приехал в аспирантуру к нам в Мичиганский Университет и где мы с ним тепло подружились.

Одним из самых красочных персонажей заходивших в Руссику был художник Михаил Шемякин. Каждое его посещение было Явлением. Он никогда не ходил один. Он появлялся с антуражем состоящим из людей которые выглядили, как казаки и как кавказские горцы. Их всегда было несколько – не менее четырех, сопроваждающих сверх знаменитого художника, толи ассистентов толи телохранителей. Один из них – полный бородатый остриженный под горшок персонаж был похож на казацкого урядника. Увидив его сперва, я решил, что он «анти-семитская морда», а потом оказалось, что это художник Женя Есауленко, достаточно известный сам по себе, милейший и приветливейший человек. Он кажется выполнял при Шемякине обязанности художественного секретаря, или нечто подобное.

Сам Шемяким был всегда обряжен во все черное, включая маленькую шапочку на голове. Костюм его был составным, но напоминал нечто среднее между боевым кавказким обличием и комбинизоном американского спецназовца. На груди его толи кителя толи гимнастерки весели какие-то неведомые ордена, или эту грудь украшали газари. На шее и на лице у Шемякина часто были свежие шрамы, как бы от удара шпагой или кинжалом. Как правила они были заклеены пластырем, но иногда сияли в открытую. Указывая на низ глазами Сумеркин таинственно улыбался, как бы давая понять, что они связаны с чем-то запретным, видимо сексуальным....

Костюм Шемякина так же являлся прямым свидетельсвом о его меню: глянув на грудь его кителя можно было сказать чем их «превосходительсво» изволило затракать или обедать: тут на клапане кормана пристал кусочек яичка, там на воротнике угниздился сурок, на рукове застыла алая капля таматного соуса, а за пояс зацыепилась рыбья кость.

Шемякин приходил и покупал сразу очень много книг. Мы их упаковывали в ящики и его антураж оносил их с сабой. У Шемякина в Руссике был кредит, он с ней вел какие-то дела. Разговаривать с ним я предоставлял «взрослым» Саше и Сереже, и они болтали в основном о литературе, но ничего запоминающегося – больше о том где и когда что –либо новое вышло и как бы его получить.

Из старой гвардии к нам приходила сама замечательная, пожилая уже, но попрежнему очаровательно живая до сексапильности писательница и професорша Принстона Нина Берберова – да да та самая которая была прославленной женой Владислава Ходосевича, автором многих знаменитых книг. Саша и Сережа работали с ней над рукописью ее автобиографии Курсив мой. Берберова была остроумна, очень лябопытна к людям, и даже к такому пацану как я, с презрением отзувалась о своих коллегах – славистах, и любила выпить. Сережа говорил, что когда он приезжал к ней домой работать над рукописью она сразу же выставляла шампанское, которое очень любила, и пьянея работать было очень трудно, но подавать виду было нельзя, ибо немогла же пожилая сухенькая дама перепить «карибского флибустьера»... Оказывается могла, Сережа говорил, что не раз он добирался домой от нее практически «на рогах...»

Ну и конечно, самым замечательным, с моей точки зрения тех лет, да и пожалуй и по сей день, посетителем Руссики был Эдичка Лимонов.

Лимонова я обожал, ему я поклонялся. Я хотел быть Лимоновым... Ну не во всех аспектах.., но во многих он мне очень импонировал. И об этом в следующий раз.

 

Глава 5

 

(АВТОР ПРЕДУПРЕЖДАЕТ, ЧТО У НЕГО ДИСЛЕКСИЯ И ОН КЛИНИЧЕСКИ НЕГРАМОТЕН И ПРОСИТ С АРФОГРАФИЧЕСКИМИ ОШИБКАМИ НЕ ПРИСТАВАТЬ)

 

 

В те времена, в 1979-80 году в русскоязычной эмиграции не было человека более известного, вызывающего больше споров, противоречий и эмоций чем Лимонов.

Конечно Бродский был безспорно очень известен, и его слава уже становилась международной и вышла за пределы эмигрантского гетто.

Солженицын, конечно был всемирно знаменит, но он жил анахоретом, нобожителем где-то на вермонтском Олимпе, и для простых смертных не существовал.

Там же на Олимпе были Растропович, Барышников, Шемякин.

Александр Глезер, знаменитый коллекционер современного русского искусства, создатель музея современного русского искусства в Джерси Сити и издательства и журнал Третья волна был лицом известным, и нередко к нам в Руссику заходил. Это был небольшой человек в красивых костюмах с лицом привлекательным и порочным, как у римского патриция.

Сергей Довлатов, конечно был популярен в эмиграции и знаменит несколько скандально своим редакторствованием ерженидельника Новый американец, который открыто враждовал со старейшей и популярнейшей русской газетой Америки – Новым Русским Словом.

Журналисты и культурные критики Александр Генис и Петр Вайль известные, в те времена, как «двое с бутылкой»,  с доброй руки Андрея Седых главного редактора Нового Русского Слова ( с которым они неистово враждовали, принадлежа к довлатовскому лагерю), как тоже были широко известны в эмиграции.

Писатель Саша Соколов, тихо живший в Вермонте, был прославлен своими романами Школа для дураков и Между собакой и волком.

Но Лимонов в тот период был совершенной сенсацией, ничье имя не вызывало токого количества противоречевых и экстремальных мнений, как его. Это конечно произошло после выхода его блестящего автобиографического романа Это я, Едичка.

Сперва в 1979 году Ардис в Мичигане выпустил сборник его стихов Русское. Сборник прошел тихо, хотя людям, которые разбирались, таким, как Саша Сумеркин и Сережа Петрунис он очень понравился.

Потом Сумеркин решил издать Эдичку, консперативно не под реальным именем издательства Руссика, а в вымышленном издательстве Глагол, которое за все время издало только два романа, оба лимоновских – «Эдичку» и Дневник неудачника.

Сереже Петрунису ни «Эдичка» ни сам Лимонов не нравлись, хотя поэзию его он уважал. Лимонова он иначе, как Лебезятниковым или Свидригайловым не называл.

Сумеркин же по мимо своей искренней симпатии к Лимонову, как человеку, уважению к его писательским достоинствам, был рад использовать «Эдичку», как культурную провокацию не только для того чтобы разтормошить и возмутить обывательскую эмигрантскую среду, но и для того чтобы лишить русскую литературу ее ханжеской и нескладной невинности в отношени ко всему, что косалось проявлений плотскости.

Тут Сумеркин добился своего, ибо после «Эдички», больше так нескладно и нелепо писать о плотском, как писалось до него было невозможно. Более того, «Едичка» и Сумеркин здесь одним выстрелом прибили двух зайцев: во-первых Лимонов показал, как нужно и можно писать о сексе, во-вторых он показал, что секс бывает всякий и самый разный: гетеросексуальный, авто-сексуальный, гомосексуальный. Лимонов был первым в русской литературе, да что там литературе, в русской культуре сексуальным гумманистом: Еще до того, как русские узнали имя Вильгельма Райха с его теорией оргазма, и сексуальной революцией, Лимонов сказал нам, что любой секс хорош, и что нету такого явления, как извращение, и что нельзя требовать от людей чтобы они провели всю свою жизнь лежа в миссионерской позиции. По Лимонову секс должен быть столь же разнообразен, как и сами люди, и делаться без стыда и стеснения, а с радостью и интересом.

Сейчас это звучит, как прописные истины, но в 1979 году секс описываемый Лимоновым был неслыхан! Сцены им описываемыв были невереоятны до шока, до оскорбительности.

Русские газетры и журналы разделились на два лагеря – тех что проклинали и склеймили Лимонова на все лады и тех кто поддерживали его. Раздел между этими двумя лагверями был конечно глубже и уходил в вопросы, как политические так и эстетические и начался еще до выхода «Эдички». Но роман Лимонова подлил масла в огонь и способсвовал дальнейшему размеживанию этих двух эстетических лагерей, о которых я подробно расскажу позже.

Среди не богемной, но образованной эмигрантской среды имя Лимонова тоже вызывало огромные споры. Но в целом консервативная эмигрантская публика, в основном инженеры и компьютерщики сочли роман Лимонова чуть ли не буквальным оскорблением себе, особенно своему мужскому достоинству.

А плюс к тому же Лимонов невежливо высказывался в романе о кумирах политизированной эмиграции – о Солженицыне, о Сахорове, о прочих диссидентах. Такого простить скандальному писателю уже было нельзя – народ не был привычен мыслить плюралестически, хотя Довлатов в Ножом американце призыжал к этому. Но надо сказать, что и он призывая к терпимости и плюролизму сам проявлял те черты против которых пытался бороться. Но даже за этот его доморощенный гумманизм ему доставалось в русской прессе да и от самих цчитателей.

Группа како-то самозванной «русской интеллигенции», кажется состоящая в основном из инженеров и компьюторщиков создала неофициальный «Коммитет по уничтожению Лимонова». Целью оного, кажется была травля писателя, создание условий при которых он не будет издаваться и критики не посмеют упоминать его имя. Результатом подобной травли должно было быть изгнание Лимонова из Америки. Так оно и произошло, через год другой Эдичка уехал в Париж, где он стал знаменитым писателем.

Богемная часть эмиграции выступала, за частую, за Лимонова. Сильнее всего в защиту его высказались знаменитый тогда нео-футурист, писатель, поэт, издатель грандиозной антологии самиздатской пэзии Костантин Кузьминский и поэт, учившийся тогда в моем Мичиганском университете, Алексей Цветков.

Кузьминский замечательно, сказал, тогда в статье, которая, кажется вышла в Новом американце у Довлатова, что «Эдичка» – это самое чистое, что было создано современной русской литературой, а что «эти носороги» (использовав известный эпитет Владимира Максимова созданный для противоположных нужд) сним сделают...

Сумеркин добавлял: что «Эдичка» это не только самое чистое проиузведение русской литературы того времени, но и самое честное – в романе все абсолютная правда.

И это правда – позже мне посчастливилось встречать нескольких персонажей описанных в романе – и они все подвердили полную правдивость Лимонова.

Оказалось, например, что дочка моей профессорши-«старушки» Веры Григорьевны Данэм была нелицеприятно описана Лимоновым в романе. «Старушка» сама мне об этом рассказала. Оне слазала, что я конечно могла бы подать в суд, могла бы потребовать усранениия этих глав из книги. Но я считаю, что то что пишется то должно печататься, если конечно это не клевета. То что пишет Лимонов к сожалению не клевета, как мне это и небольно... Я за абсолютную свободу печати... сказала Вера Григорьевна.

Или однажды, совершенно случайно, на улице я познакомился с одним симпатичным персонажем из «Эдички» по имени Эдик Брут. Эдик подвердил, что все что связано с ним в романе совершенная правда. О нем Лимонов писал лесно.

 

Лимонов был явлением освобождающим в русской культуре того времени не только по тому, что он внес в нее новую сексуальную эестетику и моральное раслабление с ней связанное, но и потому, что он создал образ (на своем примере и подобии) нового современного русского писателя, образ в те темные времена еще почти не виданный. В те времена в традициях великой русской литературы и соц-реализма считалось, что писатель должен вещать истины, заступаться за униженных и осрабленных, обличать, кидаться на штыки, «жить не по лжи», быть примером скромности, благородства, морали, светочем для всех несмышленышей у его ног, которых он учит и ведет в некое правильное место. И тут появился Лимонов, и посвятил роман себе, своей боли, своей потере, своей любви, своему пенису, своей заднице, своей политике, своему Нью Йорку. Он никуда не звал, он никого не учил. Он говорил о личном, болезненном, интимном с невероятной в те времена искренностью и открытостью.

Кроме того, когда пришла известность, он ей искрене наслаждался,  он был тем модерным писателем, каким является почти каждый маломальски успешный западный писатель который занимается само-промоутерством, само-популяризацией, само-рекламой. Поэтому Лимонов был столь неприятен даже глубокому и мудрому Сереже Петрунису.

Невероятно цинично звучали в те времена слова приписываемые Лимонову: «мне все равно, что обо мне говорят -- плохо или хорошо, лишь бы говорили»! Русские писатели так не говорили в те времена. Эта была полная анафема. За это надо было убивать, и по этому создался «Коммитет по уничтожению Лимонова».

А Лимонов тем временем наслаждался скандалом: читал лекции по университетам, ездил на конфренции, перетрахал армию американских слависток, и продолжал писать все лучше и лучше.

Когда он приходил к нам в Руссику, это был как визит рок-звезды: Дэвид Даскал, забегал в мой угол и с горящими глазами оповещал: Лимонов пришел! Я скромненько выдвигался в центральный зал магазина, где в окружении хозяев и Сумеркина стоял и шутил знаменитый автор. Он был таким же как в известной фотографии на обложке «Эдички»: вихрастый ладный молодой мужчина в больших очках, и одетый, так как можно было ожидать от Лимонова судя по его рассказам о самом себе. Фасон его одежды лишь маргинально относился к моде того времени. Обычно он был в узких обтягивающих черных джинсах, из под которых торчали острые носы ковбойских сапогов. На нем был яркий, тонкой материи пиджак без подкладки, на одной пуговице и с узкими лацканами, как это было модно в те годы. Лацканы могли быть подняты. Под пиджаком была либо черная футболка либо цветная рубашка с тонким, по тогдашней моде, галсуком. Рукова пиджака были засучены, опять-таки по тогдашней моде.

Красивым Лимонова назвать было нельзя, лицо его было слишком бабьим, но он был очень живой, было видно, как интересно ему жить, интересны люди и сам он себе был очень явно интересен. И этот интерес к себе и к своим реакциям на окружающую жизнь зажигали и привлекали. Он далеко не был скромен, но не был и высокомерен. Он был явно талантлив, и талант этот проявлялся в банальнейшей повседневности, как это было в жизни, насколько я помню, с Высоцким, а теперь с рок звездой из Гоголь Борделло Евгением Хютцем.

Что меня всегда сильно привлекало в Лимонове это то, что он очень великалепно матерился. Его матерная речь была его нормальной речью, очень естественной и плавной.

Впрочем в Руссике мы все матерились очень красиво. Мы собственно иначе и не разговаривали друг с другом. Собственно вся русская богема в Нью Йорке сделала мат частью своей повседневной речи. Мы и по сей день иначе не говорим между собой.

Но в литературу первым это конечно внес Лимонов и научил с легкостью и простотой пользоваться матом, выражая aбсолютно все мысли, в то числе самые нежные и трогательные.

И в тоже время у Лимонова было одно неожиданное качество, которое почти противоречило всему его облику, образу и эстетике: у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Он был наудивление неостраумен. То есть он шутил и смеялся чужим шуткам, и метко материл общих знакомых, но в целом его отношение к бытию было не ироническим, юмористическим, а черезвычайно драматическим и даже трагическим. Особенно в отношении к самому себе.

Видимо Лимонов знал это про себя и поэтому его тянуло к таким великалепным остроумникам, как покойный Сергей Курехин или Сергей Жариков. В том, что в дискурсе Нацболов много шикарного остроумия это видимо не заслуга Лимонова. Хотя конечно он дал и поддержку и платформу чужому остроумию.

Автор Комментарий
Аватар пользователя Марк Иоффе.
Сообщений: 47
С нами c 2010-03-03

Книга, видимо, и будет... со временем.

Т.е. две книги, о моикч университетах, данная, и о жизни юнным хиппарем в Латвии, по-английски. Сейчас заканчиваю.

 
Аватар пользователя Аэлита Жумаева.
Сообщений: 1274
С нами c 2006-09-10

это уже тянет на книгу.

 
Аватар пользователя Марк Иоффе.
Сообщений: 47
С нами c 2010-03-03

Как же, как же, не один стакан был выпит в присутствии Шарымовой, и Довлатова тоже. О них и о всей эпопее Нового Американца, их газеты, позже. Все это было связано с Руссикой, и богачом Девидом Даскалом. А Шарымову я самым удивительным образом впервые встретил в дестве, в Ленинграде... когда мама привезла меня в 16 лет поступать в Институт Театра Музыки и Кино. Она гостила у профессора... кажется Боровского, который меня курировал. Она оставила неотразимое впечатление. Колоквиум я провалил. Профессор сказал Наташе, что я был "ликбез..." Но покрутившись в экстримальной и супер-крутой богеме, которой они были, я захотел домой в Ригу, на филфак... Так и случилось. А потом я встретил ее уже в Нью Йорке, при Бродском, Довлатове и проч. Я был юн и ненужен, ко мне она была крайне неласкова... А о Новом Американце позже.

 
Аватар пользователя Аэлита Жумаева.
Сообщений: 1274
С нами c 2006-09-10

 "иностарнка" - один из любимых рассказов Довлатова, а тут Наташа Шарымова собственной персоной...
с другой стороны думаешь - как все же тесен мир!