КАННец

Диляра Тасбулатова
Меню удовольствий №7-8

Недавно закончившийся 56-й Каннский фестиваль разочаровал многочисленных поклонников кино. Кинокритики пошли еще дальше, предрекая самому роскошному и респектабельному действу в мире скорый конец

Канну предрекают скорую гибель

Впрочем, что с них возьмешь, с кинокритиков? С этих истериков, которые, едва завидев непотушенный окурок, тут же начинают вопить о пожаре? Все-то им не так, все не по нутру, вечно они недовольны, полагая, что скорбная мина — самое что ни на есть приличное выражение лица (для интеллектуала на службе). Особенно когда речь заходит о кино. Причем, заметьте, о фестивальном, о каннской, традиционно сильной программе, не говоря уже о берлинской или венецианской, куда тоже приезжают не из Урюпинска. При том, что отечественным халтурщикам они охотно прощают промахи и недоделки; а уж если какой-нибудь наш режиссер снимет что-то мало-мальски удобоваримое, облизывают его с ног до головы, восхищаясь элементарными навыками, счастливо приобретенными новоиспеченным гением прямо в процессе съемок. «Надо же! — восхищаются все вокруг, — он и монтировать умеет, и звук у него синхронный!» (А какой должен быть — несинхронный, что ли?) Зато когда речь заходит о мировом кинопроцессе, лица их суровеют, и приговор звучит однозначно — кинематограф умер, почил в бозе, мертвеца не воскресить, не надейтесь; лучше разойдемся по домам, чтобы скорбеть в одиночку.
То же самое произошло и на последнем Каннском фестивале. После финальной раздачи слонов многие разразились гневными филиппиками в адрес Патриса Шеро, председателя жюри Канна-2003, заодно пожурив Жиля Жакоба, директора фестиваля. Зачем, мол, эта старая лиса Жакоб, многоопытный интриган, на сей раз пригласил такого легкомысленного и странного человека, как Шеро? Что он этим хотел доказать? Безобразие! Самые радикальные наши борзописцы даже предрекли скорую гибель Канну: что, мол, если так и дальше пойдет, то никто не поручится за статус фестиваля.

Догвиль

Ларса фон Триера оставили с носом

Все это смешно, конечно, и в какой-то степени наивно. Но, если отбросить иронию и посмотреть правде в глаза, доля истины здесь все же есть. Патрис Шеро, мощный театральный режиссер, в кино блеснувший несколькими интересными работами (среди которых и «Королева Марго», и скандальный «Интим» и «Его брат», получивший Серебряного медведя на последнем Берлинале), все же, как это ни странно прозвучит, человек не из кинематографических кругов. Парижский киноистеблишмент его ненавидит, и Шеро, надо отдать ему справедливость, отвечает ему взаимностью, без обиняков заявляя, что мало интересуется достижениями коллег. Более того, перед самым началом 56-го Каннского фестиваля Шеро, ничтоже сумняшеся, громогласно объявил, что ни один французский фильм не получит ничего. Самое интересное, что свою угрозу он выполнил, и все семь французских фильмов, участвовавших в конкурсе, пролетели, как фанера над Парижем. Другой вопрос, что ни один из них не был шедевром — что правда, то правда. Но все же странно, что Шеро не заметил, скажем, великую Шарлотту Рэмплинг, грандиозно сыгравшую в Озоновском «Бассейне», что обошел призом юную Людивин Санье, отметившуюся сразу в двух конкурсных фильмах. Зато некая Мари-Жозе Кроз, ничем не выдающаяся посредственность из Канады, уехала сияющей — теперь она «лучшая актриса» Канна-2003.
Ну хорошо, предположим, французов Шеро не любит, патриотом себя не считает и к отечественной продукции относится с подозрением. Его право, в конце концов. Однако остается загадкой, почему впала в немилость сама Николь Кидман, божественная Николь, актриса номер один в мире, чей звездный статус никем не оспаривается, чей талант, ум и красота могут украсить любой опус, даже посредственный. Тем более что в Канн актриса приехала не с какой-нибудь там «Именинницей» или с «Мулен-Ружем», не самыми удачными своими достижениями, а с самим Ларсом фон Триером под ручку, с картиной «Догвилль», главной сенсацией фестиваля. Но ни Кидман, ни Триер из рук Шеро не получили даже мало-мальского приза. Впрочем, что такое второстепенная награда для вселенских амбиций фон Триера и всесветной славы Кидман? Таких монстров мелкими подачками лучше не дразнить…
Можно себе представить, как недоумевает Ларс фон Триер — наверное, самый многообещающий режиссер в мире, неутомимый экспериментатор, меняющий свою манеру от фильма к фильму, никогда не останавливающийся на достигнутом, что не так-то просто. Даже великие иногда буксовали, занимаясь самоцитированием, самодовольно почивая на лаврах. Режиссура вообще профессия трудная (на третьем, кажется, месте после летчика-истребителя и шахтера) — после сорока неизбежно наступает кризис идей. И хоть ты тресни. Приближающийся к пятидесятилетнему рубежу фон Триер не только не повторяется, но, на свой страх и риск, все время осваивает новые территории. Прямо как студент киношколы, а не маститый и увенчанный — в том числе и каннской «Золотой Пальмовой Ветвью» за «Танцующую в темноте».

xxx

«Слон» всех затоптал

Шеро, впрочем, не первый, кто устраивает из раздачи призов профанацию. Правда, профанация профанации рознь. Есть манера и манера, как говорят французы.
Поскольку Канн традиционно поддерживает экспериментальное кино, авангард, смелость и поиск, в 1999 году из-за каннского духа новизны пострадал другой великий режиссер — Педро Альмодовар. Почти уверенный в своей победе, он преспокойно сидел в зале, равнодушно наблюдая за церемонией закрытия и готовясь в нужный момент подняться на сцену с приличествующей случаю речью. И что же? Содержимое заветного конверта прозвучало как гром среди ясного неба: победили никому не известные братья Дарденны, робкие новички в кино, только-только снявшие свой дебют, картину «Розетта». Другое дело, что в конце концов — по прошествии времени, правда, — все оценили радикализм председателя жюри Дэвида Кроненберга, настоявшего на кандидатуре Дарденнов. Ибо всего пару лет спустя братья сняли абсолютный и непререкаемый шедевр — картину «Сын», непривычно глубокую для несколько измельчавшего современного кино.
Шеро же поступил с точностью до наоборот, вручив главную награду «Слону», картине более традиционной, чем новаторский «Догвилль». Хотя и «Слон» Гаса Ван Сента, на мой непросвещенный взгляд, тоже мощная картина, и если уж говорить правду до конца, то мне было интереснее, чем на просмотре «Догвилля», тянущемся бесконечно (почти три часа, с ума сойдешь).
Представляю, как счастлив бедный Ван Сент, уж точно не ожидавший такого триумфа. Стоя на сцене большого Каннского Дворца, он сиял, как начищенный таз, чуть не плакал, сжимая в руках главный приз — так, что костяшки пальцев побелели. Еще бы! Когда-то культовый автор, икона гей-культуры, открывший для очередного потерянного поколения целый букет звезд (среди которых Ривер Феникс, погибший от наркотиков), в последнее время он ошивался где-то на задворках Голливуда. И уж о европейском успехе, тем более такого масштаба, и мечтать не смел. Мальчишки-подростки, сыгравшие в «Слоне» главные роли, чуть с катушек не полетели, пораженные своим триумфом. Даже не улыбались — видимо, со страху. Тем более что это обычные школьники, типажи, а не профессионалы. Чтобы «Слон», повествующий о трагедии в американской школе, когда двое подростков безжалостно расстреляли своих одноклассников, получился более достоверным, Гас Ван Сент пригласил обычных, ничем не примечательных тинейджеров — забавно было наблюдать, как неловко они чувствуют себя в шелковых смокингах.

Смокинг для ментов

Кстати, насчет смокингов. Канн — единственный в мире фестиваль, где вас ни за какие коврижки не пустят на вечерний просмотр без смокинга или вечернего платья. Охрана как-то завернула Никиту Михалкова, пытавшегося пройти во Дворец в обычном пиджаке и кроссовках. Вначале косились на пиджак, рассмотрев же кроссовки, просто рассвирепели. Да и с многострадальной прессой, работающей на фестивале в поте лица, обращаются не лучше, чем московские менты с бомжами. Даже если зал не заполнен, вас ни за что не пустят на свободное местечко, распоряжениям здесь следуют неукоснительно. Для российского гражданина, привыкшего к беспорядку, к тому, что обо всем и со всеми в принципе можно договориться, это просто ад. Возьмем, например, такси. Машешь, машешь ручкой, по нашей российской-то привычке, — не останавливается. А особо сердобольный только крикнет, высунувшись из своего «Мерседеса»: мол, встретимся на стоянке (до которой пилить пешком три остановки). А там еще и очередь часика эдак на два. А ты после ночного просмотра, измотанный вконец.
В общем, господа, Канн для нас — не сахар, выдерживают здесь трудоголики, успевающие и все посмотреть, и по десять статей написать, и интервью с капризными звездами взять, и вообще. Канн, однако, ценит такую преданность кинематографу, и не просто ценит. Ни на одном другом европейском фестивале я что-то не заметила, чтобы чествовали критиков (хотя и строгостей там поменьше). А в Канне вот наградили призом «За профессиональную верность» нашего соотечественника, обозревателя газеты «Коммерсантъ» Андрея Плахова. Другой Плахов, в исполнении Константина Хабенского, тоже поднялся по красной Каннской лестнице, чтобы, по сюжету новой серии «Ментов», встретиться в Большом Дворце с неким криминальным продюсером. Съемки происходили посреди настоящей смокинговой каннской публики, сыгравшей роль фона.

Русские идут

Двумя этими событиями, приятными для национального самолюбия, русское присутствие в Канне не ограничилось. В жюри короткометражек пригласили бывшую «нашу», Ингеборгу Дапкунайте; кроме того, «Поцелуй жизни», картину с ее участием, показали во втором по значению конкурсе — программе «Особый взгляд». Получил свой приз (от кинокритиков) и Александр Сокуров — можно сказать, завсегдатай Канна, чьи фильмы приглашают в основной конкурс уже в четвертый раз. Что, разумеется, приятно — даже Тарковскому, учеником и последователем которого считает себя Сокуров, удавалось попасть в Каннский конкурс всего три раза. Стало быть, Сокуров в чем-то превзошел учителя. С другой стороны, правы и те, кто презирает все эти ярмарки тщеславия, считая, что произведения искусства не должны «соревноваться» — это же не бег в мешках с завязанными глазами. Что с завязанными, это точно — иначе бы великий Бергман получил бы в своей жизни хоть одну «Золотую ветвь». Ничего подобного: всякий раз его обходили другие, имен которых сегодня и не вспомнить.
Да уж, трудно представить себе того, кто отвергает, скажем, «Войну и мир» как роман, недостойный высокой награды. А впрочем, почему трудно? Человеческая глупость всегда была в чести, а талант, извините за трюизм, всегда на подозрении. Вообразите себе Гомера или Данте, или, того хлеще, автора Библии, которые, потея и трясясь, ожидают приговора нобелевского комитетчика. Но что-то мы далеко забрались. Каким бы ни был «Догвилль» продвинутым, а «Слон» традиционным, ни с каким Гомером, Кафкой или Прустом тягаться они не могут. Не могут и с Висконти, Феллини и Бергманом. Так что разрыв между желаемым и действительным, подлинным и мнимым все же не такой драматичный, как многим кажется. Ничего страшного.

Гюльчатай, покажи личико

Что же касается других лауреатов и призеров, то как раз здесь Шеро обнаружил и вкус, и мудрость. Если я не ошибаюсь, турецкая картина впервые получила Гран-при, вторую по значению награду, на столь престижном конкурсе. Вполне справедливо, между прочим, «Отчуждение», повествующее о взаимоотношениях двух братьев, столичного денди и простодушного провинциала, снято на высоком культурном уровне, в то же время живо и остроумно. Не без влияния, между прочим, Тарковского, о чем Нури Билге Сейлан, новоиспеченный каннский лауреат, говорил ничуть не таясь (как правило, от влияний и подражаний изо всех сил отмежевываются). Вообще, тень Тарковского так и витала над Каннским ристалищем: имя русского гения упоминал чуть ли не каждый второй режиссер, западный или восточный, все равно. С неизменным придыханием его поминали и Гас Ван Сент, и Эктор Бабенко, автор некогда культового «Поцелуя женщины-паука», и Нури Сейлан, выросший, как он утверждает, на фильмах русского режиссера.
Третий по значению приз достался совсем юной девушке, красавице-иранке Самире Махмалбаф, двадцатидвухлетней наследнице традиций семейства Махмалбаф, глава которого, Мохсен, — классик мирового кинематографа, слава и честь иранского кино. Благодаря ему и Аббасу Киаростами, молва об иранском кино прокатилась по всей планете: в последнее десятилетие никто не мог перешибить иранцев и китайцев ни на одном европейском фестивале. Не верьте злобным выпадам тех же критиков (особенно почему-то российских), которые полагают, что своей славой иранское кино обязано «политкорректности». Вообще-то довольно смешно читать такие безграмотные пассажи: неужели пишущие ничего не слышали об утонченности и древности персидской культуры? Утонченность и особенно чувство цвета Самира, по-видимому, впитала с детства: из ее фильма «5 часов пополудни» можно запросто составить великолепный альбом высокохудожественных фото. Как-то раз, беседуя с одним сирийским режиссером, моим давним приятелем, я выразила удивление — откуда у арабов и персов такое понимание колорита, ведь ислам запрещал изображение? На что мой приятель заметил, что арабы черпают не из живописи, а из… поэзии. Недаром на протяжении всего фильма Киаростами «И ветер уносит нас» звучат стихи древней персидской поэтессы. У Самиры стихов не читают — наоборот, произносят страстные и немного наивные речи, с политическим, а не поэтическим оттенком. Главная героиня ее поэмы — беженка из Афганистана, только что избавившегося от власти талибов. Девушка мечтает не о чем-нибудь, а о том, чтобы стать президентом Афганистана. Не меньше. Поговаривают, что Самира, с виду такая милая, красивая и совсем юная, со временем даст прикурить собственному папаше — у нее железный характер и настоящая мужская хватка. Качество, необходимое для режиссера. Кроме того — и в этом мы имели возможность убедиться самолично, — она безумно талантлива.

Бриллианты — лучшие друзья девушек

Канн, самый светский из всех крупных фестивалей, всегда славился выставкой умопомрачительных нарядов от кутюр и самым большим скоплением звезд на один квадратный метр, «звездопадом», как острят журналисты. На протяжении двух недель, пока идет фестиваль, в Канне каждый божий день появляется новая компания звезд, голливудских или европейских. Причем голливудские любят устраивать вечеринки и презентации именно здесь, в самом сердце Европы. Шварценеггер, скажем, рекламировал в Канне своего нового «Терминатора», а братья Вачовски, авторы «Матрицы», первой и второй (третья на подходе), не только устроили здесь премьеру своего фильма «Матрица: Перезагрузка», но и закатили грандиозную вечеринку с участием Киану Ривза. И не где-нибудь, а конкретно на вилле Кардена, построенной, говорят, в виде морского ската, с глазами-иллюминаторами вместо окон. Наши телевизионщики с Первого канала пробрались туда и теперь, захлебываясь от восторга, описывают и виллу, и Киану, и дам в бриллиантах от Chopard. О бриллиантах в Канне вообще говорят очень много, споря, собственные ли драгоценности украшают лилейную шейку очередной красотки или все же красотка взяла их напрокат? Недаром Канн называют самой буржуазной на свете ярмаркой тщеславия — вечерами набережная Круазетт так и сверкает обилием драгоценностей, белоснежных плечей и невообразимых платьев, настоящих произведений искусства. Многие из них выставлены в витринах супердорогих магазинов, отпугивая бедных журналисток непомерными ценами.