Ай да Вайда!..


Трудно представить, что Анджею Вайде, чей облик для многих неотделим от образа юного Мачека из «Пепла и алмаза», бессмысленной жертвы собственных заблуждений и беспощадного хода Истории, стукнуло восемьдесят. Возраст патриарха плохо вяжется с тем, старым, шестидесятническим представлением о Вайде, который был для нас обобщенной метафорой свободы, польской вольницы, окном в Европу, начинающуюся у берегов Вислы. Ведь свобода всегда является в облике юности — и уж никак не в облике увенчанного и седовласого мэтра, получившего от жизни сполна — мировое признание, всевозможные призы и награды, статус классика при жизни… Если чуть перефразировать Гельвеция, можно сказать, что слава, фокусирующая человеческую жизнь в алмазе одного мгновения, может вмиг развеять ее в пепел небытия. Небытия еще при жизни. Как говорится, прославленный и знаменитый человек — человек «вне», монумент самому себе, «человек из мрамора».
Но Вайда-шестидесятник — один из немногих, кто еще тогда, на исходе славных времен, предвидел опошление и грядущую «конвертируемость» высоких идеалов; он именно тот, кто первым произнес роковое «Все на продажу…». Это ли не признак человека живого, человека, никогда не почивающего на лаврах, как иные наши экс-властители дум, для которых ныне настало время юбилеев? От тех, кто когда-то служил нам этическим идеалом, а потом превратил свое инакомыслие в товар, Вайду отличает упорное нежелание навсегда распрощаться со своей несчастной родиной. В самые тяжелые подцензурные времена, когда его картины одна за другой ложились на полку, он ни разу, даже в мыслях, не хотел становиться эмигрантом. В период застоя, смутное — и для Польши, и для России — время стагнации Вайда снимает исторические полотна: закостенелая жизнь за окном не дает ему никаких иных импульсов для творчества. Правда, тогда и речи не могло быть о главном в его жизни проекте — фильме о казненных в Катыни по личному приказу Сталина польских офицерах. Интересно, что он до сих пор — вот уже три года — ищет деньги на эту картину, важную для него еще и потому, что его собственный отец погиб во время этой бойни. Ищет, между прочим, и в России, надеясь на наше покаяние и взаимное примирение.

Россия, русские являются важной составляющей польского самосознания вообще и самосознания Вайды в частности. Воображение художника подсказывает Вайде многогранный образ — и отнюдь не только «имперский». Но и другой, гораздо более глубинный, связанный, скажем, с тем же Достоевским, по «Бесам» которого он поставил спектакль в «Современнике». Или — с Булгаковым, чей роман «Мастер и Маргарита» долго не давал Вайде покоя. На последнем Берлинале, где ему вручали «Золотого медведя» за «честь и достоинство», по просьбе Вайды показали «Пилат и другие», телефильм 1971 года, поставленный им по одной из глав знаменитого русского романа. Стало быть, именно это произведение, и никакое другое, он считает репрезентативным, выражающим суть его многогранного творчества. Довольно экзотический выбор, учитывая обширнейшую фильмографию Вайды, каковую венчают всеми признанные шедевры — от «Пепла и алмаза» до «Летны». И, разумеется, лестный для нас: стало быть, Россия для Вайды не просто скопище бесов, так называемое подсознание Запада, но и страна великой культуры. На этом — быть может, интуитивном — примирении можно было бы поставить точку. Дело за малым — снять совместную картину о Катынской трагедии.