Не тем дали


У 62го Венецианского кинофестиваля оказался нетрадиционный финал

Поразительно: ни Джордж Клуни, ни наш Алексей Герман (младший), явные фавориты Мостры, так и не добрались до финального «золота». К вящему изумлению очевидцев — журналистов, продюсеров, киноманов и просто зевак, наблюдавших за фестивалем со стороны и живо интересующихся его героями и приоритетами. Коллективный герой картины Клуни, честная журналистика времен маккартизма, и германовский футбол 1914 года, метафизическая проекция России перед лицом века-волкодава, были оттеснены с передовых позиций «нетрадиционной» love story. Что, кстати, привело в ярость гомофобов (с одной стороны) и эстетов (с другой). Эксперты-интеллектуалы, способные судить непредвзято, аттестовали «Горбатую гору» более отстраненно, как компромисс между мейнстримом и арт-хаусом. Как картину, смелую лишь внешне, на самом же деле абсолютно консервативную, прежде всего эстетически. Доля правды в этом есть, хотя я бы не стала отправлять «Горбатую гору» в гетто маргинального кино. Ибо Энгу Ли удалось почти невозможное: поднять свой нетрадиционный сюжет до высот истинной драмы. Вездесущая ирония судьбы состоит в том, что оба любовника — мужественные ковбои из Техаса, где подобные отношения, мягко говоря, не приветствуются. Оба женаты и во всем остальном, кроме пагубной своей страсти, ничем не отличаются от других сограждан. Собственно, картина Энга Ли об этом: о чувстве, которое может настигнуть кого угодно и где угодно, и о трагедии, возникающей тогда, когда это чувство в данной конкретной культуре не закодировано, никоим образом не предполагается. Существует же гипотеза, что печально известная Салтычиха была лесбиянкой, сама того не подозревая. И если бы в культурном обиходе того времени это было как-то обозначено, не страдала бы ни она сама, ни замученные ею дворовые девушки.

Слишком утонченный для Запада

И все же — при всех неоспоримых достоинствах «Горбатой горы» — странно, что жюри никак не отметило «Гарпастум» Алексея Германа. «Доброй ночи и удачи» Клуни хотя бы получил приз за сценарий и мужскую роль (плюс награду от ФИПРЕССИ). Впрочем, этого следовало ожидать: «Гарпастум», изощренный, многослойный и полифоничный, почти не имел шансов. Как сказал один отечественный критик — «слишком утонченный для Запада». И это при том, что в жюри заседали далеко не последние люди, и по части «утонченности» тоже. Помимо трех радикалов от режиссуры, Клер Дени, Амоса Гитая и Эдгара Райца, возглавлял жюри художник Данте Ферретти, знающий толк в красоте изображения. «Гарпастум» же, не говоря о прочих своих достоинствах, отличается головокружительной красотой — такой, что заставляет вспомнить шедевры прошлого, когда оператор на пару с режиссером умели выбить из пленки все ее возможности. Странная история о мальчишках, мечтающих о футболе в 1914 году, история, где ничего не происходит, кроме бесконечных игр в мяч прямо на улице, постепенно вырастает в мифологический образ эпохи. Фатальный выстрел Гаврилы Принципа в Сараево, надвигающаяся катастрофа Первой мировой, предстоящий чудовищный век — все это растворено в необязательных разговорах, встречах, легких любовных терзаниях и, разумеется, мальчишеских мечтах о настоящем футбольном поле. Историческое время — а у Германов, старшего и младшего, оно особенно ощутимо — присутствует подспудно, нигде не обнаруживая себя при помощи грубой иллюстрации. Как шестидесятые не измеряются одним лишь Гагариным, оттепелью и громогласными поэтическими вечерами в Политехническом, так и начало прошлого века не может измеряться исключительно войной, декадентами, всплеском русской поэзии и предчувствием катастрофы. Хотя все это в картине Германа есть — и война, и поэзия, и декаденты, и даже сам Блок, и промелькнувшая на секунду молодая Ахматова. И тем не менее они здесь не главные. Главное же, как ни странно, футбол, благодаря которому герои выживут. Как братья Старостины, прошедшие сталинские лагеря.

Черное и белое

Интересная особенность: фильмы-лидеры нынешней Мостры все как один были черно-белыми (Герман, правда, считает свою картину цветной — монохромной). Зато «Доброй ночи и удачи» Клуни и «Постоянные любовники» Филиппа Гарреля — абсолютно, радикально черно-белые. Безо всякого там монохрома. В начале фестиваля критики писали, что черно-белое кино, заставляющее вспомнить романтический период кинематографа, побивает цветное по всем статьям — и не только по части изысканности, богатства фактур, свойственных черно-белой пленке. По разнообразию идей — в том числе. Недаром один из нецветных фильмов, «Постоянные любовники» Гарреля, выбился в лидеры, получив второй по значению приз Мостры. В самом деле, трудно было бы не заметить экспансии черно-белого романтизма — особенно в гаррелевской интерпретации, отсылающей к событиям 1968го, к временам молодости автора, либертина и левака, принимавшего участие в парижских студенческих волнениях самолично. Такой возврат к корням, к онтологической природе кино, отказ от цветного гиперреализма, о многом свидетельствует. В частности, о возрождении арт-кино, о стремлении погрузиться в магию изображения — известно же, что нецветное изображение дает больший простор фантазии, чем цветное. К слову сказать, в той же черно-белой гамме сняты «Первые на Луне» Алексея Федорченко, награжденного призом за остроумие, изобретательность и оригинальность идеи. Картина, впервые показанная на «Кинотавре», поставила в тупик даже экспертов-документалистов, споривших до хрипоты: использованы здесь настоящие архивы или это стилизация под них. Придуманную Федорченко историю о том, как в тридцатые годы в СССР тайно от всего мирового сообщества готовили первого космонавта, многие приняли за чистую монету: настолько изощренно автор репродуцировал эстетику старой кинохроники. Кстати говоря, до сих пор остаются тайной за семью печатями эпизоды с участием сенатора Маккарти в картине Клуни: одни говорят — постановочный трюк, другие уверены — автор добрался до архивов. Сам он уклончиво улыбается в ответ на расспросы. Если это постановка, то надо отдать должное антропологическому нюху Клуни: таких типажей давно не существует.

Параноидальные параллели

Нынешняя Мостра отличалась не только противостоянием цветного и черно-белого кино, мейнстрима и арт-хауса, Востока и Запада. По ходу фестиваля возникли и другие непредвиденные параллели. Скажем, между картиной легендарного Рустама Хамдамова, прославившегося еще в студенческие годы, и «Drawing Restraint 9» не менее легендарного Мэтью Барни, нью-йоркского художника-авангардиста и режиссера лишь по совместительству. Как острят критики, фильм Мэтью Барни вполне можно было бы назвать «Вокальные параллели», но гна Барни опередил Рустам Хамдамов, присвоивший это название своей несколько параноидальной короткометражке, снимавшейся на «Казахфильме» ровно пять лет. Что касается сюжетов — и Барни, и Хамдамова, — то пересказать их практически невозможно. Оба сняли авангардистские феерии с вокально-музыкальным оттенком: у Барни за кадром поет Бьорк, Хамдамов вызывает на свет божественный призрак оперы в исполнении двух прим советской сцены — казашек Бибигуль Тулегеновой и Розы Джамановой. Действие фильма Барни происходит на японском китобойном судне, где массы китового жира начинают жить собственной жизнью (!) и сам Барни и Бьорк, снявшиеся в фильме, постепенно превращаются в эту же субстанцию. Причем предварительно разрезав друг друга на мелкие части. Действие «Вокальных параллелей» происходит в заброшенных ангарах, юртах, где экс-дивы, облаченные в авангардные платья, напоминающие самые смелые проекты модельера Ямамото, выводят головокружительные фиоритуры, напоминая нам, что все в этом мире бренно и обманчиво, кроме красоты человеческого голоса.
Как ни смешно, именно эта в высшей степени странная картина, напоминающая скорее концептуальную акцию, оправдала намеченную параллель между Востоком и Западом. Ибо китайско-корейская экспансия явно не прозвучала: недаром в финальном призовом раскладе не осталось ни одной восточной картины. То, что Энг Ли по происхождению китаец, не в счет, он слишком давно работает в Америке.

Вредные привычки

На нынешней Мостре были и другие странности — а именно неожиданный успех режиссеров-актеров. Помимо Клуни, с блеском доказавшего, что можно быть красавчиком-артистом и в то же время талантливым режиссером, в качестве постановщика отличился и другой блистательный лицедей американского авторского кино — Джон Туртурро, назвавший свой киномюзикл просто и без затей — «Любовь и сигареты». Помимо всего прочего — блистательной игры звезд вроде Сьюзан Сарандон, Кейт Уинслет и Джеймса Гандольфини — здесь слегка высмеивается повсеместная борьба с курением. И хотя главного героя в конце концов сразит рак легких, это скорее ироническая метафора вредной привычки. Мол, доиграетесь. При том что герои Клуни, честные и бескомпромиссные журналисты, не выпускают изо рта сигарету — и в прямом эфире в том числе. Поскольку в Италии курение запрещено даже в ресторанах, оба фильма прозвучали как-то особенно иронично, на радость заядлым курильщикам.
Однако — несмотря на высокое качество награжденных картин — многие остались явно недовольны. Хотя Мостра, как писали критики, целую неделю томилась в ожидании шедевра, шедевры остались незамеченными. Ни «Гарпастум», ни «Габриэль» Патриса Шеро, которую многие считают самой безупречной картиной фестиваля, жюри никак не отметило. Видимо, опомнившись, в последнюю минуту решили срочно отлить лишнего «Льва» для Изабель Юппер, сыгравшей главную роль в фильме Шеро — роль женщины, страдающей в браке.
А газеты запестрели заголовками типа «Гора родила льва» или «Торжествует любовь» — с явным ироническим подтекстом. Действительно, 62й Венецианский кинофестиваль закончился так же неожиданно, как и начался: томление по шедеврам так и осталось томлением, фрустрацией.