Провокатор

Диляра Тасбулатова
«Итоги» No. 21 (467)

«Я не считаю, что есть слова запрещенные и разрешенные. Обо всем нужно говорить прямо и честно. Лицемерие губительно», — утверждает Ларс фон Триер

Ларс фон Триер (Lars von Trier)Ларс фон Триер, один из самых радикальных, независимых и принципиальных режиссеров «современного кинематографа, представил в Канне свою новую картину — «Мандалей». Это вторая часть трилогии; первая, как все помнят, называлась «Догвилль» и шокировала буквально всех — особенно благонамеренную часть критики, привыкшую к штампам. В «Мандалее» Ларс фон Триер пошел еще дальше, замахнувшись на святое, на краеугольный камень американской демократии — тезис о том, что каждый человек, независимо от цвета кожи и социального статуса, рождается равным и свободным. Как раз наоборот, утверждает Ларс фон Триер: человек обожает рабство и ненавидит свободу; а навязанная ему сверху демократия претит его природе, подчиненной и зависимой. Чтобы яснее донести свою мысль, режиссер решается на отчаянный шаг: рабов, вполне довольных своим положением, в его фильме играют чернокожие актеры, а их освободительницу — белая как снег американка Брайс Даллас Хауард. После премьеры «Мандалея» в Канне нашему корреспонденту удалось поговорить с Ларсом фон Триером, в том числе и о свободе. Встреча состоялась в саду отеля «Дю Кап» — эдаком прообразе райского сада, расположенном в отдалении от фестивального дворца на набережной Круазетт.

Господин фон Триер, задумывая фильм на столь опасную тему, вы не боялись навлечь на себя гнев прогрессивной общественности?
Да, я отчетливо понимал, что прикоснулся к весьма больной теме — неготовности человека к свободе. И чтобы заострить ее, сделать еще более наглядной — то есть провокационной, — показал противостояние черных и белых, рабов и плантаторов. Но это всего лишь метафора. Все мы в той или иной степени рабы — черные или белые, плантаторы или режиссеры, интеллектуалы или рабочие. Рабство — слишком широкая тема, социальная и психологическая, чтобы привязывать ее к какой-то конкретной ситуации.

В вашем фильме рабов, которые сопротивляются своему собственному освобождению, играют чернокожие. Это неполиткорректно.
Это уж точно. Недаром мне было так тяжело на пресс-конференции: то нельзя, это нельзя. Нельзя говорить «негр», нельзя говорить «черный» или даже «цветной». Во всяком случае, американцы буквально помешались на этом. Все же в Дании таких запретных тем нет. И для меня их не было никогда — я не считаю, что есть слова запрещенные и разрешенные. Обо всем нужно говорить прямо и честно. Лицемерие губительно. В той же Америке, где политкорректность стала второй идеологией, на самом деле белое сообщество очень влиятельно. Настолько, что черному трудно пробиться наверх, если он, конечно, не обладает особыми качествами. При том что среди черных — я уверен — столько же талантливых, одаренных людей, сколько и среди белых.

 Astrid Wirth

После того как вышел «Догвилль», многие упрекали вас в том, что вы сняли пасквиль, где высмеиваете страну, в которой никогда не были.
Мой первый фильм был о нацисте, и возмущенные немцы тоже спрашивали меня, как я осмелился снимать кино о том, чему не был свидетелем. На что я отвечал, что я не архивист и не ученый и имею дело с другими категориями. Впрочем, когда со мной затевают подобного рода дискуссии, я чувствую себя очень неуютно… Честно сказать — ощущаю себя полным дураком. Видимо, в какой-то степени так оно и есть.

Вас скорее считают провокатором, даже ярым провокатором. Как вы полагаете, существуют ли границы провокации, границы допустимого?
Только во мне самом, не вовне. Я сам решаю, что можно и чего нельзя. Тем более что и с самим собой я тоже очень жесток. Это довольно тяжело — говорить правду себе самому. Но иногда, разумеется, я действительно провоцирую. Причем сознательно. Но ведь и меня провоцируют тоже.

Кто, если не секрет?
Да вот хоть вы сейчас. Но мы, по крайней мере, действуем на равных. Не то что на пресс-конференции, где ты как будто под обстрелом. Мое дело вообще-то фильмы снимать, а не давать пространные интервью. И не то чтобы я так уж боялся журналистов, просто во время этих посиделок равновесие нарушается — и не в мою пользу.

 Astrid Wirth

Вы столь чувствительны? У вас, говорят, много фобий?
Всего одна — самолеты. Я никогда не сяду в самолет, вот и в Канн приехал на машине, три дня добирался.

Про вас рассказывают невероятные вещи…
Например?

Что вы, скажем, требуете от актеров полного, рабского подчинения на площадке. Что съемочная группа чуть ли не обожествляет вас. Стало быть, актеры тоже не готовы к демократии, подобно рабам в вашем фильме?
Мы потратили на съемки всего семь недель, работали как проклятые, в состоянии чудовищного стресса. Согласитесь, в такой обстановке не до «демократии». В сложной ситуации я действительно предпочитаю быть диктатором.

Лиз Миллер, ваш агент, сказала, однако, что вы ужасно милый, smart.
Не всегда и не со всеми.

А с женой?
Милый, милый, можете не сомневаться (смеется). Хотя внутри меня, несомненно, живут демоны, которые время от времени прорываются, что, конечно, отражается на моей семье, жене и детях, которых я на самом деле обожаю. Вообще-то трудно, наверное, жить с таким человеком, вечно одержимым той или иной идеей, это я и сам понимаю. В нас действительно есть что-то от маньяков. Вообще художник, как это ни печально, не всегда может быть адекватным. Видимо, поэтому время от времени я чувствую приливы отчаяния. И если кто-то думает, что я счастлив и успешен, то глубоко заблуждается. На самом деле садовник, который взлелеял все это великолепие вокруг, гораздо счастливее меня.

Но другие демоны — самовыражения — гонят вас вперед и вперед?
Да, к сожалению. Если я перестану снимать, то, видимо, окончательно свихнусь (смеется). А мне бы этого не хотелось. На самом деле тяжело, когда на тебя смотрят как на бога, который должен все за всех решать и все на свете понимать. Но я же не бог и не могу все предвидеть заранее. Хотя я пытаюсь делать все, что в моих силах. И в конце концов закончу свою трилогию, где продемонстрирую человеческое несовершенство во всех его ипостасях. Чего бы мне это ни стоило. Придется — а что делать? — вступить в конфронтацию со многими, с очень многими.

Получается, вы тоже — раб, раб идеи, прикованный цепями к своему режиссерскому креслу?
В том-то и дело.

Но это, так сказать, добровольное рабство, к которому вы сами себя приговорили. Что бы вы сказали насчет давления извне?
На меня все время посягают те или иные люди, которые, вечно всего опасаясь, то и дело предупреждали меня: мол, так нельзя, надо бы помягче, у тебя будут проблемы. И все такое прочее.

Говорят, ни один чернокожий американский актер не согласился сниматься у вас?
Ни один. Прочтя сценарий, каждый из них говорил примерно одно и то же: интересно, любопытно, хотелось бы попробовать, но лучше без меня.

Хотелось бы узнать, о чем будет завершающая часть вашей трилогии?
Этого я вам не скажу уж точно. Наберитесь терпения.

 Astrid Wirth