Дороти не такая девушка...


Недавно в знакомом книжном наткнулся на книжку из детства.

В моем детстве эта книжка стоила 35 рублей на черном книжном рынке, находившимся тогда на алма-атинской барахолке. Не помню, какие именно деньги я на нее тогда истратил — то ли первую институтскую стипендию, то ли последние подростковые гонорары, которые тогда мне платили в детской газете, но книжку я купил.

Потом у меня ее зачитали — маленькую книжку, пропитанную трупным ядом культуры, в красном кожаном переплете. Главное, что я из нее запомнил, это фраза о том, что человек никогда ничего не забывает — никогда и ничего. Фразу я запомнил буквально, и с тех пор продолжаю в нее верить. Книжка была о детстве. Человек писал о конце 19 века и о том, как неизбежно было его движение в сторону того, чтобы он стал тем, кем стал. Писал в 60-е годы — время, когда родились мои однокурсники.

Мы чувствовали мостик, хотя и весьма умозрительно.

Книжка называлась «Слова», написал ее, как вы понимаете, Жан-Поль Сартр.

Сейчас я ее увидел, увы, не в кожаном переплете, по цене 170 тенге. (Жан-Поль Сартр. «Слова». М, АСТ, 2001) Отдельным изданием у меня этой книжки не было, как я уже сказал, с детства. Когда я читал еще сейчас мне пришло в голову, что мы временами отправляемся в наше советское прошлое так же, как Сартр отправлялся в 19 век.

Для нас даже советские 80-е — это наш 19 век из которого мы не можем и не хотим выбраться, постоянно им что-то проверяя…

Кроме «Слов» я купил еще одну книжечку Сартра — «Интим», содержащую несколько новелл и был вознагражден оглушительно, умопомрачительно банальными историями о сверх банальных ощущениях буржуа, изложенных языком уже окончательно мертвым сегодня. Это настолько мертво, изъедено и пережевано мировой литературой к сегодняшнему дню, что может вызвать даже ощущение свежести.

Живыми эти открытия Сартра остались только в кинематографе — у Бунюэля и Годара. Если же возвращаться в конец нашего 19 века — агонизирующие советские 90-е, то стоит вспомнить Отара Иоселиани с его «Фаворитами луны», в которых тоже есть смертельная опасность буржуазной банальной жизни с ее неизреченной ординарностью.

Но я все же о «Словах» — мне безумно импонирует манера Сартра по-свойски держаться со знаменитыми покойниками. Сартр всегда был человеком личной библиотеки. Мы, в своем 19 веке, большей частью не были людьми личных библиотек, мы были бастардами публичных, но стремились, в принципе, к тому же самому.

Совершенно не представляю себе, что такое экзистенциализм, на самом деле, но вот несколько слов из «Слов», которые, как мне кажется, об этом:

Культура ничего и никого не спасает, да и не оправдывает. Но она — создание человека: он себя проецирует в нее, узнает в ней себя; только в этом критическом зеркале видит он свой облик.

Уже в советском 19 веке Сартр был назывной фигурой, героем Василия Аксенова и Фазиля Искандера, символом западных «леваковов» и поводом для горького недоумения наших шестидесятников, но вот для меня остаются «Слова», даже не «Тошнота», а именно «Слова» в красном отравленном переплете…