Братья Коэны: назад дороги нет

Диляра Тасбулатова
«Меню удовольствий» №7

Просто поразительно, что за какие-то 10 лет братья Коэны, те еще ребята, такие с виду простые и незатейливые, не только добрались до вершин мировой славы, заполучив главные европейские и американские кинопризы, но и вписались в список классиков. В полном и исчерпывающем смысле: назад дороги нет.

По крайней мере последний их фильм — «Человек, которого не было» — удостоверил новый статус отчаянных родственничков, бывших хулиганов и «ужасных ребенков» с фатальной неотвратимостью: даже самому тупому в зрительном зале стало ясно, что он имеет дело не с чем-нибудь, а с «неувядаемой» классикой. Сам Хичкок отдыхает. Сходство со старыми шедеврами дополнили стильная черно-белая гамма (видимо, сознательно выбранная Коэнами) и сюжет, почерпнутый из уголовного романа сороковых. Американский миф, этот извечный конек Коэнов, здесь доведен до абсолюта: персонажи «Человека…», заурядные провинциальные клерки, по прихоти авторов вдруг становятся героями чуть ли не античной трагедии. Во всяком случае, рок, фатум преследует несчастного Эда, ничем не примечательного парикмахера, почище, чем царя Эдипа, — Эда в конце концов поджаривают на электрическом стуле. Стоило бедолаге допустить неосторожность — попугать любовника своей жены с целью вытянуть из него кругленькую сумму, как вся его жизнь, словно карточный домик, тут же рассыпалась. Погибли и любовник, и жена, в конце концов и сам Эд. Такие вот дела. Говорят, в Канне, где в прошлом году состоялась премьера «Человека…», едва зажегся свет, повисло уважительно-тягостное молчание: Коэны, любимые американцы просвещенных европейцев, таки добились своего — напугали многоопытную каннскую публику. И чем? Не видом запекшейся крови (их любимой «субстанции»), не леденящим душу сюжетом (в чем они мастера), а именно совершенством. Ужасающим совершенством, когда между эпизодами бритву не просунешь, ни одного диалога не заменишь, не перемонтируешь, не растреплешь, не раскачаешь. Ничего! Такого причесанного и великолепного опуса не ожидали от братьев-хулиганов даже здесь, в месте, где к совершенству привыкли, как к рутине.
кадры из фильмаКоэны таким образом как будто отметили десятилетие со дня своего первого каннского триумфа, когда их новое, третье по счету, детище «Бартон Финк» удостоилось высшей награды — «Золотой пальмовой ветви». В тот год каннская интрига была особенно напряженной: решения жюри ждали затаив дыхание, и с Коэнами ноздря в ноздрю шел Ларс фон Триер со своей «Европой», нордическим шедевром, суховато-сдержанным и претендующим на особую европейскую утонченность. Когда победили все-таки Коэны, а фон Триеру достались два второстепенных приза, унизительные для его амбиций, он еле сдерживал ярость. Зато братья мирно посасывали пивко в баре, пожимая плечами. Мол, мы фильма этого датчанина не видели, может, он и хорош необычайно, но что с того? Победили-то мы. Мол, что нам Гекуба? Что нам ваш этот вожделенный европейский фестиваль? Это уж точно — где Европа и где Америка… Американцы со своими миллиардными прибылями, разветвленной мифологией, умением из ничего состряпать сюжет и слепить из г…а звезду видали весь остальной мир сами знаете где. Голливуд абсолютно самодостаточен, как бы это ни раздражало европейцев (в особенности почему-то французов). Однако есть подозрение, что для Коэнов громкий европейский успех был небезразличен. Американцы до кончиков ногтей, уроженцы заштатного Миннеаполиса, поклонники бульварной литературы и киноманы, они тем не менее обладают редким для Голливуда качеством — тотальной иронией по отношению к чему бы то ни было. Качество, как ни крути, европейское, признак высокой культуры. Причем упакованное у Коэнов в оболочку жанра, с перестрелками, разборками, трупами, похоронами заживо, щедро пересыпанное жаргоном докеров, мелких мошенников и таксистов. Да еще и с историями, почерпнутыми чаще всего из колонок газетной хроники. Но удивительное дело — когда, скажем, в «Человеке, которого не было», этой трагедии посредственности, чей сюжет укладывается в пару репортерских строк «с места события», звучит не кто-нибудь, а Бетховен, это выглядит абсолютно органичным. Более того, музыка великого европейца, звучащая на задворках «малокультурной» страны, как это ни странно, вдруг обретает новое качество. С каждым пассажем бетховенской сонаты трагизм происходящего как будто углубляется, становится невыносимым и окончательным. И это притом, что средний американец до сих пор уверен, что Бетховен — это кличка собаки из одноименного фильма. В общем, Коэнам удалось невозможное — срастить, переплести, как-то так хитроумно увязать мифологию Нового Света с мифологией Старого, оставшись при этом самими собой, отвязными ребятами, почитывающими Хэммета и Чендлера (а не, скажем, Данте и Гомера). Говорят, братья даже стесняются обнаружить свою образованность, при имени Бергмана пожимая плечами: мол, а это кто такой, всякий раз подчеркивая, что снимают «просто фильмы». Кстати, их дебют, недавно переведенный на «цифру», так и называется — «Просто кровь». Не верьте: за этой кажущейся простотой, за перестрелками и незатейливыми репликами, за фасадом простодушной бандитской саги кроется упорное, маниакальное стремление к совершенству, заметное во всем. Даже в том, как они окрашивают каждую реплику своего персонажа: закадровому переводчику приходится туго, приходится на ходу искать соответствующие русские идиомы. Я уж не говорю о типажах: каждый точен абсолютно во всем — от походки до выражения лица, от реплики до костюма. Любопытно же вот что: такие подробные бытописатели, как Коэны, фильмы которых густо населены обитателями нью-йоркского дна, мошенниками, мафиози, толстыми продюсерами, ревнивыми мужьями, маньяками и просто придурками, если честно, никогда не были реалистами. Скорее, как ни странно, мистиками.
Микроскопический сдвиг — и какой-нибудь правдоподобный до тошноты, как будто списанный с самой жизни персонаж вдруг обретает черты жуткого гротеска, из реалистичного становится сюрреалистичным, из типа на наших глазах превращается в архетип. Просто какое-то гоголевское умение. Толстый голливудский продюсер Липчик родом из Минска, специализирующийся на фильмах категории В, эксцентричный, самодовольный и полуграмотный, как-то раз встречает Бартона Финка… в мундире полковника. Немного, правда, стесняясь: мол, я пока что полковник запаса, впрочем, документов пока нет, поэтому пришлось взять мундир из костюмерной… Отчитав Бартона Финка за «плохой, очень плохой, никуда не годный» сценарий, он величественно, будто полководец, поворачивается к окну — лицезреть воображаемые поля сражений. Добродушный гостиничный сосед, страховой агент и милый толстяк, вечно жалующийся на клиентов («какими злыми могут быть люди!»), оказывается маньяком-убийцей, бережно хранящим отрезанные головы своих жертв. А гениальный писатель, романами которого зачитываются все интеллектуалы Америки, и не только Америки, — алкоголиком и самозванцем, третирующим свою секретаршу, которая мало того что спит с ним, но еще и пишет за него романы! Несчастный Бартон Финк, преуспевающий нью-йоркский драматург, подвизавшийся написать «борцовский» сценарий категории В для Голливуда, начинает терять рассудок. Мало-помалу заурядная командировка в Лос-Анджелес превращается для несчастного нью-йоркского инфантила, еврейского интеллигента-левака в очечках, в подобие нисхождения в ад. Тем более что коварные Коэны приберегли метафору преисподней к самому финалу, когда сосед-маньяк, поджегший гостиницу, шествует сквозь языки пламени, словно Вельзевул. Между тем «Бартона Финка» Коэны сняли в промежутке между съемками «Перевала Миллера»: где-то посередине работы у них случился кризис, и братья решили приостановиться. И, как это часто бывает, родился «случайный» шедевр, увенчанный, как я уже говорила, высшей наградой Каннского фестиваля. Вполне, кстати говоря, заслуженно — напрасно бесился Ларс фон Триер, назвавший «Бартона Финка» средней картиной.
кадры из фильмаНерасторопные же соотечественники, оскаровские киноакадемики, опомнились гораздо позже, аж через 5 лет. «Бартон Финк» уже успел войти в анналы, стать классикой, когда в Голливуде решили-таки дать братьям их первого и пока единственного «Оскара». За «Фарго», меланхоличный триллер о том, как смешная, ограниченная, посредственная, к тому же сильно беременная полисвумен Марджи в одиночку разоблачает банду, раскручивая навороченный клубок преступлений с женской дотошностью и невозмутимой последовательностью. Удивительно, что им все-таки вручили «Оскара»: чтобы разглядеть за этой дидактически прозрачной историей борьбы «добра со злом», заурядной, как серенький пейзаж за окном, мифологическую глубину, да еще и приправленную тотальной иронией, нужна голова покрепче, чем у оскаровских киноакадемиков. Да что там академики! Многие отечественные интеллектуалы принимают «Фарго» за обыкновенную полицейскую историю, провинциальный триллер о хитроумной тетке-полицейском и двух дураках-головорезах. Но ларчик не так просто открывается. За невозмутимой манерой изложения событий: некто Джерри Ландегар, запутавшийся в долгах, решается подговорить двух головорезов выкрасть его жену, чтобы потом потребовать от тестя выкуп, — кроется извечная авторская подначка. Прелесть в том, что Марджи, героиня и защитница американского мифа о справедливости и правопорядке, настолько заурядна и обыкновенна, что просто диву даешься. То же самое и ее оппоненты, преступники, — никакой инфернальности, ничего. Какая-то тихая война посредственностей, да еще и снятая в эдакой псевдодокументальной манере — хотите верьте, хотите нет. Никаких тебе страстей-мордастей, выразительных крупных планов и умопомрачительных реплик вроде «я олицетворяю здесь закон». Хотя, если уж на то пошло, картина в самом деле страшная — труп на трупе. Погибают и жена Джерри, и ее отец, и пара случайных свидетелей, и полицейский, и сами головорезы. Не слишком весело, если вдуматься. Но при этом необыкновенно смешно. Если в «Бартоне Финке» Коэны стебались над голливудской системой кинопроизводства («ну в общем один борец должен быть плохим, бывшим, например, каторжником, а другой — хорошим, он может, к примеру, пестовать какого-нибудь недоразвитого ребенка»), то здесь они стебаются разом надо всем: над полицейскими фильмами, над фигурой «положительного» героя, над мифами о добре и зле, да и вообще над американским мифом в целом. Подобно Дэвиду Линчу, у которого внешность всегда обманчива, а за фасадом благополучия всегда прячутся демоны подсознания, Коэны шутя и играючи подвергли сомнению фундаментальные американские ценности.
Хотя, судя по всему, именно они должны бы их олицетворять. Американцы, американистее которых трудно сыскать, да еще и родившиеся в глубинке, поклонники жанра и отечественной мифологии, «акселераты» (как назвал их «Тайм»), интеллектуалы Нового Света, они по идее должны были пойти по пути Спилберга. Ан нет — червь сомнения закрался уже и в эту среду, жанр подточен иронией, американистость — европейской рефлексией, а издевательство над национальными святынями иногда граничит с «кощунством».
Именно поэтому, между прочим, их любят в Европе, и поэтому, кстати, их можно причислить к режиссерам будущего. Ибо никто больше не в состоянии так ясно и умело рассказать историю, интересную и подросткам, и усталым интеллектуалам, и, с другой стороны, никто не может так насытить свой рассказ. Недаром они когда-то провозгласили, что им дела нет до авангардного и экспериментального кино, что они работают в рамках жанра.
В общем, отмежевались от умников, в одну секунду разрешив вечное противоречие между заумным «авторским» и дешевым «коммерческим» искусством. Что правда, то правда — на Коэнах эта надоевшая дискуссия наконец закончилась.