Эмигрант


Михаэль ХанекеНаверное, главный эпитет, при помощи которого можно определить творчество австрийца Михаэля Ханеке, — «антибуржуазный». Вот уже который год он смущает смокинговую каннскую публику своими шокирующими драмами, начиная с «Забавных игр» — непереносимого зрелища, с которого сбегали даже закаленные кинокритики. Почти такой же шоковый эффект произвела его «Пианистка», поставленная по роману Эльфриды Елинек, соотечественницы Ханеке. И Елинек, и Ханеке у себя на родине своего рода аутсайдеры, чье творчество вызывает устойчивую ненависть у местных обывателей и особенно у австрийского истеблишмента. Еще бы: оба не устают напоминать своим соотечественникам, прямо или косвенно, что именно Австрия была родиной Гитлера и фашизма как вероучения, оба клеймят самодовольство и тупость правящего класса и никогда не идут на компромиссы. Впрочем, судьба Елинек сложилась более благополучно: после того как она получила Нобелевскую премию, ее оппоненты попритихли. Зато Михаэлю Ханеке пришлось эмигрировать во Францию, где, как он утверждает, «гораздо легче дышится». Видимо, так оно и есть: в Париже австрийский режиссер нашел единомышленников-интеллектуалов, которые понимают его и принимают. При том, что от Ханеке можно ожидать чего угодно: в «Пианистке» он расправился с носителями австрийской «духовности», исполнителями классической музыки, а в своей новой картине «Скрытое» Ханеке впрямую нападает уже на французов, напоминая им некоторые позорные страницы их истории, в частности события 1961 года, в результате которых погибло много алжирцев. Отголоски этих событий отзовутся на судьбе мирной французской семьи. Главный герой, интеллигентный человек, литературовед, в свое время из ревности оговорил взятого на воспитание мальчика-алжирца, родители которого погибли во время алжирской резни. И вот теперь покой его семьи нарушает некто невидимый, снимающий на пленку подробности ее бытования. Снимает и ежедневно присылает кассеты, травмируя несчастных. Интересный метод: трудно различить, когда мы видим съемку, произведенную злоумышленником, а когда — собственно фильм, снятый Ханеке. И только к середине начинаешь понимать, что это безотказный, более того — символический прием. Режиссура по Ханеке ничем не отличается от вуайеризма, подглядывания, и в конце концов в результате пристального наблюдения способна вскрыть механизм человеческой природы. Возможно, поэтому — несмотря на сопутствующие «Скрытому» скандалы — в Канне картина получила приз за лучшую режиссуру.

Господин Ханеке, на Каннском фестивале многие, особенно представители французской интеллигенции, были смущены вашим фильмом. Кое-кто даже обвинял вас в том, что вы клевещете на страну, которая вас приютила…
Конечно, это больной вопрос, задевающий самую сердцевину европейской цивилизации. По крайней мере, в том виде, в каком она сейчас существует. Я мог бы сказать, что ни французы, ни алжирцы здесь ни при чем, что это картина о вине и ее последствиях, о личной ответственности каждого перед каждым. И хотя все это тоже есть в моем фильме, алжирский вопрос нельзя снять с повестки дня. Мой герой, которого играет Даниэль Отой, этакий забывчивый и благополучный интеллигент, недаром принимает снотворное и ложится спать, чтобы забыть все, что с ним произошло. Так называемый просвещенный мир поступает точно так же — откупается от третьих стран и полагает, что отныне все в порядке, можно не беспокоиться. Лечь спать с чувством выполненного долга.

Тем не менее многим показалось, что это уж слишком — возлагать вину за все злодеяния Франции на шестилетнего мальчика, из-за детской ревности которого его названного брата отправили в интернат…
Если понимать буквально, то, разумеется, это «слишком». Если как метафору — то в самый раз.

Многих интересует также, кто же посылал эти кассеты? Фильм не дает разгадки.
Не важно. Но не сумасшедший, это точно. Пусть каждый, кто посмотрит фильм, включит воображение. Я специально не даю никаких разгадок, ни на чем не настаиваю, чтобы у зрителя возникла возможность собственной интерпретации.

Видео у вас всегда связано с образом насилия. Скажем, в «Видеопленках Бенни» (где подросток подробно записал убийство и агонию подружки с помощью видеокамеры)…
Видите ли, насилие в современном обществе становится все более безличным, не таким романтизированным, каким его хотят представить некоторые авторы, например Тарантино. Таким же, как эффект ТВ или видео, как трансляции в живом эфире казней, убийств, разгона демонстраций и прочего. Это всего лишь констатация свершившегося факта. Другое дело, что эта констатация порой провоцирует насилие. Между ними существует взаимосвязь, я убежден в этом. А тот мальчик, хладнокровно убивший девочку — чтобы посмотреть, как оно будет, — в каком-то смысле отнюдь не злодей. То есть злодей, который этого не осознает. Он не снедаем ни комплексами, ни чувством потерянности или вины, которую нужно на ком-нибудь выместить. Он пуст, абсолютно пуст. Человек вне морали, до морали. Не обремененный «химерой совести».

Свято место пусто не бывает? То есть на это святое место, если оно не занято, всегда придет зло?
Да, это так. К сожалению. И моя задача этот процесс разрастания зла зафиксировать.

Брр… У меня аж мурашки пошли…
(Смеется.) Не бойтесь.

Поскольку я из России, мне немного странно думать, что антропологическая катастрофа, которую вы фиксируете в своих картинах, свершилась, по вашей мысли, именно в Европе. Нам-то всегда казалось, что послевоенная Европа — в каком-то смысле образец гуманизма, добросердечия, сочувствия к малым. И главное — терпимости.
Мне трудно осознать ваш опыт. Возможно, он еще более чудовищный, чем мой собственный. И тем не менее насчет «терпимости» я бы поостерегся. Моя эмиграция, отъезд из Австрии, — блестящее тому подтверждение. Европейцы бывают терпимыми только до определенного уровня. Когда не задеваешь какие-то важные для них, табуированные вещи.

Как это делает ваша соотечественница Эльфрида Елинек?
И она в частности.

Что, по-вашему, означает Нобелевская премия, врученная Елинек? При том, что культура этой страны какое-то время была в забвении?
Хотя, как вы знаете, я внутренне порвал с Австрией, мне, разумеется, приятно, что устремления австрийских художников, и Елинек в том числе, так высоко оценены. Что вектор мировой культуры — каким-то неожиданным образом — вдруг сместился в Австрию. Действительно, одно время об Австрии как будто забыли, хотя это страна разветвленной, богатейшей культуры. Самому мне трудно судить, в какой традиции я работаю. Но вероятно, все же в австрийской, в какой же еще? В частности, меня иногда попрекают в отсутствии юмора — мол, австрийцы всегда сумрачны, и, как австриец, свои «диагнозы» я всегда ставлю без тени улыбки. Да, это так, мне не до смеха.

В жизни вы производите совсем другое впечатление. Пока мы беседовали, вы все время улыбались…
Это чтобы снять напряжение (смеется).

Не обидно, что вам в очередной раз не досталась «Золотая пальмовая ветвь»?
Я отнесся к этому спокойно. Вы же знаете, в таких случаях всегда говорят: мол, фестиваль — это лотерея, игра случайностей и прочее, прочее. Правда, из уст победителя никогда такого не услышишь: скромные триумфаторы просто благодарят, что «оценили их усилия», нескромные хвалят жюри за отменный вкус. И это нормальная человеческая слабость, обычное тщеславие. В этом есть даже что-то трогательное.