Лучше, конечно, помучиться…


Наступая на брюки и крылья с трудом волоча… — это определение трагического поэта, из книги недавно погибшего Бориса Рыжего — трагического же поэта из Свердловска-Екатеринбурга. Несправедливость и трагедия — составные части жизни.

Все непросто, если смотреть на жизнь с точки зрения философии, пережившей двадцатый век, то лучше на нее вообще не смотреть.

Есть поводы для оптимизма? Возможно, есть, но мы их стараемся не замечать, чтобы не разочаровываться.

Вы ощущаете на себе экономический рост?

И как вам?

На новостной ленте — подтверждения экономического роста, и сообщение о гибели в полиции дочери оппозиционной журналистки.

На ипподроме возобновляются бега. Молодежные акции современного искусства уходят в пустующие фабричные склады. Молодежь особенно остро чувствует разобщенность и реагирует на нее.

Последняя акция, которую видел, показал мне симптоматичной — в четырех углах абсолютно пустой комнаты сидело, скорчившись, по голому человеку — два юноши и две девушки. Сидели именно голые, а не обнаженные — голый человек на голой земле. Время от времени кто-то вставал и бесцельно бродил по комнате, иногда они сталкивались, вполне деревянно друг о друга стукаясь. Во всем этом не было ничего сексуального — было холодно, и голые люди не могли ни согреться, ни помочь друг другу…

Молодые люди у нас отнюдь не индивидуалисты — индивидуалистов у нас мало, по некоторым исследованиям, людей с ярко выраженным индивидуалистическим сознанием не более 1,5 %. Мы такие, какие мы есть.

Коллективисты, с желанием и умением обучаться, двигаться вперед — к неизбежному индивидуализму.

Что же, после всего, что было — похоже это не самое плохое, тем более, что обобщенные образы «электората» существуют только в статистике — в жизни остаются люди со своими надеждами и своим страданием.

Вот, Федор Карлович тоже в свое время много изобрел обобщенных, несуществующих вещей, которые европейское сознание преодолевало весь двадцатый век, сопрягая со злом и добром.

Да, собственно и двадцатый век именно с Федора Карловича и начинается. Он сам хорошо знал, что никаких, изобретенных им «свободных умов» в природе не существует. Но они были ему необходимы для разговора о «первых и последних вещах». Как и «смеющийся пророк». Как вернуться к Федору Карловичу после второй мировой войны было не совсем понятно, но европейское сознание с этим справилось. В самом деле, кто только над этим не мучился, Сартр, в особенности. В результате пришли примерно к тому, что все же зло у него, это еще не апологетика зла, и что оправдать существованием зла отказ от добра нельзя. Я тоже так начинаю думать. И начинаю думать, что как бы мы не выпендривались и чего бы не искали, нужно быть добрым. Не в смысле, что в суп не плевать и не наступать сознательно на ноги, а в смысле, что как-то бережнее надо к людям. Как-то надо постараться, что-ли, к людям бережнее, а то они очень хрупкие.

А экспериментировать лучше хватит уже — всегда есть желающие экспериментировать…

(Фридрих Ницше. Сочинения в двух томах. М, «Мысль», 1995).