Поэты в доспехах

Ауэзхан Кодар

о поэзии средневековых жырау

Прежде чем приступить к разбору поэзии жырау необходимо заметить, что если для европейских народов фольклор - это нечто далекое и безымянное, давно уже изжитое, то у казахов это явление предстает совершенно иным.

Как известно, кочевники имели и письменную традицию, но что касается устнопоэтического творчества оно было преобладающим. Здесь нелишне напомнить, что исследовательница древнетюркской поэзии И. Стеблева допускала, что надписи в честь Кюль-Тегина и Тонькука могут быть письменной фиксацией устного эпоса. То же самое можно сказать и о «Сокровенном сказании монголов». В связи с этим невольно обращаешь внимание и на митраистские гимны в «Авесте» по своим былинным оборотам и семантическому коду удивительно совпадающие с тюркоязычным эпосом и поэзией жырау. Все это говорит о тотальном оральном дискурсе, в котором существовала культура кочевья. По всей видимости этим она обязана многовековой мнемотехнической практике, отшлифовавшей классические стандарты ритуального, бытового и художественного сказа - говорения.

В непритязательных условиях кочевья, без дворцов и построек, без живописи и архитектуры слово было чуть ли не единственной духовной роскошью, доступной кочевнику. Другим его наслаждением являлась музыка.

По Рене Генону, кочевники, которые отвергают изображения, как все, что привязывает их к определенному месту, проявляют себя в звуковых символах, единственно адекватных состоянию вечного движения. Орган восприятия пространства - зрение, орган восприятия времени - слух; зрительные символы воспринимаются одновременно, слуховые последовательно. Благодаря этой своеобразной инверсии оседлые народы развивают пластические искусства (архитектуру, скульптуру, живопись), то есть формы, развивающиеся в пространстве, а кочевые народы развивают мусические искусства (музыку, поэзию) - формы, развивающиеся во времени.

Что касается поэзии жырау - это явление позволяющее говорить о наличии градации внутри эпической традиции. Если эпос в отличие от мифа, героизирующего животный и природный миры, героизирует умершего предка, то жырау восславляют только себя и свой род, т. е., акцент с прошлого переводится на настоящее, доминирует не уважение к предку, а самоуважение. Тем самым снимается зазор между словом и предметом, субъектом и объектом, поэт как бы становится живым звучащим логосом, призванным к вечному самоутверждению. Эпическая поэзия обычно анонимная и безличная становится авторской. Сочинитель отныне не исчезает в герое, а сам становиться героем, индивид не поглощается родом, а как бы персонофицирует его. В западно-европейской традиции этот феномен можно сравнить с явлением софистов как известно обеспечивших переход в философии с космоцентричного «фюсиса» на антропоцентричный сократический дискурс. В поэзии жырау точно также как это было с софистами вдруг происходит некий прорыв, все становиться возможным, круг общения расширяется, происходит повсеместная экспансия противоречащих друг другу мировоззрений, возникает необходимость в защите своего образа мысли и своего образа жизни. Но если в случае с софистами все это привело к возникновению индивидуального сознания, то в поэзии жырау - к возвышению отдельных родов, слава которых отныне зависела не столько от меча героя, сколько от разящего слова поэта. Если в архаичные времена эпос был порождением военной магии, то поэзия средневековых жырау - это своеобразная стихотворная риторика посредством которой поэт должен продемонстрировать превосходство, как свое, так и своего рода, точнее, своих родовых приоритетов. Если ранее в эпосе герой не имел права на поражение, то теперь не имеет этого права поэт.

Таким образом, поэзия жырау - это поэзия самовосхваления и самогероизации, риторическое искусство, нацеленное на победу в конкретной драматической коллизии. В этом плане ее интересно сопоставить с трагедией как с жанром и формой сознания. Если в пору своего возникновения трагедия - это диалог между хором и героем, где никто никого не убеждает, то в поэзии жырау поэт всегда убеждает, если в трагедии герой непременно погибает, то в поэзии жырау есть удивительные образцы, где предсмертное слово поэта настолько спокойно и взвешенно, что как бы не замечает смерти. Но если быть точнее, предсмертное слово жырау - это целый ритуал, призванный упорядочить все земные дела перед вечным уходом. Ибо смерть лишает дара слова. А это самая досадная и невосполнимая утрата. Поэтому пока жив, надо успеть высказаться самым исчерпывающим образом. Иначе говоря, предсмертное слово жырау - это своеобразная подпись, завершающее жизнь как некое послание в неизвестность.

Как видим, поэзия жырау противостоит трагедии как жанру и форме сознания. Так, если в трагедии неудачное разрешение коллизии вызывает протест и потрясение, снимающиеся в чистоте эстетического переживания, то поэзия жырау способна лишь на спокойную констатацию факта. Трагическое сознание - это уже предфилософия. Что касается поэзии жырау - это эпическое сознание существующее в постэпическом мире. И трагизм присущий ей с самого возникновения проистекает из этого ее положения. Дело в том, что поэзия жырау возникает на развалинах Золотой Орды кок мощный взрыв кочевой вольницы разбивший вдребезги мир оседлости, насильно насаждавшийся еще с эпохи хана Берке, который первым среди монгольских императоров принял ислам. С этого времени религия Мухаммада властно вторгается в Степь, с каждым годом нанося все больший урон идеологии кровнородственных связей. Реакцией на это повсеместное господство ислама и явилась поэзия жырау вместе с феноменом «казаклык», что означало вольную кочевую жизнь вопреки подневольной городской,читай: имперско-исламской. Таким образом, поэзия жырау - это последний громовый раскат тюркского духа и в то же время предощущение приближающегося кочевого апокалипсиса, если,конечно, это евангельское выражение применимо к отнюдь неевангельскому явлению. И в самом деле, если пророчество Иоанна эсхатологично, то поэзия жырау - это удаль на краю бездны, молодечество живой мишени, чей неизбежный удел - пуля. В этом сказывается провокационная стратегия степной риторической традиции, которая как и всякая риторика, есть лукавое вуалирование заранее заготовленного ответа. Прорицание жырау - не пророчество Иоанна,оно проистекает не из религиозного прозрения, а из моделирования тысячекратно «провентилированной» ситуации. Поэзия жырау - это удивительно рациональное явление без малейшей примеси религиозности или фетишизма. И если она что-то и фетишизирует, то только эту предельную четкость сознания, ставящую себя выше «мусульман и неверных», Востока и Запада, выше всего.

Таким образом, поэзия жырау - это высший взлет степного интеллектуализма, имевшего в себе зачатки софистики и трагедии, это своеобразный кочевой театр, сценой которого была Великая Степь. В поэзии жырау интересно то, что она была стихотворным подвидом мощнейшей риторической традиции, включавшей в себя ораторское искусство, поэтику эпического стихосложения, стиль буффонадного запугивания и провокации, гротесковую трагедийность, являвшуюся на деле лишь наживкой на легковерного. Если в греческой трагедии запуган субъект, то в поэзии жырау поэт сам держит нить интриги запугивания. Если трагедия - орудие индивидуального переживания, то поэзия жырау - орудие заставляющее переживать других.

Если перейти к поэтике, то жырау творили в 7-8сложном жанре «толгау», рифмующемся через несколько строк. Это полупрозаическая, полурифмованная форма создавала экзотическое впечатление полуречи, полустиха, еще более усиливаемое аккомпонентом на кобызе, а в более близкие к нам времена - на домбре. Что касается изобразительных средств, жырау наряду с приемом былинного параллелизма тяготели к эстетизирующему живописанию очень напоминающему греческий «экфрасис» или описательность в противовес рутинному восточному дидактизму. Подробнее на этом мы остановимся в ходе цитирования фрагментов из поэзии жырау.

Поскольку песнь жырау - это всегда импровизация, для того, чтобы выйти «на сцену» ему нужна была драматическая коллизия общеплеменного значения, как, допустим, сборы в паломничество бия Темира или неоправданная беспечность хана Жанибека. Кроме того, требовалось солидное людское сборище, к примеру, ханский совет. Здесь надо сказать. что каждый казах обладал правом «дат», по которому хан обязан был выслушать любого, кто имел свое мнение. Этим правом чаще всего пользовались жырау, являвшиеся как бы персонофикацией народа в ханской ставке. Жырау - носитель родо-племенной демократии в противовес ханской автократии и в то же время он носитель аристократического сознания в противовес простонародно-профанному. Это медиумное, маргинальное положение жырау свидетельствует, с одной стороны, о происхождении типа жырау из типа сыншы-прорицателя, а с другой стороны, о тотальной феодализации в степи, грозящей подмять под себя уникальный мир кочевой вольницы и героического сознания.

Таким образом, по своим основным характеристикам поэзия жырау - наследница древнетюркской поэзии. Патриотизм, неприятие чужого,дерзкое утверждение своих понятий и образа жизни, осознание себя орудием попранной справедливости - все это роднит их, как сиамских близнецов.Но только если в рунических памятниках отражено величие тюркского духа, то в поэзии жырау - скорбь по ее утрате. Ибо уже с 15 века, начиная с эры великих географических открытий, кочевничья ойкумена, как противовес оседлой, была обречена. Прекрасно осозновая, по крайней мере, в отдельных представителях (Асан Кайгы), глобальность наступающих перемен, она сопротивлялась им с завидной энергией, которая на деле, была энергией отчаяния. Поэтому поэзия жырау - поэзия тюркского апокалипсиса, кочевничьего «конца света». И, видимо, неслучайно, дойдя в стихах отдельных поэтов до 19 века она принимает в этот период название «эпоха плача и скорби» («Зар-Заман»). Или вспомним, к примеру, такие стихи:

День, когда умер бий Ормамбет,
Когда подняли смуту десять колен ногаев,
Когда матерый волк в медном ошейнике,
Не имея возможности поймать и схватить лисицу,
Стал дворовым псом.
Когда сокол с перебитым правым крылом
Не в силах взять лебедя.
День, когда десять сыновей Оразды резвятся вовсю,
А единственный сын Жиырлы,
Потеряв пущенную им стрелу,
Бьет кулаком о землю...
Шалкииз,17 век.

Что касается смерти правителя Ормамбета, это исторический факт. Он погиб от руки кипчаков в 1560 году. С этой даты начинается рознь между ногайлинцами и кипчаками, жившими до этого как единый народ. Раскол этот можно трактовать как трещину, которая все увеличиваясь, ввергла кочевников в пропасть, иначе говоря, на задворки истории. Да, Степь все более подавляется мусульманским Востоком и глаза степных рапсодов начинают застилаться слезами отчаяния. Например, в стихах Казтугана оно рождает грандиозные метафоры. Поэт наперекор всепожирающему времени, оставляет в веках возвышенный любовью и тоской образ своей Отчизны и своего бытия.

В поэзии жырау мы имеем редкую возможность стоять у истоков эпоса. На наших глазах каждый из них творит легенду о самом себе. Ибо жырау не отличает себя от своего народа. Он такой же герой, как другие. Мой слух, воспитанный на двуязычии улавливает некую связь в триаде «ер» - «жырау»- «герой». И, видимо, неслучайно жырау пишут о себе в третьем лице. Каждый из них имел четкое представление о завершенном образе героя племени и считал, что соответствует ему. Вот почему жырау - это поэты-герои, а их поэзия - поэзия доблести. Ибо в кочевой среде считалось неприличным пройти по жизни тихо, скромно и незаметно. Человек должен был стяжать себе славу, доблесть. Причем славу искали подвигами на чужбине. Как тут не вспомнить слова Афросиаба: «Турок подобен жемчужине в морской раковине, которая не имеет ценности, когда живет в своем жилище, но когда она выходит наружу из морской раковины, она приобретает ценность, служа украшением царских корон, шеи и ушей у невесты». Иначе говоря в носителях типа «ер» мы имеем самосозидающихся личностей, которые не бегут от судьбы, а гонятся за нею сами.

Если Тенгри дал жизнь,
Отчего не отправиться в горные кручи?
Отчего не поохотиться среди круч с ловчими птицами?
Отчего не утрудить благородных коней,
Дабы заставить признать себя на чужбине?
Отчего не стать самому по себе правителем?
Разве подобает доблестному сыну благородных предков
Пребывать без дела (в неизвестности)?..
Шалкииз, 16-17 век.

Видимо, такая установка и позволила тюркским воинам стать создателями огромных империй, быть связующим звеном между цивилизациями, держать в напряжении себя и других. Для меня несомненна связь поэзии жырау с древнетюркской поэзией и поэтикой «Сокровенного сказания монголов», также как и то, что казахи наравне с ногаями и узбеками, как представители некогда единого этноса, являются наследниками славы Золотой Орды.

Многим пока неизвестно, что лексема «монгол» не этноним,а этнополитический термин, введенный Чингисханом в 1206 году. Проф. Васильев производил это слово от маньчжурского «мангу». В тюркских языках это слово имеет значение «вечный». И возможно слово «монгол» или точнее «мангул» не что иное как «мангу ил» - вечная держава. О смысле термина «ил»/»эль» пишет Л.Н.Гумилев: «Главное в этом понятии - наличие завоеванных племен, принужденных уживаться в мире с Ордой, которая является как бы господствующим племенем». Такая же форма правления была и у Чингисхана. Если же учитывать,что связь между кочевыми державами хуннов, тюрков и монголов была прерывной (между ними лежат века), поневоле приходится задуматься над тем, что же обеспечивало такое удивительное сходство в государственном устройстве. И приходишь к мысли что именно жырау как медиумы по определению являлись гарантами преемственности как по горизонтали так и по вертикали.

Ведь шаманы в этом плане мало что значили, они были заняты лишь отправлением культа. Что касается жырау, в них было сосредоточено все светское и мистическое знание племени, передаваемое из поколения в поколение. Слово в поэзии жырау еще не оторвалось от своих мифоритуальных основ и сохранило в себе магические функции благословения (бата) и проклятия (каргыс), имевшиеся в ней с древнейшей эпохи поклонения Митре - солнечному богу договора, каравшего клятвопреступников.
Другая особенность пожзии жырау - забота об устройстве своего народа, культивирование тех или иных поведенческих норм, четкое различение добра и зла, благородства и подлости. Наиболее ярким воплощением этой особенности является, на мой взгляд, поэзия Асана Кайгы. Для меня он важен не столько как историческая фигура, сколько как культурологическая категория. В легендах об Асане волнует момент его соприкосновения с мусульманской культурой и факт ее неприятия поэтом. Так по одной из версий, он женится на пери,коварной демонице в женском обличьи, но ребенка рожденного от нее оставляет на вершине скалы. По другой версии, покинутый пери, он всю жизнь тоскует о ней. Быть может, это тоска по культуре. Несомненно, оседлая мусульманская культура привлекала поэта, но принять ее означало поступиться своей собственной, кочевой. Этого Асан допустить не мог. Но с другой стороны, он не принимал и современной ему действительности, всех этих феодальных междоусобиц, вызванных тем, что развращенные имперским воспитанием ханы стали себя ставить выше рода, вследствие чего патриархально-родовые институты потеряли свое превалирующее значение. Поэтому поэзия Асана - это реакция на вырождающуюся кочевую действительность, отчаянная попытка возродить невозродимое.

Серому гусю обитающему в озере,
Как оценить достоинство степи.
Дрофе, обитающей в степи,
Как оценить достоинство водоемов.
Недостойным, не имеющим разумения,
Как оценить достоинство народа.
Не знающим кочевой жизни,
Как оценить достоинство земель.
Тем, кто не внимая совету,
Кочуя, не знают куда пристать,
А пристав, не знают куда откочевать,
Как оценить достоинство кочевья.
Асан Кайгы, 15 век.

Степь, зажатая между распространяющимся исламом и поднимающейся из праха Россией, породила в лице Асана провидца.

Ох, крутые еще будут времена,
Белая щука, обитающая в воде
Достигнет вершины сосны.
В каждом доме будет по одному мулле,
Появятся дома из глины,
Правители - из святош.
(Он же).

Как видим, казахские жырау выделяют себя (вместе со своим народом) в особую культурно-этническую общность, имеющую, видимо, свои отличительные черты. Что же это за черты? Ну, во-первых, это культ кочевой жизни, которая признается вечной и неизменной, иначе «Небо и Земля придут в смятение». Этот налет культа вечности лежит на всем к чему бы ни прикоснулся жырау. Мир преходящ, но ценности вечны, сюжеты бытия повторяются.

Озера в куге, обильные водой озера,
Кому только становьем не были?
Карагач, выросший в глинистой местности
Кому только не был местом последнего успокоения?
Девы, прячущие скулы за шелковой повязкой
За кем только не оставались в разлуке?
Лошади с мордой, покрытой шерстью
Куда только не влекли хозяина?
Сова, хлопающая крыльми,
Кому только не была спутником в степи?
Заставляя верещать, словно синицу,
Кого только не осиливал Азраил?
С желтой мошкарой на бороде,
С уголками губ, засиженными мухами,
Голова пошедшего за отбившейся скотиной казаха
Где только не оставалась?
Давайте смеяться и играть,
Разнаряживаться и пить,
Этот лживый, призрачный мир
За кем только не оставался?..
Шалкииз.

Конечно, здесь явственно ощущается налет суфийских идей о бренности мира, но тема все равно решается жизнеутверждающе и оптимистически, совсем не по-мусульмански.
Своеобразно также отношение жырау к добру и злу, к проблемам «достойного» и «недостойного»:

Достоинство достойного в том,
Что он посчитает за бесчестье
Общаться с недостойным.
Недостойность недостойного в том,
Что он каждым словом бесчестит себя.
Шалкииз.

Здесь мы видим полное неприятие того, что считается недостойным, т. е., своего рода нравственый аристократизм. В жырау настолько развито чувство достойного, что никакая внешняя мимикрия его не обманет.

Под неказистым седлом
Встречается быстроногий скакун.
В захламленном сундуке
Встречается стрела, способная пробить кольчугу.
Любого встречного не принимай за человека,
Есть такие, что средь бела дня
Бегут в поле справлять нужду.
(Он же).

Как видим, жырау очень болезненно воспринимали нарушение, или даже малейшее отступление от степного кодекса чести. В этом смысле они не прощали ни чужих, ни тем более, родных. Если родственники сделали пакость, джигит их тут же покидал.

Если среди родни
Есть один достойный
Суетливая толпа недостойных
Воззавидуют ему (станут преследовать).
Если же после этого
На головы недостойных
Падет беда,
Достойного и след простынет,
Даже если бы искали
Днем и ночью,
Сменяя коней.

Можно сказать, что бескрайние просторы степи были убежищем для нравственно чистых людей, не желающих «пачкаться» общением с недостойными. Исходя из этого нравственного аристократизма можно попытаться представить как происходило становление личности в степи. Зачастую это была обида на родичей, затем бегство от них, утверждение себя среди чужих и уже потом, после множества славных подвигов, джигит как правило возвращался на родину. В известном смысле про таких людей, как Темучин, Тимур, Бабур можно сказать, что если бы не обида на родичей, никто не узнал бы об их существовании...

Другая больная тема для жырау - это тема одиночества. Естественно, что в патриархально-родовом обществе, где статус человека определяется его происхождением, безродный или одиночка страдали больше, чем кто бы то ни было. Но в одиночестве была и обратная черта. Оно закаляло характтер, учило рассчитывать только на себя, достойно нести ношу бытия в этой юдоли земной, где рождаешься одиноким и умираешь таким же.

Я одинокий тополь в степи,
Не дрогну даже если и ветер ударит наотмашь.
Я ветка, растущая торчком из сосны,
Под топором и то не расстанусь (с кроной).
Характером - сталь, лицом - железо,
Хоть камни мной руби - не притуплюсь.
Актамберды, 17-18 век.

Интересно также отношение жырау к женщине. В отличие от средневековой рыцарской поэзии в поэзии жырау нет превеличенного культа женщины, но есть культ реальный. Уважение к женщине проистекало из уважения к себе и своему народу. «Свои» женщины почитались наравне с боевым конем и оружием. Так Доспамбет равно скорбит, как и о потере своей нагайки «с плеткой из слоновой кожи», так и о своей жене.
Поэту было о чем скорбеть. «Чужие» женщины считались добычей и взять в набеге «чужую» почиталось за доблесть.

Эх, как бы хотелось однажды в набеге
Лицом подобную луне, вышедшей из-за туч,
Подобную солнцу, вышедшему из-за марева,
Вражью красавицу,
Которому ни за что не сосватать, -
Белолобую,
С ломаными бровями,
Со струящимися волосами
С раскрытым в вопле ртом
Взять, как дармовую добычу.
Актамберды, 17-18 век.

Обратите внимание на великолепную пластику этого фрагмента. Как уже упоминалось, удивительная пластичность поэзии жырау напоминает античный принцип «экфрасис»,что позволяет говорить о типологическом сходстве древнегреческого эпоса и поэзии средневековых казахских сказителей, которых и следует рассматривать в единой системе мировой героической поэзии.

Что касается жырауского символа веры, они до 18 века остаются язычниками, хотя во многом уже омусульманенными. Но мусульманство их чисто формальное. Это скорее приятие мусульманской культуры, чем идей ислама. В этом смысле очень показательно обращение поэта Шалкииза к правителю Темиру, собравшемуся совершить паломничество в Мекку. Поэт оценивает отъезд правителя как нечто крайне неразумное и непонятное.

Но ему надо отрезвить, образумить замороченного исламом «отца народа». И он находит слова потрясающие как по изобразительной силе, так и по неотразимости аргументов.

Говорят, что дом божий Каабу
Построил Ибрагим - друг Аллаха.
Азраил - мастер отнимать жизни.
Если ты поднимешь упавшего,
Утешишь плачущего,
Выпрямишь искривившееся,
Дом божий, мой повелитель,
Будет прямо перед тобой.

Здесь главный довод Шалкииза - рукотворность Каабы. Поэтому он и заявляет, что предпочитает религиозному акту паломничества конкретный поступок:»выпрямить искривившееся». Как известно, одним из эпитетов Митры было:»выпрямитель линий». Этот фрагмент как нельзя более лучше свидетельствует о дотенгрианских основах ритуально-магического мышления жырау.

Таким образом, трагедия казахских жырау в том, что они кочевники эпохи тюркского апокалипсиса, у самой бездны на краю продолжающие утверждать идею вечного эля и верность Вечному Небу, которое отвернулось от них,со всех сторон теснимое «ужасным тагдыром» (Чокан Валиханов). Однако, казахские жырау несмотря ни на что создали своей поэзией оригинальную Книгу Бытия Великой Степи, в которой сплелись воедино поэзия и риторика, история и родословная, мораль и право, культура и вероисповедание. Причем сплелись так, что создали целую систему жизнедеятельности воина-кочевника, героя Вечного Эля. Иначе говоря, поэзия жырау как костюм шамана хранит в себе загадку тюркской души...


Автор Комментарий
Аватар пользователя Увалиев Мурат.
Сообщений: 14
С нами c 2006-12-19

Замечательная статья.

Ауэзхан, как вам написать мэйл?