Утро патриарха

Диляра Тасбулатова
Меню удовольствий #1102

фото Константин Кижель ФОТО ИТАР-ТАССОтар Иоселиани, совсем недавно пожаловавший в Москву со своей новой картиной, названной подчеркнуто буднично — «Утро понедельника», представляет собой редкостный тип автора. Судите сами: начав еще в далекие шестидесятые, в Грузии, он до сих пор на плаву. Эмигрировав во Францию, не только не потерял лица, не спился и не сошел с ума на чужбине, но взял судьбу за горло, легко и играючи став частью международного киноистеблишмента. И в своем роде призовым рекордсменом: еще никому в мире не удавалось получить на Венецианском кинофестивале Гран-при четыре раза (!) подряд. Кроме всего прочего ему всегда удавалось противостоять и диктату продюсеров, и требованиям рынка, упорно отстаивая свое право на кинематограф глубоко личный, рукотворный, не запятнанный никакими компромиссами, ни коммерческими, ни политическими.
Это нужно еще суметь — так управлять своей судьбой. Тем более что Иоселиани никогда не принадлежал ни к какой клике, движению, направлению. Раздражается, когда его называют «шестидесятником», полагая, что с Панфиловым, Аскольдовым и Параджановым его ничего не роднит, кроме гонений и запретов. Ненавидит, когда охают и ахают по поводу его давнишнего шедевра — картины «Жил певчий дрозд», недоумевая, почему именно она вызывает такое восторженное умиление у российской интеллигенции. Но, пожалуй, главный враг Иоселиани вовсе не российская интеллигенция, а американское кино и французская буржуазия, о которой он высказывается особенно резко, называя обитателей своей второй родины не иначе как «свиньями». Даже странно, что «Утро понедельника» — его последняя картина, снятая во Франции, сделана не без лиризма, а главный герой, Венсан, все-таки отнюдь не «мерзавец». А ведь давным-давно, еще живя в Тбилиси, Иоселиани всегда твердо отвечал на недовольство грузинского начальства, что снимает свои фильмы «о мерзавцах». При этом, заметьте, он никогда не приближается камерой к лицам своих героев, считая, что это разоблачит тайну и что человек непроницаем, непознаваем. Человеческая мерзость, полагает он, и так заметна, на общих планах, благодаря пластике персонажа, в интерпретации Иоселиани — мелкой и суетливой. В большинстве случаев.

Отар Давидович, вы как-то сказали, что человек непроницаем, что понять его невозможно. Как тогда вы конструируете свои истории, как из хаоса непонимания вдруг вырастает та или иная притча?
Все появляется и рождается совершенно случайно. Например, история о Венсане, которому смертельно надоела его жизненная рутина, родилась тоже из случайной встречи. Как-то мой сосед из деревни, где я иногда живу, приехал ночью смертельно усталый, а утром ему опять нужно было ехать на работу. Он был так измучен, что даже машину не мог вести. И обронил: «Боже, как мне все надоело! Может, плюнуть и уехать куда-нибудь?» Вот тогда-то я и задумал своего Венсана, а потом он постепенно стал обрастать подробностями, биографией, жизненными перипетиями и прочим. Ну сами посудите: раз человеку все надоело, значит, неизбежно должна возникнуть тема запретов. Раз человека тошнит от всего, значит, многое ему просто не позволяют делать. А что такое, в свою очередь, запрет? Нечто бессмысленное. В случае с Венсаном — это запрет курить на работе, на химическом заводе, где все вокруг и так страшно отравлено, а вот курить, видите ли, нельзя. И от этого он постепенно начинает сходить с ума и мечтает удрать куда-нибудь. Ну, например, в Венецию.

Почему именно в Венецию?
Потому, что там вода везде, а по ней можно еще куда-нибудь уплыть. И потому, что Венеция — как сон наяву, она же абсолютно нереальна. Ну а поскольку наша жизнь всегда устроена плохо, безнадежно, он, конечно, в конце концов вернется в свою французскую деревню, которая ему до смерти осточертела…

Вы вообще-то реалист? В частности, эта история правдоподобная?
Ну нет, не очень-то, конечно. Вообще-то я думаю, что нужно так хитро все делать, чтобы притча была как бы одета в костюм правды. Чтобы было похоже на правду, но за всем этим на самом деле крылась какая-то мораль, как в притче или басне. Поэтому, когда я свои истории рассказываю, то преувеличиваю, но не сильно все-таки — чтобы, с одной стороны, подчеркнуть, что это все басни, а с другой — придать им вид правды.

кадр из фильма `Утро понедельника`

А если бы ваш герой удрал, например, в Москву, это была бы уже совсем неправда, так, что ли?
Ну конечно, неправда, в Москву удрать не так-то просто. Москва не Венеция все-таки, это целый огромный мир, страшный и прекрасный одновременно, и, если бы мой Венсан вдруг надумал в Москву отправиться, мне пришлось бы поднимать огромные пласты художественной правды. А это гораздо сложнее.

Вас не волнует тот факт, что аудитория арт-кино, и вашего в частности, неуклонно снижается, зато тиражи книг Коэльо растут как на дрожжах, как и прибыли блокбастеров? Ученые вообще считают, что человечество постепенно деградирует и скоро любое микроскопическое усложнение жанра, скажем язык метафоры, будет просто непонятно.
Я так не думаю. Пока на свете будет жив хотя бы один думающий и любопытствующий человек, ему будет с кем общаться — да хоть с самим собой. Ибо человечество накопило такую сумму знаний и богатств духовных — от Платона, Евангелия, Корана и, скажем, «Махабхараты», — зафиксированных при помощи слов, что это никуда не денется. Даже в ХХ веке эти накопления продолжались, что бы там ни говорили приверженцы классической культуры. Один Юнг чего стоит… или Бердяев. И то, что они не продаются в киосках, где можно купить журнальчик или жвачку, не беда. Жизнь этих произведений долгая, и непременно появятся новые поколения, которые будут восхищаться ими. А потом, по сравнению с чем, по-вашему, человечество деградирует? Это еще нужно понять. В средние века по дорогам бродило множество уродов и просто идиотов. И если брать средневековье за отправную точку, то по сравнению с ним количество умных людей увеличивается, а не уменьшается. Так я думаю. Что же касается кинематографа, то тут все просто. Со временем коммерческое и авторское кино разделятся и никто не будет их считать одним и тем же видом искусства. Это как в книгопечатании: при помощи одного и того же алфавита можно набрать порнографический текст, а можно — Библию. Метод один, а результаты разные. Вот и все. Да и в том, что авторские картины сразу не получают миллионных прибылей, тоже нет ничего плохого. Зато они со временем наращивают аудиторию, высокохудожественные произведения и через десять лет будут смотреть, и через двадцать, и в результате их аудитория станет больше, чем аудитория какого-нибудь боевика, который мелькнет, как мотылек, и тут же забудется. Ну кто через десять лет пойдет на Джеймса Бонда?

Беда в том, что у нас в России ситуация несколько перекошена: интеллигенция, провинциальная в частности, не может смотреть авторское кино, у них просто денег нет на билет. Так ведь и отвыкнуть можно от культуры.
Ну это скорее социальная проблема. Вот во Франции для студентов или пенсионеров установлена самая низкая цена на билет. Там об этом думают, это правда. В России же никогда не задумывались о структуре зрительской аудитории. И большие цены, естественно, ставят барьер между интеллигенцией и искусством. Парадоксально, что авторские фильмы не могут увидеть те, кому они адресованы, зато те, кто с них уходит, вполне платежеспособны. Если бы в России было правильное ценообразование на кинобилеты, то и аудитории были бы полны. Но, как вы знаете, кинотеатры здесь гонятся за быстрой и большой прибылью. Я лично ничего не могу с этим поделать.

кадр из фильма `Утро понедельника`

Феллини как-то сетовал, что не родился на заре кинематографа и оттого не смог участвовать в изобретении языка кино. А вы хотели бы быть современником Абеля Ганса или Эйзенштейна, стоять, так сказать, у истоков и придумывать новый язык?
Да Феллини все это просто так говорил; на самом деле, если бы он родился на полвека раньше, мы бы не имели такого феномена, как Феллини. Может, он и изобрел бы что-нибудь вроде панорамы или наезда, крупного плана и так далее, и мы бы, конечно, имели изобретателя, но, заметьте, не мыслителя. Лично я только рад, что мне все в готовом виде досталось, что мои предшественники все уже сделали до меня и я могу пользоваться готовыми блоками, методом. Иначе я остановился бы на самой примитивной стадии языка кино.

Существует такое философское изобретение, что Россия как бы является подсознанием Запада, что, мол, Запад — разум, голова, рацио, а Россия — тело, снедаемое инстинктами. Вы теперь пожили и там, и здесь, у вас опыт гражданина мира. Так вот, похожа на правду такая теория?
Я эту легенду много раз уже слышал, и тут, думаю, двумя-тремя парадоксами не отделаешься, на эту тему нужно серьезно размышлять. В России многое идет от крепостного права, от того, что дворянство совершенно несправедливо получило многие почести и привилегии; от отсутствия элементарной законности, что, кстати, и привело в конце концов к революции в ее дикой, безумной, жестокой форме, в результате чего все опять на круги своя вернулось и привело снова к гнету. В этом нужно серьезно копаться… Корни всего этого еще и в православии, которое князь Владимир выбрал во многом случайно…
В летописях пишут, что выбрал за красоту обряда…
Эти летописи написаны в последнее время, на них полагаться нельзя. Ну, в общем, все это, судьба России и прочее, слишком серьезно, чтобы можно было обсудить в рамках интервью.

Мне казалось, что вам, человеку, в свое время покинувшему эту страну, со стороны как раз виднее.
Да я уехал-то ведь даже не по принципиальным каким-то соображениям. Просто мне после «Пасторали» в Госкино прямо сказали, что снимать больше не дадут. А работать-то надо. А так на самом-то деле везде одно и то же, какая, в сущности, разница?

Вы как-то говорили, что «Фавориты луны» (картина, снятая во Франции) задумывались еще в Грузии. Забавно, разве можно перенести «грузинский» сюжет со всей его спецификой на парижские улицы?
Как видите, можно, люди-то везде одинаковы. Просто в тогдашней Грузии мне этого снять никогда бы не дали. Более того, «И стал свет», картина об африканском племени, тоже о нас, о том, как мы все рушим, грабим, уничтожаем и как постепенно исчезает тонкий, слабый слой культуры. И если у нас этот слой был уничтожен революцией, то у них, у африканского племени, которое я снимал, — нашествием так называемой цивилизации, которая ничего, кроме горя и катастроф, им не принесет. Просто, видимо, в разных уголках Земли происходят одни и те же процессы и экстраполяция нашего опыта всех касается.

Когда смотришь ваши фильмы, почти беспрерывно смеешься, а потом, стоит вдуматься, становится грустно…
Но ведь и Бастер Китон, и Чаплин, вроде бы как комики, печальны, если вдуматься. Ясное дело, что все на этом свете кончится тленом — как же не печалиться? А с другой стороны, зачем об этом думать? Лучше уж посмеяться над всей этой нашей суетой. Меня всегда трогали серьезные люди — мне они кажутся ужасно комичными. И чего так напрягаться, если все равно ничего изменить нельзя? Почему мы так любим Булгакова, Ильфа и Петрова, Салтыкова-Щедрина? Потому что в них есть трагичность, смешанная с комичностью. Такой, знаете ли, двойной объем зрения. Это всегда интереснее, чем глубинные разговоры о человеческой трагедии.

И тем не менее финал «Утра понедельника» ну не то что трагичен, а как-то безнадежен. Опять Венсану придется тянуть свою лямку, опять он возвращается на круги своя… Вот скажите, вы же хозяин положения, вы ведь могли все что угодно с ним сделать, отправить, например, в дальнее плавание, осчастливив тем самым и своего героя, и нас заодно, внушив нам надежду?
Все не так просто. В определенном смысле я тоже не властен ни над Венсаном, ни над своим фильмом…

?!
Ну, конечно! Чего вы удивляетесь? Существуют непреложные законы трехчастной формы, как в музыке: рассказ-припев-рассказ. Вначале тема, потом длинное вступление, потом возврат к теме, но уже в другой тональности (к слову сказать, Иоселиани — профессиональный скрипач). В другой — потому что между двумя темами произошли какие-то события. Конечно, я мог бы вернуть его на пепелище, всех его домочадцев разогнать по белу свету, а дом разрушить, но тогда это не было бы соблюдением трехчастной формы. Другая тональность — это именно что небольшое изменение темы, то же самое, но на терцию выше, например.

кадр из фильма `Утро понедельника`