Венсан Перез — грустный романтик

Диляра Тасбулатова
Меню удовольствий #01/2003

Венсан Перез, фото Ирина КолединаРомантический красавец Венсан Перез, совсем недавно снявшийся в «Фанфане-тюльпане», римейке культовой картины сорокалетней давности, всегда на боевом посту. Почти в буквальном смысле — все его короли, капитаны, мушкетеры, юные аристократы, любовники элегантных великосветских дам и офицеры владеют оружием не хуже героев Дюма. Сам же Перез, недавно дебютировавший как режиссер (в Москву, на мини-фестиваль французского кино, он привез свой дебют — фильм под странным названием «Шкура ангела»), в жизни абсолютная антитеза своим лихим персонажам. Настоящий европейский интеллигент, утонченный, на редкость воспитанный и доброжелательный, без тени фанаберии. Образованный, размышляющий, начитанный и рефлексирующий. Жена Переза, таинственная мулатка, для Переза, похоже, некий духовный источник, к которому он то и дело припадает. По его собственному признанию, он всегда советуется с Карин, поверяет ей все как лучшему другу. Что и говорить, Венсан Перез и Карин Села — возвышенная пара. Тем более что Карин — не только жена, но еще и сценарист и продюсер его дебюта

Месье Перез, насколько я понимаю, вы наследник великой романтической традиции, идущей, в частности, от Жерара Филипа. Стало быть, по-своему противостоите тому скучному мелкобуржуазному духу, что сейчас снедает Европу, а Францию, извините, в особенности?
Наверное, искусство для того и существует, чтобы придать смысл жизни, расширить границы познания, как бы распахнуть окна и двери, впустить воздух в наше обыденное существование. Да, Франция очень буржуазна — к счастью, меньше, чем Америка, но все же буржуазна, чего уж там… И тем не менее искусство в этой стране имеет особый статус, его и понимают как-то особенно, не так, как везде, и не так, как в России. Я, конечно, счастлив, что именно мне выпало играть те самые романтические роли, о которых вы говорите и которые как бы воплощают старинную французскую традицию. Но, с другой стороны… У вас, возможно, немножко неправильное представление о романтике. Мое же восприятие романтизма очень близко к тому, что я выразил в моем фильме, — для меня это не атрибутика и звон шпаг, а скорее нечто потаенное, как у немецких романтиков, связанное с болью утрат, потерь, с горечью жизни. Ну, скажем, как у Клейста, а не как у Дюма.

Жан Жироду хорошо описал это в своем романе «Зигфрид и Лимузен» — что такое, собственно, быть французом и что такое — немцем.
Конечно, романтизм уходит корнями в немецкую почву. По крайней мере я так воспринимаю… Но, с другой стороны, как понимать. У русских тоже это есть, оттого, наверное, я очень люблю русских писателей, а моя жена просто боготворит их и к тому же лучше знакома с их творчеством.

Ну а о русском кино вы что-нибудь знаете?

Ну… Мои познания в этой области, наверное, стереотипны (смеется несколько смущенно). Я, разумеется, видел фильмы великого Эйзенштейна, знаю творчество Никиты Михалкова и Андрея Кончаловского, Павла Лунгина. Дальше этого мои знания не простираются… Да! И вот еще что: в свое время меня сильно поразила книга Тарковского о кино, что послужило для меня огромным источником вдохновения.

У Лунгина вы даже снимались… И как вам с ним работалось?
Вообще-то, когда я впервые приехал в Россию, то был немного подавлен всем тем, что знал о русской культуре. Чувствовал себя таким маленьким, вылезшим из благополучного буржуазного кокона французской действительности, таким несопоставимым с российским величием и пространством. Нам, европейцам, при первом столкновении с вашей культурой всегда кажется, что мы какие-то очень поверхностные. Ибо Россия все же сильно отличается от тех культур, которые я знаю, — от испанской, швейцарской, немецкой. Потому-то я был ужасно рад, когда мне довелось свести знакомство с Лунгиным. Правда, когда я прибыл на съемки, то целую неделю ходил сам не свой, был какой-то пришибленный — так все было непривычно и странно. Даже то, что на улице, когда нет такси, можно взять и остановить первую попавшуюся машину. Так странно! В общем, чтобы хоть как-то преодолеть депрессию, я поначалу ушел в себя, ходил по Москве, разглядывал достопримечательности и был такой тихий-тихий иностранец… Но потом во мне все же взыграла моя испанская кровь, я сам на себя разозлился и как-то справился с собой, преодолел себя и адаптировался к ситуации. В этом году я второй раз приехал в Москву, и надо сказать, что она с тех пор очень изменилась.

Интересно, совпала ли ваша воображаемая Россия с настоящей?

Я вообще-то не из тех, кто заранее создает себе образ и потом уже не может от него отвлечься. Я никогда не говорю о людях, которых не знаю, и никогда не поддаюсь соблазну стереотипов, штампов.

Интересно, что вы, актер сверхпопулярный, вдруг подались в режиссуру…
Но это не вдруг, не сразу случилось. Я очень много занимался, как бы исподволь готовился к своей новой профессии — писал сценарии, снял короткометражку, которая даже попала на Каннский фестиваль. А «Шкура ангела» зародилась случайно. Как-то, лет 5 назад, Карин рассказала мне одну историю, которая приключилась лично с ней, и я так увлекся ею, что даже снял фильм. И так мне это понравилось — снимать кино, что я решил переменить участь, начать новую жизнь. В моем-то возрасте! (38 лет.) Кроме того, мы все время работаем с моей женой, и это, поверьте, так легко, так приятно. Вот уж подлинно — в ней я нашел родственную душу, мы дополняем и мгновенно понимаем друг друга. Иметь такого соавтора — большое счастье.

Дени Дидро, которого вы, кстати, играли в фильме «Распутник», обронил в своем «Парадоксе об актере», что, мол, мужчина-актер — всегда меньше, чем мужчина, зато женщина-актриса — всегда больше, чем просто женщина. Шарлотте Рэмплинг очень нравится это высказывание…
Да, в этом что-то есть (смеется). Действительно, получается так, что актер, вынужденный отдавать краски своей личности образу, сам тем временем как будто бы выцветает, линяет на глазах. Все отдаст без остатка и остается как выпотрошенная шкурка… Это своего рода алхимия, магия, которую нельзя контролировать до конца. Актер — такова его природа — может как развалить фильм, так и поднять его на недосягаемую высоту. Момент идентификации, который появляется у зрителя, зависит от актера. И если зритель потом идентифицирует этот образ только с этим актером, то это заслуга актера. Значит, такова его энергетика присутствия.

У вас в фильме снимался Гийом Депардье, сын Жерара Депардье. Он такой звездный мальчик?

Имя его отца нисколько не облегчает ему жизнь.
Сочувствуете актерам?
Да, это сложно.
А где сложнее — в театре или в кино?
Сложно и там, и там, но по-разному. В театре каждый раз все по-новому, каждый раз истина воссоздается заново и все время нужно приступать к роли будто впервые, искать новые пути, ибо каждый вечер спектакль живет по-новому. Поэтому театр — это постоянный поиск. В кино все по-другому, там нужно все обсудить заранее, чтобы потом, в момент съемок, посеянные зерна дали свои всходы.

Вы работали со многими прославленными партнершами: Катрин Денев, Изабель Аджани, Софи Марсо. Не могли бы вы об этом рассказать?
Когда на съемках «Индокитая» я первый раз встретился с Денев, это было для меня большим откровением, я ведь тогда был совсем неопытным, и эта встреча тогда казалась судьбоносной. А что касается Изабель Аджани, то это тоже было весьма интересно. Но я не очень люблю распространяться на эту тему, выставлять напоказ свои чувства к ним… Единственное, что я могу сказать, что звездами эти женщины стали не просто так — у них действительно есть особое излучение. И когда работаешь с ними, попадаешь в луч света, и, надо сказать, в этом луче достаточно трудно жить и дышать. И для них это тоже непросто: когда они теряют контроль над ситуацией, свет покидает их, такое тоже бывает. Есть и момент моды, смены поколений и вкусов, и, если Катрин удержалась все эти годы на плаву, стало быть, она действительно олицетворяет собой французскую культуру. Видимо, так оно и есть.