Мне никто не пишет. Полковник


Все-таки, для чего пишутся стихи, не совсем понятно. Для чего пишется проза, объяснить проще — может Голливуд экранизирует, премию можно получить, имени Теннесси Уильямса, или, извините, М. Шолохова.

Даже можно удачно продать Фандорина и вызвать волну коммерчески сориентировавшихся подражателей.

Правда, про поэзию я тоже слышал, что там есть премии. Сейчас одна из самых престижных в русскоязычном секторе — премия имени Андрея Белого ( подробнее можно посмотреть у Славы Курицына). Премия традиционно номинальна — победителю вручается один рубль, все в традициях и все понятно почему…

Приезжал к нам Бахыт Кенжеев, приезжал по грустному поводу — смерти своего родственника, читал стихи в «Доме Кино». Обаяние чтения большое, опять развеял все сомнения в продолжении собственного движения. Куда? Бог весть… По крайней мере он не остался последним эхом русского романса, он продолжает негромко говорить слова и, кажется, для себя только. Сейчас, то, что он делает можно было бы назвать портретом стареющего художник , медленно преходящим в портрет художника в старости…

Меня не то чтобы поразила, а показалась очень личной одна метафора в стихах, которые он читал — я думаю, из книги «Снящаяся под утро» («Клуб Проект ОГИ», М, 2000). Метафора в пересказе звучит так: Зима здесь похожа на цитату из Бродского, которую некому показать.

Впечатление такое, что вся поэзия сегодня — как цитата из Бродского, которую некому показать. И, в, общем, поэту и не очень нужно показывать — нет у него такой особенной потребности, во всяком случае, в момент писания.

Нельзя же, в самом деле, грустные и горькие вещи писать в порыве самолюбования, в предвкушении того, как ты будешь это читать публике — так и не происходит. Поэзия, во всяком случае, такая как у Кенжеева, это способ проговаривания себя с начала, избавление от собственных рассуждений и чувств, — а потом уже все остальное, в том числе тот небольшой круг немногих воспринимателей…

Что же, так все, похоже и есть — искусство для немногих. С Кенжеевым у нас этот круг еще искусственно расширяется за счет интереса к казахской фамилии русского поэта, чувству землячества, тому, что он и страну в какой-то мере представляет … И все вместе это не плохо. Но круг воспринимающих, реально, совсем не большой. Что тоже неплохо…

А что плохо, я уже запутался — все хорошо. Хорошо, что Бахыт Кенжеев приезжал, хорошо, что почитал, хорошо, что похож на заросшего начинающего патриарха, со своей седой бородой, и шевелюрой — все хорошо…

Вот художник Сережа Маслов неудачно совсем пошутил на той неделе — взял и умер от инфаркта 30 апреля 2002 года. Причем, ставили, как всегда инсульт, и так далее, и никто не верил, что могло случиться так. В 50 лет.

И горько и страшно, но не верится. И у художников на похоронах чувство такое было, что он сейчас встанет из гроба и скажет: «Я пошутил!».

И улыбка у него, как будто, ехидная в гробу была, и все казалось, что вот вот он рассмеется …

Сережа придумал-предсказал, что его убьет любовь к Уитни Хьюстон в 2003 году — на год ошибся…

Сережа Маслов писал тексты- тосты и придумал анекдот о семи рукой женщине, которая одной рукой гладит мужу рубашку, другой ласкает любовника, третьей собирает детей в школу, четвертой отгоняет мух, и так далее…

Он придумал казахскую юрту — космический корабль и с этим проектом был в Берлине в марте 2002 года.

Он написал текст о том, как коммерческие художники движутся в современное искусство — контемпорари арт, и назвал его «Мертвые идут». Он написал эротико-космический роман о казахстанских художниках. Он писал картины, синие последнее время…

О Сереже напишут — надеюсь что, много и полно. Сейчас же и горько и страшно, но не верится совершенно. Чувство, что шутка просто затянулась, просто затянулась…