День и Ночь


«Внешним поводом для этих, задыхающихся от любви строк…» — так я писал об одной алма-атинской художнице. Даже очень любящие современную русскую литературу люди подтвердят, что начать так любой текст о Татьяне Толстой невозможно.

Просто немыслимо написать об этой язвительной, до сладострастия умной, и сиятельствующей женщине, что задыхаешься от любви к ее текстам. Так что я начну иначе: — Внешним поводом для этих заметок служит официальный и личный успех писательницы Татьяны Толстой на 14 Московской международной книжной ярмарке.

О Толстой последнее время говорят столько, что, наконец, и в алматинских книжных магазинах есть практически вся Толстая. Можно посмотреть книжку «Двое» (М, Подкова, 2001), книгу сестер, в которую вошли рассказы Наталии Толстой и статьи Татьяны. Проза Натальи читается как очень хорошие литературные воспоминания, в них слишком много замешано на семье и интересны они именно этим. Статьи Татьяны — часто злые отповеди недобрым людям, коверкающим все, в том числе и русский язык. В статьях боль и растерянность начала 90-х. Все это есть и в книге уже только Татьяны Толстой «День» (М, Подкова, 2001) в нее вошли статьи и эссе с 1990 по 2001, как из русской, так и из американской жизни. В книге много очевидно справедливого, много злого и несправедливого — про Малевича, например, и про все современное искусство, но это книга настоящего русского писателя, живущего в традиции. Так бы мог Бунин плеваться и не принимать деградацию языка и новейшие тенденции в пластических искусствах. «Мы начали рвать и мять слои времени, ломкие, как старые проклеенные газеты» — вот метафора происходящего с жизнью для Толстой и по сию пору.

Про «Кысь» (М, Подкова, Иностранка, 2000) я уже как-то распространялся — про нее быстро не скажешь. Конечно же «Ночь» (М, Подкова, 2001) книга для тех, кто помнит московскую книжку 1987 года «На золотом крыльце сидели…» — все рассказы из нее, кроме одного, вошли в «Ночь», но в «Ночи» есть еще восемь рассказов, то есть половина почти книги. На самом деле я больше всего люблю «Любишь — не любишь» и за то, что там есть стихи особенные и за жар ленинградский детский восполительно- легкий и за холодные числа и за сумрачный германский гений, и за няню, конечно, за нелюбимую детьми няню. Потому что большая литература чаще, наверное, начинается с детской не любви, чем с любви.