Салмакбай и Махамбет

Смагул Садуакасов
Газета «Ортен» («Зарница»), № 5, 1922 год
Перевод Ердена Хасенова

Памфлет

Если изъясняться по-казахски, то дело было в срок намаздыгера, если же выражаться по-русски, то происходило это в пору за час до заката.
Придерживая друг друга под локоток и мерно ступая небрежным, но бережным шагом, Салмакбай и Махамбет продвигались улицами большого города.
Оба в черных тулупах с каракулевым воротом. На головах черные смушковые борики. На ногах скрипучие черные сапоги.
Когда огибали очередной перекресток, у Салмакбая вдруг вырвалось:
— Уф-ф-ф…
— С чего это ты так закручинился? — удивился Махамбет.
— По дому страшно соскучился! — ответил Салмакбай.
— Я тоже…- протянул Махамбет.
На этом слова иссякли. И они побрели не роняя ни звука. Их тоскливые взгляды и без слов могли рассказать о многом…
Родной аул. Просторная степь. Колыхание тюльпанов. Ржание коней. Блеяние овец. Лай собак… Кажется, вся эта картина предстала взору обоих.
Жужжащим круговоротом колеса арбы один за другим сменялись кадры пережитого. И виделось им, как еще ребятишками играли они в асыки, как потом выпасали телят, как подались на ученье к мулле, как поступали на учебу по-русски, как ревели в протесте «Не будем учиться!», как, повзрослев, теперь уже доблестными юношами начали дискутировать политические проблемы… А теперь вот, превратившись в зрелых мужей, доросли до руководящих постов.
При последнем умозаключении друзья как по команде обернулись лицом к лицу.
— Боже мой, подумать только, а ведь сколько воды утекло! — воскликнул Салмакбай.
— Да, много утекло, много, — подтвердил Махамбет.
— А ведь ты в то время был сущий националист! — сказал Салмакбай.
— Верно, в ту пору я был националистом. Молодо — зелено… — этой репликой Махамбет хотел было подвести черту, но, словно соревнуясь между собой «чур меня, чур меня», изнутри поднажало множество невысказанных слов.
Подобно оказавшемуся голым среди толпы, Махамбет почуял подвох. Зардевшись лицом и не в силах смотреть в глаза Салмакбаю, он повел свою ответную речь. Этому разговору суждено было завершиться нескоро.
— В том, что я в тот период был националистом, моей, Салмакбай, никакой вины нет. Кого мы видели перед собой? Кто из русских революционеров бывал среди казахов до переворота? Сверкающие лбы урядников да встопорщенные усы приставов — вот и все, что видел от русских казахский аул. Не то чтобы коммунисты — кадеты не казали носа казахам. Кому же, как не нам, становиться националистами? Когда вся округа кишмя кишит недругами, все мечты и чаяния которых лишь о том, как бы на тебя раз — плюнуть, два — клюнуть, три — сожрать, попробуй-ка не стать националистом!
Махамбет умолк, переводя дыхание. Избавившись от былого странного стеснения, голос его распрямился и речь зазвучала решительней.
— В то время многие наши разговоры вертелись вокруг да около Японии. Когда Казахстан станет как Япония? За сколько лет достигнет ее нынешнего уровня? Когда будет создана промышленность? Где будет университет?.. А также другие подобные темы.
— О том же самом рассуждают и сейчас. В чем здесь национализм? — возразил Салмакбай.
— Еще бы не национализм. Как прикажете величать сопоставление Казахстана и Японии? Если он будет, подобно Японии, основанной на капитализме империей, то и у нас должны завестись капиталисты, баи… Раз будут богачи, они будут против законов Советской власти. А коли против Советской власти, то это так и называется: национализм.
— Нет, Махамбет, — перебил его Салмакбай. — В этом твоем рассуждении множество упущений. Ведь ошибочно думать, что если в казахской степи появятся заводы и фабрики, то вместе с ним народятся и богачи. Если ту же фабрику правительство примется строить своими руками и управлять своей рукой, то какое дело до этого баю? Умножатся фабрики — умножатся и наши трудовые рабочие. Возрастет рабочий класс — дела пойдут в гору. Мы ведь в эти дни ох как страдаем из-за отсутствия рабочего класса.
Эти слова не на шутку рассердили Махамбета.
— Ты сейчас рассуждаешь как самый махровый националист! Когда же ты изживешь свои национальные предрассудки?! Что значит «страдаем»? Кто это страдает? Заботиться, как ты, об одних лишь казахах — ярый национализм! Ведь это прежде — и то по стечению обстоятельств и велению времени — мы все были националистами. А нынче жизнь изменилась. Сейчас — эпоха большевизма. Поэтому нужно держаться подальше от таких речей.
Салмакбай заговорил еще громче прежнего:
— Интересное у тебя представление о большевизме. Быть большевиком — это не значит рычать лютым зверем на свою собственную нацию. Относись к другим нациям с не меньшим почтением, чем к своей собственной, — вот что подразумевает большевизм…
Но Махамбет бесцеремонно прервал Салмакбая:
— Ты, Салмакбай, махровый националист! И я давно хотел об этом тебе сказать. Недаром все русские тебя ненавидят. Говорят: «Салмакбай — националист». Почему? Я вот что тебе посоветую: прекрати национализм! Оба мы из дырявых бедняков. Чего нам ждать от этих казахов? Каждый должен пробиваться самостоятельно.
Салмакбай сказал, словно вырвал:
— Нет, Махамбет! Все, что ты говоришь — глубочайшее заблуждение. Путь, которым я иду, не против большинства. Что может быть превыше желания всеобщего равенства? И если перед нами — рай человечества, то пусть и казахи попадут в этот рай. И немцы тоже… Но я категорически против, когда говорят: «Сначала пойду я, а ты подожди».
Махамбет заговорил полным чинности голосом:
— Лично я — подлинный большевик. По моему убеждению, владыкой мира должен стать пролетариат. Все силы нужно направить на то, чтобы защищать рабочих и выводить их в люди. У казахов рабочего класса нет. Стало быть, казахский народ должен стоять на втором, третьем, а по возможности — на четвертом плане… Для победы революции в мировом масштабе нужно пожертвовать всем, чем только можно. И наступившая эра — неподходящее время, чтобы тратить силы на никчемную возню со всякими мелкими народцами вроде твоих «казахов-мазахов».
— Дорогой мой! Тебя партия большевиков куда и для чего поставила? «Работай на казахов, приноси пользу казахам» — разве не так тебя напутствовали? Чем так говорить, лучше заяви прямиком: «Я враг казахского народа!», — сказал Салмакбай.
Выждав немного, Салмакбай посмотрел в лицо Махамбету. Тот набычился и побагровел.
— Махамбет! — окликнул его Салмакбай.
Махабет не отозвался.
— Махамбет! — повторил Салмакбай. Махамбет обратил к нему косой нелюдимый взгляд.
Дрогнувшим голосом Салмакбай спросил:
— Если бы тебе сказали, что для победы мировой революции требуется отдать в жертву казахский народ, ты бы отдал?
Махамбет помолчал в раздумьи, а потом взял да гаркнул:
— Отдал бы!
— Вот сгинут казахи… Но далеко ли уйдет оставшийся без мяса, масла, шерсти пролетариат? Не разумнее ли поэтому желать здоровья и бессмертья и тем и другим? Вряд ли окажется светлой радость того, кто придет к счастью через трупы себе подобных! — заключил Салмакбай.
Махамбет не дал ответа.
Салмакбай не нарушил молчания.
— Уф-ф-ф! — сказал Салмакбай.
— Уф-ф-ф! — сказал Махамбет.