Диагноз доктора Живаго


У русской классики появился
новый «формат» — телевизионный

Обширнейшее пространство русской литературы (как известно, не самой бедной на гениев) теперь освоено, страшно сказать, телевидением. Тем самым ТВ, у которого, казалось, собственные малопонятные законы, где царь и бог — рейтинг, где господин Петросян попеременно с другими назойливыми балагурами правят свой бал. И вот надо же: начиная с непредсказуемого успеха «Идиота» телеканалы то и дело собирают многомиллионную аудиторию, соревнуясь друг с другом, кто кого. Забавно читать эти сводки, звучащие как донесения с полей сражений: каков рейтинг «Мастера и Маргариты», в чем относительная неудача «Дела о мертвых душах» и что нас всех ждет в дальнейшем. «Анна Каренина»? «Герой нашего времени»? «Доктор Живаго»? И то, и другое, и третье. И слава богу, наконец-то: пусть русская классика, старая и новая, вновь обретет своего читателя, ибо книжки, в порядке поступления сериалов, стали вдруг раскупаться. Как говорится, неисповедимы пути…
А интересно все-таки, каким образом догадливость продюсеров совпала с так называемым коллективным подсознательным… С чего это вдруг в наше удивительное время высоких тиражей госпожи Робски и блокбастеров все припали к голубым экранам, побросав свои делишки? «Восстановление духовных ценностей», нравственных ориентиров и все такое прочее? Разумеется, и это тоже. Но — не только, не нужно обольщаться. Хитроумные продюсеры, берясь осваивать замечательную литературу, выбирают не абы что, а романы с четко прописанной мелодраматической, не побоюсь этого слова, структурой. А посему внезапный интерес к Булгакову, Достоевскому, Пастернаку и Толстому (пусть и спровоцированный телезрелищем) вполне объясним: помимо того что это просто-напросто хорошая литература, это еще и литература увлекательная. Считываемая на многих уровнях, где каждый — интеллектуал и простак — найдет свой интерес. Даже на уровне так называемого обыденного сознания: кроме фатального «судеб скрещенья» — выпуклые, выразительные, объемные, а часто и фантасмагорические персонажи. Один другого колоритнее, никакой Насте Каменской не приснится.
В общем, режиссеры наши, от Бортко до Прошкина-старшего, чей «Доктор Живаго» 10 мая стартует на НТВ, нашли себе неплохих драматургов — коммерчески беспроигрышных Булгакова и Пастернака. Как уже говорилось, кроме подтекстов, которые хранят эти великие тексты, сама их фабула, ловко увязывающая в сюжетные узлы толпы персонажей, влечет и бабу Маню, и интеллектуала-литературоведа. Так-то. (И — замечание в скобках. Как ни странно, Россия здесь оказалась впереди планеты всей: если амбициозный Каннский фестиваль открывается «Кодом да Винчи», экранизацией раскрученной коммерческой однодневки, то «Мастер и Маргарита» собрал у экранов телевизоров больше половины россиян. Есть чем гордиться.)

Бесы

Но тут, однако, обнаруживается одна престранная вещь… Которую, возможно, те самые интеллектуалы, каждый вечер увлеченно следящие за судьбоносными перипетиями князя Мышкина, г-на Чичикова или какого-нибудь Ивана Бездомного, и заметили. Дело в том, что все великие русские романы, пересказанные для телевидения, — и «Идиот», и «Мертвые души», и «Мастер и Маргарита», и готовящиеся к постановке «Герой нашего времени» и «Анна Каренина» — довольно-таки страшные романы. Кроме «Доктора Живаго» (к которому мы еще вернемся) — христиански просветленного, романа-надежды, сверкающей через все ужасы чудовищного века-волкодава. За исключением пастернаковской эпопеи все вышеперечисленные книги — и «Мастер» прежде всего — литература ужасов. Условно говоря, конечно… В самом деле, Гоголь в качестве главного героя берет мошенника и прохиндея, несущегося неизвестно куда на птице-тройке (никак в пропасть!); другой главный персонаж, булгаковский, — не кто иной, как сам Сатана; в образе Печорина юный Лермонтов запечатлел первые признаки русского ницшеанства… И так далее, и тому подобное: как известно, сам Толстой ненавидел свою Анну, считая «развратной» женщиной, и наказал-таки самоубийством. Финал — когда Анна видит жизнь в искаженном, ужасном свете — как будто предрекает будущее отречение Толстого, его богоборчество и невыносимые, дьявольские видения. Что касается князя Мышкина, которого принято почему-то считать сошедшим на землю ангелом, то и здесь не все так просто: явление этого милейшего человека на авансцену романа, как вы помните, кончается полным крахом семейства Епанчиных, убийством Настасьи Филипповны и каторгой для Рогожина. Видимо, Достоевский недаром снабжает его княжеским титулом: в русской традиции «князь» не всегда означает высокородного аристократа, но и другого, извините, «князя» — Князя тьмы.

Интересно, что и Гоголь, с его фантасмагорической, сдвинутой оптикой, и Достоевский, христианин до мозга костей, озабоченный опасной близостью бесов, и даже якобы «романтик» Лермонтов, и взыскующий истины Толстой — все они лишь приближались к тому, к чему вплотную подойдет Булгаков.

Упование Мастера

А Булгаков, как известно, уже жил и творил в полном, кромешном аду: гоголевские кривые рожи и бесенята, сто лет назад дразнившие из-за углов, теперь воцарились повсеместно. Главный же — Люцифер — восседал в замке красного кирпича, за зубчатыми стенами. И вот к нему-то несчастный Мастер (то бишь Булгаков) и взывал. Вот этот подтекст — тайное упование Мастера на милосердие Дьявола — как раз-таки упущен Бортко. Слишком уважительное, чуть ли не подобострастное отношение к тексту, как к канону, лишило телеверсию кое-каких само собой напрашивающихся аллюзий. Между Мастером и Воландом не возникает того притяжения, которое прочитывается в книге: оба они — и смертельно уставший от своего всемогущества Воланд, и затравленный Мастер — существуют номинально, отдельно друг от друга. «Справедливый» и респектабельный Воланд, тем более в облике Басилашвили, актера добродушного, позитивного обаяния, ничем не напоминает вездесущего и кошмарного Князя тьмы. Между тем, прояви Бортко большую отвагу, этот — главный — мотив романа мог бы прозвучать в полную силу. Хотя, конечно, работа проделана грандиозная: несмотря на все упущения и недостатки, это первая удавшаяся экранизация «Мастера и Маргариты». А ведь Булгаков не дался даже такому режиссеру, как Вайда.

Дело Павла Лунгина

Зато другой отважный капитан, Павел Лунгин, проделал прямо противоположную операцию, хорошенько отплясавшись на безгласном классике. «Дело о мертвых душах» представляет собой престраннейший коктейль из «всего Гоголя», перетекая из «Ревизора» в «Мертвые души» и обратно — да так, что не уследишь. Казалось бы, противники буквоедства должны быть удовлетворены: от Гоголя здесь остались едва заметные, с трудом опознаваемые рожки да ножки. Любопытно, что когда эти «рожки да ножки», то бишь гоголевские кунштюки и языковые выверты, в чем равных ему не было и нет, начинают звучать с экрана, становится ужас как интересно. Нет ничего более сладостного, нежели наблюдать, как великолепнейший Гармаш изображает городничего — со всеми этими подвываниями и подхрюкиваниями, расцвечивая гоголевский текст. Зато когда Гармаш — по режиссерской воле — отвлекается на наш «собачий язык», осовременивая классика, становится, наоборот, тоскливо. А ведь такие опыты — принадлежащие авторству самого Мейерхольда, переиначившего и перекроившего Гоголя, — уже случались. Приводя, между прочим, в восторг очевидцев. Кстати говоря, и Михаил Афанасьевич Булгаков здесь отметился, «порвав», как он выразился сам, в клочья «Мертвые души» для мхатовской постановки. Однако клочья клочьям рознь: ошибка Лунгина, как мне кажется, состоит в том, что он решил сделать Гоголя еще более фантасмагоричным, чем он есть. Вот тоже задачка: ставить Гоголя подробно и буквально невозможно, ясное дело; но и совсем уж выворачивать наизнанку того, кто сам вывернут, — тоже не метод. Кстати говоря, стародавняя телевизионная «Женитьба» с Подколесиным — Петренко и Кочкаревым — Борисовым, сделанная безо всяких кульбитов, до сих пор смотрится с наслаждением. Ибо автор, режиссер Мельников, сумел проскользнуть в щель между унылым почтением и смелостью интерпретации.

Механика судеб

Интересующиеся историей вопроса знают, что сценарии «Дела о мертвых душах» и «Доктора Живаго» писал один и тот же человек — Юрий Арабов. Постоянный автор Сокурова и единственный в нашей стране кинодраматург, удостоившийся «Золотой пальмовой ветви» — за «Молох». По поводу «Живаго» я уже слышала такую крамолу — мол, интерпретация Арабова интереснее самого романа. Который упрекали — и Ахматова в том числе — в ходульности, неестественности, слишком большой плотности событий и совпадений. Излишней, короче говоря, литературности. В то же время роман называли — и Шаламов в том числе — светоносным, христианским, одухотворенным. Между двумя этими особенностями — перегруженностью пастернаковской прозы и ее «светоносностью» — авторам сериала, Арабову и Прошкину, предстояло пройти как над пропастью. Надо сказать, испытание оба выдержали с честью: на сегодняшний день это, возможно, лучшая интерпретация русской прозы. Хотя претензий, наверно, будет множество: фильм, как замечает сам режиссер, полемичен по отношению к роману. Скажем, Комаровский, злой гений России, чуть ли не бульварный злодей, превращается — во многом благодаря блестящей игре Олега Янковского — в живого, страдающего, любящего человека. Лара (с выбором на эту роль Чулпан Хаматовой тоже многие не согласятся) — по Прошкину по крайней мере — тоже не является олицетворением России, как принято считать; России, отнятой у Поэта злодеем и циником. В сериале действуют не символы, а живые люди, чьи судьбы исковерканы и опрокинуты лихолетьем. И в то же время жизнь их — особенно Живаго — озарена «творчеством и чудотворством», пронесенным, словно знамя непоколебленного Духа, через все ужасы эпохи. Возможно, Олег Меньшиков играет Юрия Живаго слишком интеллектуально, суховато-графично. Однако еще литературоведы упрекали Пастернака в том, что главный герой его романа не наполнен жизнью.
И вот еще что. Исследователи замечают, что «Доктор Живаго» сыграл с Пастернаком парадоксальную штуку: мечтая о романе толстовского типа, он завершает его стихами Юрия Живаго, которые становятся оправданием и подлинным завершением книги. В своем роде «оправданием» сериала тоже становятся стихи, то и дело, в разных жизненных ситуациях, произнесенные Меньшиковым — Живаго: собственно, эта великая поэзия, передоверенная Пастернаком своему лирическому alter ego, оказывается стержнем и смыслом повествования. Над войной и смутой, над всем пережитым, над самое смертью витает божественный дух великой поэзии, «оправдывающей» все наши катастрофы. Недаром Варлам Шаламов, вначале пренебрежительно отозвавшийся о романе Пастернака как о «крахе жанра», пишет ему впоследствии: «Вы — честь времени, Вы — его гордость. Перед будущим наше время будет оправдываться тем, что Вы в нем жили». Сравнивая «Доктора Живаго» с «Войной и миром», Шаламов как будто предвидит судьбу романа — как будущей русской классики. Прошкинский сериал, талантливый и взыскующий истины, тоже, по-видимому, вернет Пастернаку читателя.
Того самого читателя-зрителя, чей «социальный заказ» поневоле осуществился в останкинских коридорах. И, возможно, дело не только в так называемой увлекательности великих русских писателей, но в запасе прочности большой литературы, в широте ее аллюзий. Возможно и другое: пресловутая национальная идея, которую ищут нынче совсем не в тех местах, как раз-таки кроется здесь — в глубинах русской словесности, в «образе мира, в слове явленном».
В творчестве и чудотворстве.


Автор Комментарий
Аноним
Аватар пользователя Аноним.

Какая же вы молодец, Диляра!

Прочитал с удовольствием!

Е.Ж.