Уровень счастья и несчастья везде примерно одинаков


Амир Каракулов на сегодняшний день, пожалуй, самый известный казахский кинорежиссер, ему 37 лет, его фильм "Последние каникулы" был в свое время приглашен на сорок международных кинофестивалей.

Последний фильм Амира "Жылама", снятый в 2002 году, получил две премии на российском "Киношоке". Мировая премьера картины состоялась уже в 2003 году в Амстердаме, в этом же году Амир получил на родине премию "Тарлан" и, победив в открытом голосовании, стал первым секретарем Союза кинематографистов Казахстана. Тогда же пришла поздравительная телеграмма из Уила Актюбинской области, родины деда Амира - Ишамбая Каракулова.
С Амиром Каракуловым беседовать легко и приятно – и потому, конечно, что мы с ним давно знакомы, и потому, что он человек взвешенного оптимизма, постоянно транслирующий позитив. Судя по нашему разговору, это во многом предопределено его семьей...

Ты недавно вернулся из Нью-Йорка с большого показа нашего кино, правда ли, что эту неделю открывал твой фильм? Где все это происходило?
В Нью-Йорке. В Линкольн-центре, это такой Дом культуры нью-йоркского масштаба, проходила Неделя среднеазиатского кино – там было все, что было снято, начиная еще с черно-белых фильмов и до сегодняшнего дня.
Америка была и остается вполне самодостаточной, но сейчас у нее есть интерес к Средней Азии. Самая большая программа была, наверное, у казахского кино – представлялись фильмы прошлых лет и нынешних.
Если говорить о моих фильмах, то там их было два: "Последние каникулы" и "Жылама".
И в первый день этой недели показывали два фильма подряд – первый фильм черно-белый, про то, как женщина снимает паранджу, и за ним – "Жыламу".
Мы там попали на вечер Сьюзан Сарандон и тоже были под большим впечатлением. Это можно сравнить с вечерами наших актрис – очень похоже.
До этого я был на творческой встрече с Ароновой – московской актрисой, которая помимо того, что является хорошей актрисой, занимается еще и рекламой – рекламирует порошок "Комет".
Был и на творческом вечере одной казахстанской актрисы, так что получились три встречи подряд. Сложилось впечатление, что просто масштаб разный, а сценарии, выступления и приемы – все одно и то же.
Только в первом случае - в мировом масштабе, во втором - в российском, а в третьем - в казахстанском. Это очень наглядно – ты думаешь про себя, что там что-то невероятное происходит, а там все то же самое...

Ты упомянул о рекламе – у тебя, насколько я знаю, отношения с рекламой давние и долгие, реклама для тебя это что? Какое она место занимает в твоей жизни?
Разное место занимает, это как качели – иногда реклама доминирует в моей жизни, иногда проходит фоном, но она присутствует всегда.
Когда я снимал "Голубиный звонарь", третью свою картину, это был, по-моему, 93-й год – самый распад всего, я пришел домой и принес деньги, постановочные.
Мы на эти постановочные смогли купить блок "Мальборо", и я думал, что это неплохо.
В одном ларьке я увидел блок "Мальборо", и у меня дома большой курултай был по поводу того, что делать с деньгами. Мы все-таки решили вложить эти деньги в блок — на другом конце города я увидел, что "Мальборо" там даже в розницу дешевле. Короче говоря, я решил провернуть первую в жизни коммерческую операцию.
Принес этот блок в другой ларек, а там какой-то азербайджанец. Я ему предложил взять его у меня.
А он мне : "Знаешь, брат, у меня тут этого "Мальборо"..."
Я говорю: "А почему у тебя так дешево?"
А он: "Ну, просто я быстрее продаю..."
И остался я с этим "Мальборо". Скурили мы этот блок, и надо же что-то делать, как-то жить.
А тут пришли ко мне люди и говорят: "Ты же кинорежиссер?"
"Да", - отвечаю.
"Сними ролик рекламный для компании "Поставалов".
Я предложил обсудить это. Сели, обсудили, придумали ролик.
А я как раз смотрел фильм "Скалолаз", и нам пришел в голову такой сюжет: кто-то падает, кто-то его ловит, и они вместе ставят флаг на гору: "Поставалов и компания. Нам покорятся любые вершины".
Они поинтересовались, есть ли у меня собственность? Я говорю: "Нету". "Ну, все равно, вот мы тебе даем десять тысяч долларов, но ты нам должен, если ролик не получится, вернуть двадцать. Подписываешь - тогда мы с тобой работаем".
А мне что делать? Взял и подписал.
И мы на вертолетах летали: десять тысяч долларов, по тем временам, — огромные деньги. Альпинистов наняли, сняли ролик. И он в общем получился.
Я приехал домой отдыхать. Смотрю телевизор, и вижу: по "Москве" показывают ролик, - лезут альпинисты, один альпинист падает, другой его спасает, они забираются на гору, водружают флаг и на флаге написано: "Лукойл. Нам покорятся любые вершины".
Что делать? Я тогда думал, украли, что ли, идею.
Теперь понимаю, конечно, что не украли, а просто все тогда посмотрели "Скалолаза". Они снимали свой ролик, наверное, на Дальнем Востоке, а мы – в наших горах...
Я пришел в эту компанию, "Поставалов", а мне говорят: "Ты видел?"
Я говорю: "Видел".
"Что будем делать?"
В конце концов приняли решение крутить наш ролик. С этого все началось и до сих пор продолжается.
То есть десять тысяч у тебя не отобрали...
Не отобрали...

На сегодняшний день последняя твоя поездка – это вершина определенного внимания, внимания к тебе, к тому, что ты делаешь. Можешь проследить, когда ты, как режиссер, попал в фокус и что делаешь для того, чтобы оставаться в нем?
С вниманием дело такое: у нас же капитализм – и вокруг, и в мире.
И поэтому люди занимаются тем, что привлекают к себе внимание так или иначе. И это давно поставлено на серьезную основу – и страны работают на привлечение внимания к себе, и международные корпорации...
Я, честно говоря, ни разу в жизни не занимался тем, чтобы специально делать какие-то шаги, привлекая к себе внимание.
Здесь, в Казахстане, я на самом деле иду на то, чтобы привлечь к себе внимание – вот интервью тебе даю, например, но за рубежом это все с моей стороны происходило очень спонтанно и не системно.
Я, может быть, дурак, но к кино отношусь как к поэзии: пишу стихи, или писал, допустим. То же самое я делаю в кино. Я снимаю фильмы, потому что ... я их снимаю.
И потом они соответственно живут как... цветы, или любые другие живые организмы, и потом я их бросаю, и они как-то сами по себе живут.
Потому что изначально, когда я их рисовал, я не собирался их продавать. Я не собирался делать на них деньги. Я просто их делал.
Это такая безалаберная ситуация и, может быть, я никогда не стану всемирно известным режиссером по этой
причине, зато это дает плюс в том, что я не просчитываю каких-то ходов, не стараюсь что-то предугадать. В этом смысле я остаюсь чистым художником.

То есть ты последовательно не делал никаких шагов, чтобы стать известным в мировом масштабе?
Да. Ни одного шага я не сделал. Какова здесь технология? Находится западный продюсер, ты ему говоришь: "Я не хочу денег. Я хочу снимать кино, это кино будет ваше. Пожалуйста, занимайтесь". Скорость и масштаб раскрутки зависят от величины продюсера.
Я имел беседы со многими продюсерами и ни разу не нашел человека, которому мог бы доверить свои фильмы. А фильмы - как дети. Я встречаюсь с бизнесменами и, в конечном счете, понимаю, что не хочу играть в эти игры. Может быть, я не прав.

Расскажи о ситуации, которая у тебя была с "Жыламой". Насколько я знаю, там изначально был заложен соросовский бюджет, но его не хватило. Потом тебе пришлось продавать машину, чтобы закончить фильм. Можешь об этом рассказать?
Ну, это было уже в самом конце. Не только я один продал машину, мой директор, Жанна Исабаева, тоже продала свою машину.
Благодаря этому мы сняли картину. Но это, как мне кажется, не повод для какой-то гордости, потому что я был вынужден это сделать. Я любил свою машину, это же как конь, просто этот фильм я любил больше.

А как ты вообще относишься к достатку? Насколько я понимаю, ты - не богатый человек, но и не бедный.
Ты – человек, который зарабатывает деньги и хочет жить достаточно хорошо. Как ты относишься к роскоши, к комфорту, насколько для тебя это значимо?

Конечно, хочется и роскоши, как всякому человеку.
Роскошь, излишества – это то, к чему тянет человека. Но у меня есть внутренний ограничитель – знаю, что я человек увлекающийся. Если увлечься деньгами, то можно все другое забыть.
Я стараюсь не играть в азартные игры – не потому, что не хочу. Может быть, я и очень хочу. Просто боюсь не остановиться.

А вообще ты играл в карты?
Да, играл. В казино, правда, всего однажды.

В карты много проигрывал?
Ну, бывало.

По крупному?
Бывало и по крупному. Я азартный человек, эмоциональный. Мне кажется, что деньги нужны – вот только в каком количестве? Денег не бывает достаточно – их всегда не хватает. Одно желание удовлетворяется, и сразу же возникает следующее. Это, конечно, банально, но нужно уметь себя тормозить.

"Жылама" – твой последний фильм, ты про него уже много рассказывал.
Какое сообщение ты хотел донести, основной посыл, какой был? Или персонифицированного сообщения не было – просто хотелось снимать кино?

Процесс работы над фильмом, съемка – все идет изнутри, я, таким образом, решаю собственные проблемы. Прежде всего, у меня изначально была четкая проблема, которая заключалась в том, что мой отец – ученый- фольклорист, много ездил по Казахстану, расшифровывал песни – у него собралась целая тетрадь большая казахских песен. И вот всю жизнь он мне каким-то образом предлагал эти песни, а я всю жизнь, особенно в молодости, от них дистанцировался. У меня была западная музыка, рок и так далее...
Но на каком-то этапе жизни в Казахстане я понял, что я такой – асфальтный. Хорошо это или плохо – не знаю, но я такой – полный асфальт. И я как-то внутренне закомплексовал. Как же так? Я же генетически – казах. Совсем казах, со всех сторон. Когда выезжаю в степь, слышу, как поют казахские песни, – у меня слезы на глаза наворачиваются. И этот внутренний конфликт должен был как-то разрешиться. И я решился на авантюрный шаг – выехать в аул и сделать фильм именно о казахской музыке, об айтысе. Но потом выплыла другая история, в которой музыка была итальянская, но все проблемы были наши. Случилось так благодаря тому, что к нам пришла замечательная певица – Майра Мухамед-кызы. Я тогда не знал, что она певица... Фильм получился другой, но не менее казахский. Теперь, мне кажется, я себя чувствую нормально.

Ты не разочаровался в своих ожиданиях от аула, в своем стремлении почувствовать народную жизнь, она тебе не показалась слишком простой, может быть даже примитивной?
Сложно сказать, но я точно понял, что народ, который достаточно сложно живет – он интересный. Глупо хвалить собственный народ – может быть это относится к любому народу, но вот из их простоты, из их быта, их жизни, достаточно, на первый взгляд, простой, и складывается фундамент – основа существования наша с тобой, или любого другого человека.
Потому что именно из этого все и складывается – из хлеба, из воды, из огня, из песен, а все остальное оно может быть, а может не быть.
Но вот насыщенность или красота человеческих отношений и поступков, жизни в целом – везде одинакова и везде невероятно красива.
Я вот сейчас ездил в Америку и разницы для себя большой не увидел. То есть проблема глобального одиночества человека есть везде. Есть бремя невозможности что-то изменить, и все -таки бесконечные попытки менять.
Мы все люди, мы все живем на этой планете, и нам всем жить нелегко. Но все как-то живут. И уровень счастья и несчастья везде примерно одинаков. Человек может быть счастлив, проскакав на лошади и проехав на "ягуаре". Счастье будет примерно одинаковым.

Много говорили о Майре, и говорили еще о бабушке, которую ты снимал, Багира–апа, она оттуда, она действительно там живет?
Багира-апа не из этого села – она из Баканаса, ну, Баканас чуть побольше, чем то место, где мы снимали, но на самом деле – одно и то же. Она действительно органична там, но в жизни она, может быть, более продвинута – у нее семь детей и один из них – гаишник. Она мне все время говорила: "У меня сын — гаишник".

У тебя жизнь разнообразна даже для человека, который живет на рубеже веков, на стыке тысячелетий, ты и тем, и тем занимаешься, и вот теперь стал ко всему еще и первым секретарем Союза кинематографистов. Зачем?
Вся эта история начиналась с того, что у нас был первый секретарь до меня, и я никогда не понимал этого человека. Мне кажется, то, что они делали, – было стыдно делать. Они говорили какие-то слова... В Москве мы были на форуме, он стал что-то говорить, а я покраснел. Покраснел даже не оттого, что он что-то неправильно говорил, но как-то мне стало невероятно стыдно за то, что я — член Союза кинематографистов Казахстана. И с этим стыдом я вернулся в Казахстан и сказал: "Ребята, давайте что-то делать, потому что стыдно – это хуже всего". А все сказали: "А что мы можем сделать? Вот ты и становись первым секретарем". Я говорю: "Я? Я не хочу". А мне говорят: "Давай". Я к одному, ко второму, к третьему, а мне говорят: "Давай, мы тебя поддержим". Я отказался, сказал, что не буду, у меня творчество и так далее. А потом мне уже стало стыдно, что мне все говорят: "Давай", – а я как будто фиксую. Ну и тогда я пошел на выборы и стал первым секретарем Союза кинематографистов. Ситуация, конечно, у нас в Союзе сегодня совсем плохая, то есть мы практически банкроты. У нас сейчас непонятные отношения с нашими имущественными вопросами союза, с Домом кино и так далее. И нам надо, мне кажется, реформу проводить – вот сейчас прошел месяц и несколько дней, все это время ушло на то, чтобы понять ситуацию, понять потенциал, понять дорогу, по которой мы должны идти. Я знаю, что принципы союза должны быть демократичными. Потому что союз – это ведь общественное объединение людей, которые работают в киноиндустрии так или иначе, и эти люди должны коллегиально решать свои вопросы, ставить какие-то приоритеты, а я могу быть только человеком, который будет это стараться воплощать в жизнь.

Сколько человек входит в союз?
Больше трехсот. Операторы, художники, артисты, директора фильмов...

Какое сейчас настроение у этих людей, чего сейчас больше?
Был очень большой шок, когда перестройка началась – неприятие страшное было, раздражение. Потом была основная тема разговоров, что все нас грабят, все воруют. Потом было равнодушие, с обидой такой. Сейчас у меня ощущение, что это – чистый лист. Сейчас мы вышли на точку, когда есть ожидание. Все смотрят на себя, на меня, на страну, на ситуацию — и все ждут. И ожидание, мне кажется, чего-то лучшего – у людей появилась надежда на лучшее. И хочется эту надежду каким-то образом оправдать.

Ты сегодня один из самых молодых кинорежиссеров?
Да, на сегодняшний день это так, но у нас сейчас на "Казахфильме" есть еще объединение "Дебют", которым я занимаюсь, и там есть талантливые ребята. Мы вот это понятие все-таки раскрутили – казахская новая волна и режиссура в Казахстане, и многие молодые люди хотят быть кинорежиссерами. Нигде больше в СНГ не хотят, а в Казахстане – хотят. Нельзя быть счастливым человеком, находясь среди несчастных людей. Есть большая проблема, состоящая в том, что раньше
государство занималось кино – был "Дебют", был ВГИК, кадры растились, была смена поколений. А тут произошло так, что за десять лет после перестройки ничего и никого - система рухнула, система взращивания молодых. И мне кажется, что на нашем поколении есть ответственность определенная, потому что нельзя же быть последними. А что дальше? Поэтому Ардак Амиркулов, Ермек Шинарбаев, Дарежан Омирбаев – они пошли преподавать в наш театральный институт, и они там преподают, это вот все мастерская Соловьева.

Ты подпитываешься от молодых, получаешь новые импульсы?
Так получилось, что на самом деле, если уж так говорить, я их ровесник, я во ВГИК поступил очень рано, есть даже старше меня дебютанты, поэтому я просто с ними на "ты", я – один из них: и по возрасту, и по менталитету. Мне с ними хорошо, поэтому я буду им помогать. Режиссер молодой – это редкость, режиссером становятся в двадцать пять, тридцать, тридцать пять – люди, с которыми можно разговаривать. Поэтому я у них учусь – свежий взгляд на мир, свежие идеи. И еще за всем этим самый главный посыл – и это не я сказал, это сказал Трюффо, – сначала мы полюбили кино, потом мы полюбили деньги, женщин, власть - все это действительно так. Когда я учился во ВГИКе, я был страстно влюблен в кинематограф, и каждый день мы смотрели фильмы – и я не был один такой. Так что первым делом самолеты. А сейчас ситуация такая, что я снял свой фильм "Жылама", и знаю, что я несколько лет не смогу снимать кино, – я опустошен. Все, я пустой, должен наполниться, а я люблю кино, я хочу быть полезен – и словом, и делом. Если бы хирург, скажем, не мог бы операции делать – он бы крутился рядом, организовывал, был бы директором хирургического комплекса. Я немножко сейчас подлечусь душевно, наполнюсь и буду опять снимать, а пока я буду рядом находиться и помогать тем, кто делает кино.

Давай немножко про семью поговорим, может быть, в более широком смысле – про род вообще. Ты человек современный, но, с другой стороны, я сам чем старше становлюсь, тем яснее понимаю, что осознание последовательности твоего появления, генетической последовательности — важная вещь. Насколько для тебя все это логично выстраивается при взгляде в обратную перспективу?
Ты правильно говоришь, что понимание этого приходит с возрастом – сначала было отторжение, сначала было бунтарство против этого, сейчас я понимаю, что действительно существует большая потребность. Потому что, банально совсем, если ты знаешь, от чего умер твой прапрадед, прадед и дед, то, конечно, ты все равно умрешь, но можешь это немножко отодвинуть. С одной стороны. А есть какие-то достоинства, которые передаются, таланты — и это тоже легче выявлять в себе, когда знаешь про предков. У меня интересная ситуация, у меня два деда, один - Ишамбай Каракулов, другой – Абдильда Тажибаев, они достаточно известные люди в Казахстане. Один — медик, член-корреспондент Академии наук СССР, что вообще редкостью было, – это Каракулов. По-моему, он в двадцать один год стал министром здравоохранения Казахской ССР, он очень интересный человек, кроме всего прочего, обладавший невероятным чувством юмора.
Мы недавно с ветеранами встречались, и пришел Олжас Омарович Сулейменов, и он рассказал такую вещь про моего деда: "Пришел он как-то со своей женой в магазин, и спрашивает у девушки-продавщицы:
- Девушка, доченька, дорогая, а рыба свежая?
А она смеется:
- Ну что вы, она же живая, конечно.
На что он ей говорит:
- Ну и что, вот у меня жена тоже живая, но уже не свежая...".
И вот таких всяких историй невероятное количество, мне даже звонили и предлагали выпустить сборник анекдотов от Каракулова. Он уникальный был человек, невероятной энергии, и оптимистичнее я не видел человека. Куда бы он ни приходил, везде был такой заразительный смех, что это было потрясающе. А второй дед у меня был Тажибаев, это отец матери, он – классик казахской поэзии, входивший в разные учебники казахской литературы, и я, когда в школе учился и мне говорили, что надо стихи выучить, учил стихи своего дедушки и с гордостью их читал.

При наличии таких двух дедушек у тебя были все предпосылки стать таким правильным мальчиком, но из тех эпизодов, которые ты рассказывал мне из своего детства, складывается впечатление, что ты был отъявленным хулиганом. И это вот такое бунтарство, мне кажется, достаточно далеко тебя могло завести, но не завело. Кто-то из ребят, которых ты знал, или погиб, или в тюрьму сел - направление движения было отнюдь не идеальным. Что тебя удержало?
Не думаю, что я был таким уж хулиганом, наверное, просто тянуло в романтическую сторону. Все мои друзья-товарищи были люди энергичные, с харизмой. Я учился в центральной школе N35, и там было много детей достаточно высокопоставленных советских чиновников – в нашем классе училось только три генеральские дочери. И ситуация была такая, что, как я сейчас, наверное, понимаю, я про это и снял фильм "Последние каникулы" – там было внутреннее, у детей высоких советских начальников, отторжение системы. Они видели, что говорилось одно, а на самом деле происходило другое. Им говорили какие-то высокие красивые слова, были "линейки", пионерские галстуки, а дома, в семье, происходили какие-то другие вещи. То есть Советский Союз рушился не снизу, он рушился сверху. Одновременно советская система построила такую область – исправительные лагеря, которые были альтернативой тому, что происходило здесь, и для детей это было привлекательным. Появлялись люди оттуда и рассказывали великолепные истории побегов, благородства – и этот мир был очень привлекателен. Потом, конечно, была большая трагедия, многие из этих мальчишек пострадали так или иначе. А меня, наверное, так же, как и в этом фильме – "Последние каникулы", – спасла родительская любовь.
Были очень модными квартирные кражи – и все всерьез обсуждали, как лучше, куда нужно поехать, а я точно знал, что я не полезу, и не полезу не потому, что я боюсь, а потому, что я вижу глаза матери, которые на меня смотрят, и что бы она пережила? Она была для меня самым главным сдерживающим началом. А потом я уехал в Москву, и там было уже другое, но тоже не всегда гладко. Мы с товарищем шли по коридору ВГИКа и навстречу шел такой африканец – негр, проще говоря, и не помню, кажется, мы его задели плечом, и он на нас заругался. И мы ему сразу к-а-а-к вломили - нельзя же материться... И был сразу же ректорат – в первый же день, это было в первый день поступления, - дело об исключении рассматривалось...
Потом уже было другое, потом – любовь к кино. Потом уже на определенном этапе творческая энергия, направленная в нужное русло, начинает правильно работать. Мозгов-то в начале немного, а этой энергии много, и все время есть шанс, что она не туда пойдет, и только чудо какое-то спасает. До того времени, пока не подключатся мозги, потом, когда ты уже начинаешь уметь управлять этой энергией, то начинается более-менее осознанная жизнь.

Если вернуться опять к происхождению, ты хорошо представляешь себе историю своего рода?
На самом деле есть родственники, которые хорошо знают, это все записано. Я читал – у меня память не очень хорошая, я не могу тебе прямо сейчас все рассказать, но есть люди, которые точно знают, и существует семейная хроника. Но там есть одна проблема, потому что мой дед, Ишамбай Каракулов, поскольку был Советский Союз, всегда говорил, что он сын батрака. Что он родился на верблюде, что он до семи лет с ишаком молол пшено, – сейчас люди говорят, что это все было не так, и даже прямо наоборот... Вот этого уже я не знаю. Но я точно знаю, что это была большая семья, что было тринадцать братьев, и он был последний. А подробнее - надо, наверное, приехать, поскольку он сам с Уила, нужно поехать на родину свою историческую, пообщаться со стариками, поспрашивать. Когда меня выбрали первым секретарем союза, мне из Уила пришла поздравительная телеграмма – спасибо за это большое, я вот сейчас решил, что обязательно приеду туда. Я там в детстве был, помню, что там река, много рыбы, там пороги такие – и рыбу можно ловить в майки. Форель, когда прыгает, бьет тебя в лоб, и падает в поднятую майку... Я слышал какие-то вещи про Уил завораживающие, но не знаю, так это или нет, надо это перепроверить... По линии матери же это - Кзыл-Орда, это кипчаки. Кипчаки входят, наверное, в тройку самых известных казахских древних родов. Кипчаки есть в Узбекистане, кипчаки живут в Венгрии. К аташке приезжали кипчаки из Венгрии – он у них один из очень известных, уважаемых людей был, его мать была – Айманкуль. Казахи в отличие от других мусульманских народов выстраивали жизнь на паритетных основах с женщинами, женщины не носили паранджу и могли выступать в роли поэтов, выступали в айтысах, и Айманкуль была настоящей поэтессой, которая участвовала в соревнованиях поэтических. Моя мать до семи лет ездила с ней по Казахстану – кочевала. Когда она приехала в город – черная, как головешка, над ней в школе смеялись, она ни слова по-русски не понимала – такая индейская девочка. Она рассказывала, как они кочевали из аула в аул – и все знали, что приедет Айманкуль, - ее встречали песнями, и она видела, что идет дым от аула, и она начинала петь, люди шли навстречу. Праздник был большой, когда акын приезжал. Не было же радио, не было телевидения – акын и был таким коммуникатором...

Твоя жена – тоже кинорежиссер?
Да, Алена Гордеева, она и режиссер, и директор фирмы, которая продолжает делать рекламные ролики, и у меня есть дочь, которой 14 лет. У меня две дочери, у меня есть дочь от первого брака, и ей тоже 14.

С чем у тебя есть противоречия в жизни, что у тебя вызывает наибольший внутренний диссонанс?
Несвобода. Когда я становлюсь заложником ситуации. Примеров, наверное, я приводить не буду, но хочу сказать, что когда мне говорят: будет так, без вариантов, – тогда я начинаю тупиковать.

Когда ты тупикуешь, ты что делаешь?
Начинаю думать. У меня еще есть один мощный ресурс – отец, он доктор наук, как я говорил, он фольклорист и занимается музыкальной симметрией. Сейчас он ездит по миру, был в Венгрии, сейчас из Америки пришло приглашение, чтобы он поехал и рассказал о своей системе. Он имеет очень сильный логический аппарат – как ученый, системщик. Видимо, мне это тоже немножко передалось – но не так сильно... И если что-то совсем уж происходит сложное, то я иду к нему и говорю: "Папа, давай подумаем пять минут". Он думает пять минут, и мы находим какое-то решение...

Мы с тобой знакомы давно, но интенсивно общались, может быть, год – я тебя в разных ситуациях видел, и у меня сложилось впечатление, что ты человек, помимо всего прочего, талантливый в интриге. Но в тоже время которому по большому счету интриговать лень. Хотя впечатление, что ты можешь выстраивать сложные, многоходовые варианты – вещь, востребованная в политике, например, – у меня остается. Ты сам это как ощущаешь - это так или не так?
Я, наверное, мог бы, но я в этом не чемпион мира. Если сравнивать с шахматами, я могу играть в шахматы на уровне, наверное, разрядника, может быть , – кмс. Но если будет мастер спорта или гроссмейстер, – меня расщелкают под орех, сразу. То же самое с интригой. В этой жизни я сталкивался несколько раз с такими гроссмейстерами интриги, что ловить там нечего, тем более если это касается политики. В политике сложно было бы мне играть, потому что там перворазрядников щелкают легко. Не в политике, наверное, легче. С любителями я могу поиграть во что-то с переменным успехом, но это стратегически не мое поле. Стратегически мое поле там, где я могу сильно выдумывать что-то. То есть у меня есть способность, а может, это антенна такая – ловить что-то интересное, и в этом я могу и с мастерами поиграть.

То есть в этом твое главное конкурентное преимущество? Ты говоришь сейчас о фантазии, воображении, системном воображении?
Да, у меня была фантазия в детстве, потом воображение, теперь, да – системное воображение, так как я много лет проработал в рекламе, там есть некие технологии – как придумывать, что придумывать. В этом я могу соревноваться со многими, а в интриге – нет. Просто проиграешь.

Что тебе приносит самое большое удовольствие, самый большой кайф?
Самый большой кайф, когда после фильма "Жылама" подходит человек, которого я уважаю, у которого настоящие слезы на глазах, который по-настоящему дрожит от эмоций, который смотрит мне в глаза – и это все. А ради того, чтобы это произошло, нужны и стратегия, и тактика. То есть самый большой смысл и удовольствие для меня наступают тогда, когда мой фильм нравится людям, которых я ценю и уважаю. Результат для меня притягателен. А процесс мучителен. И, может быть, еще, когда ты впервые смотришь фильм, ты понимаешь, что вышло, что получилось, что он - живой. Что он больше тебя, что он проживет дольше тебя – это и есть самый большой кайф.