Долгие короткие встречи

Диляра Тасбулатова
Меню удовольствий #5

Кира Муратова, пожалуй, единственная, кто остался на плаву из режиссеров ее поколения. Как это ни странно, исключительно благодаря своей «маргинальности», более того — автономности. От чего бы то ни было — как от «великих свершений» кино тоталитарной эпохи, так и от разоблачительного перестроечного пафоса. Все эти годы она упорно гнула свою линию, снимая кино про «маленьких», незаметных людей, скромных провинциалов. Со временем выяснилось, что не стареет именно такое искусство и что интересна как раз обыденность, а не, скажем, пафос переустройства мира. Хотя со времени ее первого триумфа — картины «Долгие проводы» — прошло без малого тридцать лет, на последнем «Кинотавре» Муратову не мог затмить никто. Между тем «прозорливое» жюри, раздававшее призы кому попало, даже не упомянуло ее картину. «Второстепенные люди» — манерный и завораживающий авангардистский водевиль. Более того, и фильм, и его автор вызвали злобное раздражение у наших моралистов. Чудно: как будто бы Муратова опять вернулась на круги своя, к началу карьеры, когда официальные лица просто делали вид, что ее нет на свете. Правда, на сей раз она сама не заметила ни возни вокруг своей картины, ни завистливого и недоуменного шепотка по поводу своей персоны.

Кира Георгиевна, знаете ли вы, что мы тут все перессорились из-за вашей картины?
Правда? Ой, как интересно, расскажите!

Есть и поклонники, и яростные противники. И вот противники все время недоумевают и спрашивают поклонников, меня, в частности: «Нет, ты скажи, ну зачем весь фильм в сумке таскают труп?» (Действительно, сюжет «Второстепенных людей», если свести его к простому пересказу, заключается в том, что герои никак не могут избавиться от трупа, спрятанного в огромной сумке.)
И что вы им говорите?

Ну я начинаю выпендриваться и объясняю им, что, мол, дело не в трупе как таковом и что это такой абсурдный образ мира…
Нет, если кто-то чего-то не понимает, то переубедить нельзя, даже не старайтесь.

Можно! Ведь есть люди, которые искренне не понимают. А потом, когда им объяснишь, они могут и призадуматься…
Но это уже не восприятие искусства, это какое-то философствование. Вообще, это все огорчительно — то, что вы мне сообщили. Что, говорите, всем решительно не понравилось?

Да нет, фифти-фифти.
…Огорчительно, потому что я думала, что как раз таки этот мой фильм более демократичный. Мне даже на студии говорят: «Ну вот, наконец вы сняли коммерческий фильм, будем его раскручивать».

Я вчера слушала вас на пресс-конференции и думала: как интересно! Оказывается, можно менять все по ходу съемок (на пресс-конференции Муратова говорила, что ради понравившегося ей актера может изменить первоначальный замысел). Как у Феллини — он говорил, что если даже у него и написан в сценарии маленький, чернявенький и толстенький человечек, а приходит, наоборот, тощий и рыжий, но он ему нравится, то можно ради него поменять всю сцену, даже весь замысел!
У меня это просто до анекдота доходит. Иногда персонажи даже раздваиваются в конце — оттого, что хочется двух актрис снимать в одной и той же роли. Странная вещь — ты втягиваешь актера во все это, а он постепенно начинает менять все вокруг и иногда даже выходит на первый план…

Любопытно — вселенная образов такая огромная, выбрать кого-то определенного очень трудно, по-моему. Почему именно тот, а не этот? Образы же толпятся вокруг нас…
Толпятся? Гм… я бы так не сказала, это не так часто случается, чтобы они «толпились». Собственно, замысел «Второстепенных людей» родился случайно. Когда я придумывала «Три истории», то попросила друзей написать по новеллке, в которой обязательно было бы убийство. Мы чуть ли не сериал задумывали на эту
тему. Так вот, из двух новеллок, написанных Сергеем Четвертковым, с которым мы еще на «Астеническом синдроме» познакомились, и появились «Второстепенные люди».

Вы говорите, что актер способен постепенно изменить все вокруг. А что, у вас тоже фильм разрастается постепенно — уже на съемочной площадке?
Ну да, но сначала все должно быть тщательно прописано на бумаге, оговорено и многократно отрепетировано. Конечно, есть мизансцены импровизационные. Это живой процесс, многое может поменяться даже на озвучении, а уж на монтаже — и говорить нечего! Кино же не есть нечто застывшее, процесс все время продолжается — пока фильм не закончен.

Ну а когда закончен, вы его напрочь забываете?
Да пока его делаешь, он так тебе осточертевает! Должно пройти много времени, пока ты вновь его сможешь смотреть. «Второстепенные люди» мне пока что не осточертели, я с фильмом пока еще связана, не допереживала его. И это мне как раз мешает, потому что я не могу приступить к новой работе. Как будто я его смотрю все время внутренне, лежу, гляжу в потолок, а сама смотрю…

Это что, такой специальный кайф — пересматривать мысленно свои фильмы?
Да нет же, он поневоле в голове крутится — как пластинка надоедливая. Я ее останавливаю насильно — как, знаете, индусы говорят: если ты уже что-то сделал, то не нужно продолжать об этом думать. Ибо это изматывает. Я говорю
себе: думай о другом! О мухе, о 7 Ноября, о чем-нибудь еще. Но о чем это мы? Это же неинтересно, вся эта кухня мозга…

Да нет, это и есть самое интересное.
Вы так полагаете? Ну, может быть.

По крайней мере интереснее, чем марка вашей машины.
Тем более что у меня нет никакой машины (смеется).

Во «Второстепенных людях» слово, логос доведены до своего предела, до абсурда (действительно, герои картины повторяют чуть ли не каждую фразу по пять раз, отчего ее нелепость становится еще очевиднее).
Так у меня во всех фильмах все треплются. Все повторяют реплики, и началось это еще с «Долгих проводов». Как началось, так и не кончается. Не могу от этого избавиться.

А зачем избавляться-то? Это же здорово, прием, точно бьющий в цель.
Потому что мне уже кажется, что хватит, потому что мне хочется снять немой фильм, чтобы не было разговоров вообще. У меня это даже превратилось в своего рода навязчивую идею.

Как вы думаете, почему при всей причудливости вашей судьбы, при всех переменах климата, политического и эстетического, вы все равно всегда снимали и снимаете авангардное кино, в то время как ваши современники безнадежно устарели, надоели и кажутся просто смешными?
Это не мне судить, пусть судят другие. И я не могу так дотошно в себе копаться, как вы этого от меня сейчас требуете. Кто-то действительно устаревает, а кто-то — нет. С другой стороны, модные вещи тоже ведь быстро надоедают. Правда, потом, лет эдак через 10, смотришь: ах, какая прелесть! И так бывает. Ну а надоедает же вообще все. Ибо от повторения становится повседневностью. А для человеческого организма нет ничего скучнее повседневности. Потому-то человек все время пытается что-то такое предпринять — влюбиться в кого-нибудь нового, путешествует. И все такое прочее. Вот и я все время пытаюсь что-то такое предпринять.

Это довольно редкое свойство. Большинство режиссеров после сорока начинают повторяться.
Но режиссер-то ладно. Ему легче, он еще может поменяться, если что. А вот актер… Он-то заключен в свою физическую оболочку. И если уже всем до смерти надоел, то что ему тогда делать? Ведь даже Луи де Фюнес в конце концов всем надоел. Режиссер же может меняться все-таки. А потом, одному так кажется, другому кажется по-другому. Вот мне говорят: мол, вы всю жизнь снимаете один и тот же фильм. А другие считают, что я снимаю разные фильмы. Это же не математика, в конце концов. Вот вы говорите, что кому-то объясняли мой фильм. Но этот кто-то послушает-послушает, а посмотрит во второй раз и опять не поймет. И скажет: нет, ты все-таки не права, плохой фильм.

С одной стороны, мне нравится, что здесь, в России, все такие страстные и из-за фильма могут всерьез переругаться, а с другой — не люблю, когда морализируют. Нет, говорят, здесь нравственности и морали. И кто судьи-то, бог мой!
В моем фильме нет?

Ну и в вашем, в частности…
Ну, может, и нет. Я вообще-то плохой специалист по нравственности. Я согласна, нет там никакой нравственности, это точно.

В каком смысле?
Да в прямом. Что такое хорошо и что такое плохо, там уж точно не объясняется. Это правда.

А можно я вам комплимент сделаю?
Да вы же все время мне делаете комплименты (с оттенком пренебрежения). Только этим и занимаетесь. Просто комплименты бывают искренними, а бывают — нет, вот в чем дело-то.

Но у меня-то искренний.
Я очень рада, если так. Ну, так какой комплимент?

Я видела «Долгие проводы», по-моему, раз шестнадцать, потому что всегда смотрю, КАК это сделано, а не про «что».
Да это же уловка разговорная: мол, искусство это не «что», а «как». На самом деле это не так даже для тех, кто так говорит. Потому что все-таки конкретные вещи, конкретные произведения начинаются со «что», о «чем». Потом, конечно, так называемое содержание отодвигается на второй план, и кажется, что важна только форма. С другой стороны, если сделать со своим «как», то есть в определенной манере, другое содержание, другое «что», то им же это может не понравиться.

Как мне кажется, в советском кино не было одной важной вещи — обращения к Богу. За исключением одной картины — «Андрея Рублева» и еще…
Нет, этого я решительно не понимаю! Таких вот разговоров.

Так вот, это ощущение Бога очень редко появляется, в частности появляется у вас в «Долгих проводах», в финальной сцене…
Не знаю, можно и так называть. Вы опять требуете какой-то категоричности.

Я просто вам рассказываю о своих чувствах.
Нет, вы не о чувствах рассказываете. Вы им название даете. Вы говорите: «присутствие Бога». Но это же не конкретное чувство!

Но мне надо же назвать как-то…
А я так НЕ называю.

Ну а я называю. Скажем, в каких-то местах у Бергмана там или у Тарковского это появляется… Или у вас… И тогда я начинаю плакать.
А в связи с этим вы что-то спросить у меня хотите?

Да нет же, я вам просто рассказываю.
Ну тогда мне это очень удобно: сами спрашиваете и одновременно сами отвечаете. А насчет «плакать» — может, у вас просто слабые слезные железы?

Возможно.
Что же касается Бергмана, то он мне надоел, я его разлюбила. Мне не хватает в нем варварства.

Такого, как, к примеру, у Коэнов?
Вроде того. Конечно, все эти мои рассуждения не умаляют его, понятное дело… А насчет слез — это не критерий, я вам серьезно говорю. Ни в зале, ни на экране. Слезы — это же рефлекс, как у собаки.

Даже когда человека посещает религиозное, умиленное в самом хорошем смысле чувство?
Я думаю (жестко, почти грубо), что слезы вообще не имеют никакой ценности. Ни на экране, ни в жизни. Вот и все. Надо избегать умиленности, расслабленности, сентиментальности.

Но слезы иногда связаны с подлинными переживаниями.
Может быть, может быть. Но от того, что жестко скажешь, еще никому плохо не становилось. Конечно, если слово не несет в себе прямой угрозы, обиды, когда оно не провоцирует темное в человеке. А вообще оно свободно. Оно есть вариации на тему, игры ума. И ничего больше.

Тем не менее вы не любите говорить.
Я не сказала, что не люблю говорить, я сказала, что не люблю давать интервью. А про искусство я действительно не люблю говорить. Мне же нужно как бы делать его, а не говорить о нем. Вот и сейчас сижу с вами и думаю: о чем это я болтаю, мне же нужно напрягать мозги совсем по другому поводу.