новые стихи


Foto by Tasha Tomina


 

А. Цветкову

 

 

преуспел я в искусстве в котором

я катоном не слыл никогда

А.Ц.


снится мне собеседник усталый араб

с кем визином закапав моргала

мы дымим косяком разливая шарап

восседая на пнях у мангала

он грассирует мне сотоварищ и брат

повертев шампурами при этом

все что нужно не брить никогда бакенбард

чтобы стать гениальным поэтом

 

 

и хохочет и кашляет и говорит

размахавшись обрывком картонным

ты дружище зазря обнаглевший на вид

если слыть захотелось катоном

ведь запомнить пора навсегда и давно

раз приспичило жить печенегом

быть поэтами в скорбной россии дано

лишь евреям шотландцам и неграм

 

 

и немедленно выпили ты закуси

без закуски нельзя на руси

 

 

папиросу смочивши голодной слюной

с хитрым прищуром смотрит мне в оба

поделись произносит степенно со мной

не боишься ли бога и гроба

как тебе современники головы чьи

в бытовой лихорадке сгорая

не узнают о чем ты бормочешь в ночи

понапрасну пергамент марая

 

 

напрягая поставленный мозг на вопрос

умным фасом сократа являя

я пускаю поэту густой паровоз

вот такие слова добавляя

я о том бормочу от волненья багров

что страшнее чем черви и ящик

то что много в окрестной природе богов

но из них никого настоящих

 

 

и немедленно дунули слышишь родной

ты скрути нам еще по одной

 

 

и продолжил ожиданно я и впопад

мастеря смолянистую пятку

мол из всех существующих в мире наград

я избрал карандаш и тетрадку

говорил вот и юности стало в обрез

но покуда мне муза невеста

я живу не тужа только скучно мне без

но конкретно чего неизвестно

 

 

улыбнулся аэс папиросу туша

ну тогда протянул не спеша

 

 

не гонись ни за девками ни за баблом

ни за призрачным звоном медалей

но в семье многолюдной не щелкай ерблом

чтоб в него ненароком не дали

не победой судьба а бедой наградит

и душой от озноба дрожащей

только чаще грызи алфавитный гранит

ненадежные зубы крошащий

 

 

чем гранит неприступней тем зубы острей

ну взрывай черт возьми побыстрей

 

 

 

 

*** (Слепых созвездий рой осиный...)


Слепых созвездий рой осиный, луны фруктовый леденец.

Висит над городом осенней грозы дамоклов кладенец.

 

 

О ноябре - черна как сажа - листвою жухлою ропща,

бормочет ночь, белье пейзажа в холодных лужах полоща.

 

 

Деревья призрачные шатки и беззастенчиво голы,

и ветер облачные шапки срывает неба с головы.

 

 

Витийствуй, непогодь, покуда густа тумана пелена,

а неба грязная посуда похлебки ливневой полна.

 

 

Морозом пахнет воздух пресный: легко им дышится, пока

на горле осени окрестной зимы сжимается рука.

 

 

 

 

***


Все проходит однажды. И это пройдет обязательно.

Я прилежно учусь никого ни за что не корить.

Возвращаюсь домой непонятно откуда и затемно.

И сажусь, одинокий, на кухне – за чаем – курить.

 

 

Столько страсти в узорах, февральным расписанных инеем!

Прижимаюсь щекой к обжигающей глади стекла,

и танцует мой голос с твоим незатейливым именем,

растворяясь во тьме, и лишая рассудка слегка.

 

 

Все кончается, милая. Все в этой жизни кончается –

хоть Сократ расскажи, хоть какой опиши Эпикур.

Если лампочка счастья над нами с тобой выключается,

значит, просто оно на мгновенье берет перекур.

 

 

Но жалеть – ни к чему, все концы обернутся началами,

чем черней полоса, тем за нею наступит – белей.

Об одном лишь прошу, неслучайный мой ангел нечаянный,

не болей никогда. Никогда, никогда не болей.

 

 

 

Песнь о Мамбете

 

 

Мамбет Мамбетович Котаков

был скотовод и мясодел.

Он много разных пил араков

и бешпармаков много ел.

 

 

Из юрты выползет, бывало,

Мамбет Мамбетович, как шар,

и говорит: «Ах, как немало

имею в жизни я кошар!»

 

 

И по двору вальяжно бродит,

что твой почтенный аксакал:

пойдет направо – кюй заводит,

налево – тискает токал.

 

 

Не дай Аллах иным казахам

хоть чем-то лучше быть, чем он!

Мамбет таких поставит раком,

лишь он – Вселенной чемпион!

 

 

Толпятся слуги у порога

(должно быть, мысленно кляня),

и бережливо, будто Бога,

его сажают на коня.

 

 

Весь, как он есть – кочевник гордый,

глаза прищурив, как лиса,

он смотрит, как теснятся горы,

хребты вонзая в небеса.

 

 

Мамбет – ума по складу лидер,

и тонкий интеллектуал,

хоть фильмов Бергмана не видел,

и книг Шекспира не читал.

 

 

Зачем ему Шекспир и Бергман,

Катулл с Овидием к чему?

Не стал Аллах подобным бредом

морочить голову ему.

 

 

Он знает лучшую науку –

кого продать и подкупить,

чтоб сыну или даже внуку

на жизнь в столице подкопить.

 

 

Пройдут года, отяжелеет

Котаков тяжестью под лет,

но ни о чем не пожалеет

и не изменится Мамбет.

 

 

Короче, совершенно ясно,

что на века главней всего –

кумыс, токал, арак и мясо.

И лучше мяса – ничего!

 

 

 

 

***

 

 

Облетали дворовые вязы,

длился проливня шепот бессвязный,

месяц плавал по лужам, рябя,

и созвездья сочились, как язвы,

августейший ландшафт серебря.

 

 

И в таком алматинском пейзаже

шел я к дому от кореша Саши,

бередя в юниорской душе

жажду быть не умнее, но старше,

и взрослее казаться уже.

 

 

Хоть и был я подростком, который

увлекался Кораном и Торой

(мама – Гуля, но папа – еврей),

я дружил со спиртной стеклотарой

и травой конопляных кровей.

 

 

В общем, шел я к себе торопливо,

потребляя чимкентское пиво,

тлел окурок, меж пальцев дрожа,

как внезапно – о, дивное диво! –

под ногами увидел ежа.

 

 

Семенивший к фонарному свету,

как он вляпался в непогодь эту,

из каких занесло палестин?

Ничего не осталось поэту,

как с собою его понести.

 

 

Ливни лили и парки редели,

но в субботу четвертой недели

мой иглавный, игливый мой друг

не на шутку в иглушечном теле

обнаружил летальный недуг.

 

 

Беспокойный, прекрасный и кроткий,

обитатель картонной коробки,

неподвижные лапки в траве –

кто мне скажет, зачем столь короткий

срок земной был отпущен тебе?

 

 

Хлеб не тронут, вода не испита,

то есть, песня последняя спета;

шелестит календарь, не дожит.

Такова неизбежная смета,

по которой и мне надлежит.

 

 

Ах ты, ежик, иголка к иголке,

не понять ни тебе, ни Ерболке

почему, непогоду трубя,

воздух сумерек, гулкий и колкий,

неживым обнаружил тебя.

 

 

Отчего, не ответит никто нам,

все мы – ежики в мире картонном,

электрическом и электронном,

краткосрочное племя ничьё.

Вопреки и Коранам, и Торам,

мы сгнием неглубоким по норам,

а не в небо уйдем, за которым,

нет в помине ни бога, ни чё…

 

 

 

***

 

Н.Н.

 

 

Ощущая себя не по-свойски,

анакондой в обличье ужа,

я работал в казахском посольстве,

грызуном канцелярским служа,

и строчил анонимки полночные

Чрезвычайные и Полномочные.

 

 

Беспощадна стезя дипломата,

и теперь для меня, дурака,

невозможно общаться без мата

о партнерстве «эрфэ» и «эрка»!

Видно, я до сих пор не дорос, поди

до прощания с совестью, Господи!

 

 

Мы скучали при полном параде,

торопились обедать еду,

но не все, справедливости ради

отмечаю, гоняли балду,

правда, был контингент подавляющий,

в каждой фразе «шешен»* добавляющий.

 

 

Много в жизни я знал раздолбаев,

но подобных – нигде не встречал,

значит, зря Ибрагим Кунанбаев

их к любви и труду приучал.

Басеке** огласил им задание,

значит, в жопу – слова назидания!

 

 

Если знал бы ты, бронзовый гений,

к Грибоедову сидя спиной,

то, что зависти, лести и лени –

и поныне хватает в степной

популяции нашей номадовой.

Хоть круги по бульвару наматывай,

 

 

размышляя отчизне о дальней,

и о том рассуждая в сердцах,

чье правление тем феодальней,

чем сильней нагнетаемый страх.

Впрочем, сыты мои соплеменники,

но лишь те, кто зятья и племянники.

 

 

Черствый хлеб остальным – всухомятку,

и забил монархический болт

в «двадцать-тридцать»*** и в «пятидесятку»****

посылатель меня каждый год!

Я и сам бы посланьем не прочь его

одарить, как бессменного кормчего.

 

 

Было пользу посильную невтерпь

приносить, но отчизне, назло –

не на шутку от газа и нефти

суверенную крышу снесло.

И винить, что обиднее, некого,

в том, что светит нам тьма байтерекова*****.

 

 

__________________________________________________________________

* - ругательство, аналогичное русскому «твою мать». Шеше – мать (каз.)

** - Уменьшительно ласкательное от слова «бас» - голова. Раболепное обращение к начальству.

*** - Стратегия 2030 под авторством Н. Назарбаева, согласно которой в 2030-ом году Казахстан превратится в рай.

**** - «Стратегия вхождения Казахстана в 50-ку самых конкурентоспособных стран мира» - очередная идея Главы государства, согласно которой – см. выше.

***** - «Байтерек» - смотровая площадка в центре Астаны, построенная по чертежам Президента РК.

 

 

 

 

***

 

 

Так ежедневная пчела

расточает отпущенный ей век:

отпорхав за пыльцой и дожужжав до улья,

чтобы, наконец, уснуть, и хоть на миг

забыться от хорального гула

болтливых соплеменников.

А уснуть – не выходит.

И спасает лишь надежда

на окончательную спячку, приближающуюся

к труженице хоботка и медового зобика

на скорости, равной той, с которой

звенящие крылья носят ее полосатое тело

от одного цветка к другому.

Так и я – печальный пчеловек

свой трачу на черт те что. Слова, слова, слова –

эти леденцы смысла

за небритой щекой вдохновения,

вещающие городу и миру

обо мне и обреченном пчеловечестве,

о том, как мы

с рождения заражены болезнью,

которой нет ни подходящего названия,

ни действенного противоядия.

Но, что бы ни скрывалось

за плотными шторами будущности,

все равно – когда бесчувственная рука времени

раздвинет их, имяреку, глядящему

в пыльное окно истории

будет видно нас, лежащих на земле –

вернее, не нас, а тех,

кто уже навеки свыкся с мыслью

о том, что уходить надлежит поодиночке.

 

 

И только ульи никогда не опустеют.

 

 

 

Стихотворения из повести «Катарсис»

 

 

***

 

 

Бессонница. Абай. Пасутся табуны.

Я список лошадей прочел до середины.

Как бы ложилась ночь на горные седины,

блеща заржавленною фиксою луны.

Еще Кебек, шатаясь между юрт,

испытывал сердечный неуют.

 

 

К чертям считать кобыл! Я вышел на балкон.

Тоска, как волкодав, вгрызается мне в горло.

Зачем, зачем я был четыре этих года

бездушным выскочкой и круглым дураком,

которому на плечи небеса

упали в ночь, когда его броса…?

 

 

Себя же самого ругая на чем свет,

суровых дней моих отважная подруга,

я спрашивал тебя у яндекса и гугла,

но ничего, увы, не получал в ответ.

Я тосковал. Потом был твой звонок.

И выбило планету из-под ног.

 

 

Я шепот бормотал, я громок был на крик,

гуманитарный сын компьютерного века.

Что счастье, думал я, для юного Кебека,

когда пожар внутри и далеко Енлик?

За молодость, любимая, теперь

ты – самая большая из потерь.

 

 

Теперь нам не до нас. Мне остается ждать,

не то в любовь, не то в возможность чуда веря.

Тягучее, как мед, течет куда-то время,

куда, куда, куда мне от него бежать?

Зима вокруг – теплее, чем всегда.

От счастья, как от снега – ни следа.

 

 

А подо мною, мглы накрытый полотном,

уставший от тоски и жизни одноногой,

стоит лицом к лицу с морщинистой дорогой

мерцающий фонарь, сутулясь, под окном.

Температура близится к нулю.

Фонарь горит. И я тебя люблю.

 

 

 

 

***

 

 

отхлебнуть не горилки но горя

норовить не реветь по ночам

и о той кому нравится боря

предаваться невнятным речам

 

 

засыпать в переулки ташкента

там где ливня бушует вода

сновидения крутится лента

не будите меня никогда

 

 

но проснешься томиться и бегать

бриться тщательно думать уже

через час тебя встречу обедать

будет праздник и траур в душе

 

 

наблюдатель улыбки заветной

не умея ничуть подражать

вытру морду казенной салфеткой

и оденусь тебя провожать

 

 

пожелать бесподобных венчаний

и за счастье спасибо храня

на неделе приду за вещами

обними на прощанье меня

 

 

вот и все что осталось пока что

головы кроме боли внутри

чтобы жить как по ветке букашка

к неизвестному свету в пути


 

 

 

***

 


Пролетают года, что иная сойка,

тащишь камень, покуда гора крута.

Обернешься – пройдено вроде столько,

что, казалось бы, дальше уже куда?

 

 

Лезешь вон из потеющей смуглой кожи,

обдираешь ладони, на долгий крик

переходишь от мускульной, мелкой дрожи,

но толкаешь камень, глядишь на пик,

 

 

чемпионствуешь попусту, стонешь, и не

замечаешь – слепит воспаленный свет –

что на пике нет никого в помине,

потому, что и пика в помине нет

 

 

 

***

 

 

Не хочу умирать – ни сейчас, ни потом, никогда,

но борта расшатались, и в трюм просочилась вода.

Гнется мачта со скрипом, влюбленная в бурю одну,

той порою, как я ухожу понемногу ко дну.

 

 

Ничего не снискал – ни богатства, ни счастья, ни той

ослепительной музы, оставшейся долгой мечтой.

Над безумной водой горизонта дрожит полоса,

и отчаянный ветер срывает мои паруса.

 

 

Что я знаю о песнях далеком на том берегу,

дотерпеть до которого я ни за что не смогу?

Промелькнувшая жизнь беспокойна была, но вольна.

Накреняется борт. Набегает волной за волна.

 

 

 

***

 

 

сны пронзительней к утру

явь несносней к ночи

перед чьи когда умру

я предстану очи

 

 

голова моя слаба

больно ей на свете

петь прекрасные слова

о любви и смерти

 

 

справа непогодь шумит

стол рабочий слева

сердце тщетное шалит

и стучит несмело

 

 

остановится оно

и гуд бай планета

все что было мне дано

похоронит лета

 

 

закопают не с тобой

но дождись однако

я цветком или травой

возвращусь обратно

 

 

 

 

***

 

 

Закат прожег пятно на ковролине,

где чуть левее, кресло оседлав,

осунувшийся, с красными глазами,

я мучаю эпистолы о том,

что, черт возьми, не дай тебе Господь

(пусть даже в память жизни о былой)

жалеть меня. Не стоит, право дело:

сложней всего в природе отыскать

хоть что-то унизительней, чем жалость.

Так вот, закат, как сказано, прожег…

Взлетают пальцы над клавиатурой,

отстукивая пылкие слова –

 

 

как, дескать, было чудно и вольготно

в том времени, в котором были мы,

еще не разделенные внезапно

на я и ты. Или на ты и я.

Закончив суету чистописанья,

балконную распахиваю дверь,

закуриваю, думая, мол надо б

с сей пагубной привычкой завязать.

Но как тут бросишь? Нервы, дорогая,

да и не только нервы… Докурив,

ложусь в постель, а там, взамен Морфея,

лишь мысли, мысли, мысли о тебе.

 

 

Давно исчез пятнистый след заката,

чернилами залитый февраля,

а я лежу, неслышное «агата»

иссохшими губами шевеля;

ничей не друг, но и тебе не муж я,

и вряд ли буду, судя по всему.

Слова – верней холодного оружья

склоняют сердце к смерти, посему

не говори мне больше ни о чем.

Бессонница. Мне только бесы снятся.

И тем сильней я грустью увлечен,

чем наши судьбы далее двоятся.

 

 

 

 

***

 

 

не жалею не плачу почти не зову

без понятия что впереди

соловей с учащенным дыханьем в зобу

и отчаянной песней в груди

 

то ли юности вправду осталось в обрез

мол взрослеть мон ами не слабо ль

или вновь снизошла с невысоких небес

мировая туманная боль

 

 

кем бы ни был создавший меня невпопад

и тоски заточивший в тюрьму

ни одной из моих воспаленных рулад

никогда не услышать ему

 

 

но чернеет в груди барабаня в мозгу

этой музыке не отказать

и летая во тьме ни жалеть не могу

ни тем более плакать и звать

 

 

 

***

 

 

спят без задних иные сновидцы

вящий космос в полночных прыщах

менингитное небо столицы

я несу на усталых плечах

 

 

перекресток пустует у парка

некто редкий заходит в метро

я иду как синоним упадка

беспокойством наполнив нутро

 

 

блеклым паром труба бородата

треплет ветер его в кураже

мне здесь радостно было когда-то

никогда так не будет уже

 

 

смуглый юноша средней закалки

муравей ежедневной возни

в неуютной норе коммуналки

я был счастлив с тобой черт возьми

 

 

и запомнил как это бывает

с поцелуем в горячий висок

только время мое убывает

убивает стирает в песок

 

 

потому до печального срока

жил на свете любовью горя

но шатаюсь теперь одиноко

под нездешним дождем января

 

 

чтобы эту тоску побороть мне

осторожно в последней строке

выйди господи из подворотни

с именным пистолетом в руке

 

 

то направо пойду то налево

незнакомого бога моля

и глядит менингитное небо

равнодушно глядит на меня

 

 

 

***


 

Отчаянья мыши пищали

в амбарах души, в тишине,

где розочка черной печали

вонзалась в предсердие мне.

 

 

Напичкан когда димедролом

был череп моей головы,

я бредил, глаголами полон,

и спать не умелось, увы.

 

 

Тоски ледовитые воды,

любви блядовитый исход,

горячечный привкус свободы

с аттической солью невзгод.

 

 

Но только в любви ли причина

не вышедшей? И без нее

клещами сжимает кручина

невзрослое сердце мое.

 

 

К чему этот воздух подарен,

в котором не зная живу,

зачем, удивлен и подавлен,

нелегкое лыко вяжу?

 

 

Отпой меня, время, по чести –

вселенной невнятную вещь,

когда я закончусь отчасти,

точнее, не то, чтобы весь.

 

 

За то, что дышал торопливо,

пока не прогнали взашей,

за каторжный труд – терпеливо

травить ненасытных мышей.
 

Автор Комментарий
Таханов Рустем (не проверено)
Аватар пользователя Таханов Рустем.

Хорошие стихи! Мне почти все нравится.