Недобрый самаритянин

Диляра Тасбулатова
«Итоги» No. 08 (402)

«Люди часто боятся признаться себе, что они — часть природы, а природа полна насилия. К тому же насилие есть продолжение любви, ее составная часть», — уверен корейский режиссер Ким Ки Дук Самый радикальный режиссер планеты Ким Ки Дук прославился в 2000 году, когда на Венецианском фестивале во время просмотра его фильма «Остров» одна зрительница лишилась чувств. Просмотр прервали, вызвали «скорую», а Ким мгновенно приобрел славу ниспровергателя и скандалиста, фильмы которого не прочь заполучить любой крупный европейский кинофорум. И, надо сказать, он оправдывает ожидания, поспевая к каждому фестивалю с очередной садомазохистской поэмой. Правда, насилие у Ким Ки Дука особого рода — метафорическое, а не бытовое. На только что закончившемся Берлинском кинофестивале Ким Ки Дук получил «Серебряного медведя» — приз за лучшую режиссуру. Правда, «Самаритянка» — повесть о проститутках-школьницах, отобранная в конкурс нынешнего Берлинале, — не самая сильная картина Кима, и, как злословят журналисты, приз он получил за долготерпение и прошлые заслуги. Но лучше поздно, чем никогда. После просмотра картины наш корреспондент встретился с режиссером.

Господин Ким, какое значение вы вкладывали в название картины? Ведь мы привыкли к словосочетаниям «добрая самаритянка», «добрый самаритянин», и к проституции это не имеет ни малейшего отношения…
На самом деле для иудеев самаритянин был человеком второго сорта, ненастоящим иудеем, и выражение «добрый самаритянин» означает только одно — мол, и такой ничтожный человек может быть добрым. Таким образом, самаритянин, самаритянка — отверженные. Мой фильм и обращен ко всем отверженным, которые для меня так же святы, как, предположим, Богоматерь. Такой вот парадокс. К тому же моя героиня не совсем проститутка, она и сексом-то занимается только чтобы утешить мужчин, словно мать — любимое дитя.

Вы всегда поражаете парадоксальностью взгляда на привычные, казалось бы, вещи. Скажем, любовь у вас неизменно связана с насилием, садизмом, страданиями, как, например, в «Острове» или в фильме «Адрес неизвестен», где сын вырезает у матери ножом кусок кожи.
Люди часто боятся признаться себе, что они — часть природы, а природа полна насилия. К тому же насилие, по моему глубокому убеждению, есть продолжение любви, ее составная часть. Если хотите — насилие и любовь тесно взаимосвязаны.

У вас не было проблем этического характера, когда вы пригласили настоящих школьниц играть проституток?
Да, это было довольно сложно — работать с юными девочками, никогда раньше в кино не снимавшимися и получившими такие экстраординарные роли. С одной стороны, меня успокаивает мысль, что девочки станут более зрелыми, что-то поймут благодаря своим персонажам, а с другой — я всегда переживаю, что актеры в моих фильмах вынуждены испытывать сильнейший шок на съемках.

По-вашему, шок — тоже неотъемлемая часть искусства?
У меня — именно так. Шок — горючее моих фильмов, их движущая сила, только так я могу ощутить правду жизни.

Вам льстит, что вас называют самым радикальным режиссером мира?
Я не стремлюсь к этому намеренно, просто так я ощущаю природу искусства.

Тем не менее в вашем последнем фильме почти нет шокирующих, жутких сцен, таких, чтобы зритель ерзал в кресле или, не дай бог, падал в обморок. Ведь вы почти добились того, чего так и не смог добиться Стивен Кинг…
А чего он хотел добиться?

Чтобы при чтении его романа какой-нибудь читатель умер от разрыва сердца.
А я, видите, наоборот, обманул ожидания зрителей — отказался от сцен жестокости, насилия, издевательств клиентов над девочками. И перевел все в область психологических нюансов.

К сорока годам вы успели снять десять фильмов. Какой опыт благодаря этому вы приобрели и что бы хотели снимать в дальнейшем?
На прошлое я всегда смотрю именно как на прошлое. Без лишних сожалений и сантиментов. Пересматривая свой старый фильм, я обычно думаю: «Да, вот это сделал я». Без восторгов, но и без посыпаний головы пеплом. Сделал и сделал. По поводу будущего у меня тоже нет особых ожиданий, амбициозных планов и восторгов. В голове у меня теснится множество историй, и какая из них в конце концов выкристаллизуется в фильм, пока непонятно. Тем не менее думаю, что вот-вот приступлю к съемкам.