Настоящему индейцу надо только одного…


«Нолевое время» — памяти группы «Ноль» посвящается.

У Алма-Аты всегда как-то больше получалось любить Питер через Москву. Ну, кроме конечно, прямых «соломенных мостов» и теперь уже абсолютно романтического и почти мифического студенческого движения — «Марихуана против героина».

Движения, в сегодняшнем Питере, потерпевшего абсолютное поражение…

Для нас группа «Ноль» началась с клипа «Иду, курю!» Бахыта Килибаева, сделанного в его московской «ммм-студии». Это был больше чем клип, конечно. Была наложенная на питерскую песню атмосфера невозмутимого прохода вдоль по и через, через классическую киношную драку людей в кепках и широких штанах на подтяжках и вдоль по абрикосовой и виноградной с вывесками, на которых написано — «Нан» и «Балык»…

«Иду, курю!» крутили в начале 90-х по всем союзным каналам, аккуратно вырезая из клипа трех бабочек «ммм-студии», песня лидера группы «Ноль» Федора Чистякова звучала по всем радиостанциям.

Картинка, когда мужики на стройке сидят вкруг магнитофона, из которого рвется «Иду, курю…» — для того времени характерна. В такси, по дороге в Домодедово, на психоделическом сейшене, в московской квартире казахских брокеров-диллеров первой волны…

У моего приятеля был киоск звукозаписи на автостанции славного города Иссыка, одно из памятных впечатлений, как я выхожу из автобуса под несущееся на всю автостанцию и весь городок: «Возвращаюсь раз под вечер, накурившись гашиша, жизнь становится прекрасна и безумно хороша!».

Но первое столкновение с этой эстетикой случилось еще раньше, совсем уж в начале 90-х в вагоне московского метро плакат с огромным кабаном, клыки которого обагрены кровью и подписью «К вам идет Гонгофер!». И все, больше никаких ссылок, ни на что. Плакаты эти до сих пор в Москве многие помнят, хотя фильм Бахыта Килибаева «Гонгофер», насыщенный русским рок-н-роллом «нолевой» марки до сих пор, что в Москве, что в Алма-Ате, видело не слишком много людей. Акция на сегодняшнем языке была чисто виртуальной, в смысле чистой и виртуальной одновременно, поскольку была направлена не на раскручивание продукта, а на выплеск эстетики в реальность. За «Гонгофером» угадывался и «Голгофер», и много еще чего.

Фильм я посмотрел в той самой «ммм-студии» позже. Он отнюдь меня не разочаровал, но оказался гораздо смешнее, чем я рассчитывал…

Вообще, те, кто ездил тогда к Бахыту в Москву — это отдельная алматинская легенда. Я то оказался там совершенно случайно, только благодаря тому, что ныне известная казахстанско-российская теле журналистка Таня Дельцова была моей однокурсницей и работала тогда в студии у Бахыта, я ей позвонил и заехал поздравить ее с Днем Рожденья, и, в общем, попал.

Вся поездка прошла под знаком «нолевой» музыки, клипов студии и фильма «Гонгофер». Таня познакомила меня с Бахытом и Nichols*ом (Алексеем Николаевым) — «нолевым» барабанщиком и вокалистом, тоже работавшим тогда на «ммм-студию». Праздник затянулся на вторые и, кажется третьи сутки, Бахыта мы видели мало — он занимался делами и все время приезжал и уезжал с разными людьми, это уже было время после «Ноля», Федор Чистяков был только легендой и пребывал в каком-то питерском астрале — рассказывали историю про то, как он пытался зарезать свою возлюбленную, изображавшую ведьму, попал в психушку, а по выходе оказался в руках каких-то питерских же «иеговистов седьмого дня» (потом был концерт на «Горбушке», где он пел выправленные цензурные варианты старых «нолевых» песен, так что, похоже, что-то такое с «иеговистами» действительно произошло).

Все слушали уже тогда старые песни, про «доктора Айболита», например:


— Доктор едет едет, сквозь снежную равнину,
порошок целебный людям он везет,
человек и кошка порошок тот примут,
и печаль отступит и тоска пройдет…

или «Северное буги», и рассуждали про Аум Сенрике.

Люди менялись, все были потрясающе интересными операторами, или, в крайнем случае, каскадерами, прыгавшими на мотоциклах с парашютами из пролетавших над городом самолетов на съемках каких-то бахытовских клипов.

Бахыта мы видели мало, водки и мяса было много, и в какой-то из этих дней я обнаружил, что мы вдвоем с Nichols*ом на темном балконе скачем на лежащих там покрышках, под «нолевое» же: «Школа жизни, это школа капитанов, там я научился водку пить из стаканов…». Этаж был девятый. В этот момент зашел Бахыт. Не помню точно, но, кажется на Nichols*а, как на своего, он просто наорал.

Для меня же, как для гостя, было выбрано более тонкое наказание. Через какое-то время в квартире появился один из друзей Бахыта — Ефим Островский (ныне один из самых известных российских имиджмейкеров и пиар-мэнов). Подсев ко мне, этот человек стал мне что-то рассказывать, и что-то спрашивать, и почему-то все про рунические письмена, просил у меня советов по рунам и слегка удивлялся моей, мягко говоря, неосведомленности в этом вопросе. В общем, абструкция была полной и выверенной. Бахыт, уезжая, строжайше распорядился не выпускать меня из дома, хотя это уже было излишним — самостоятельно передвигаться после продолжения беседы-распития с Ефимом я уже не мог… Слово руны вызывает у меня до сих пор чувство смутной тревоги…

К Тане, в «ммм-студию» я приезжал потом еще два или три раза, когда попадал

в Москву — для нас продолжалось «нолевое» время.

Тексты Чистякова тогда почему-то сравнивались с обсценными стихами актуального художника и поэта Александра Бренера, сейчас я думаю, что общим в них может быть только использование ненормативной лексики. Слишком разные подходы к «дискурсу». Кроме того, насколько я знаю, Бренер не занимался роком, а роковая поэзия это другой способ думать.

Если пытаться указать на «родственных» группе «Ноль» роковых поэтов, то я не претендуя на особенное открытие назвал бы Майка (Майк Науменко).

«Ноль» был необычен для своего времени и одновременно очень точно его схватывал и отражал, больно на него реагировал. В стране традиционной вино-водочной культуры — половина песен уже о гашише, — новая-старая жизнь шла с пеной, большинство тогда от пены отворачивались, а Чистяков кричал на концертах: «я инвалид нолевой группы». В песне об улице Ленина:


— Что же ты хочешь, от больного сознания?
В детстве в голову вбили гвоздей люди добрые,
в школе мне в уши и в нос клизму поставили,
так получил я полезные, нужные знания…

Говорят, концерты он давал в полу вменяемом состоянии — если судить по тем записям, которые Бахыт Килибаев крутил по «Тану», когда был его президентом, этому можно поверить…

Последний, экстремальный альбом «Ноля» записанный летом 1992 был издан «ммм-студией» в 1994, по эмоциональному накалу это уже работа за гранью нервного срыва и, как говорится, не просто с вкраплениями русского мата, а большей частью на нем и сделанная. Первая песня называлась — «90 градусов ниже ноля».

Далее следует «Мажорище» — мы сейчас уже почти забыли это слово — «мажор», а для Чистякова тогда это было одно из главных новых старых чудищ — обло, стозево и лайя. Названия песен говорили за себя: «Говнорок», «Гони тараканов», «Я проиграл»:


-Крутится рулетка,
Играет джаз,
Я проиграл,
Я п……!

И уж здесь совсем не было эпатажа, только способ высказываться, вернее — выкрикиваться.

У меня нет другого объяснения отчаянью и той злой иронии этих текстов, иронии, так и не перешедшей в цинизм, кроме расхожего, что поэты все чувствуют острее.

Это как нельзя лучше подходит к тому, что пел лидер группы. Я действительно думаю, что Федор Чистяков тогда чувствовал и предчувствовал все, острее остальных.

И в тоже время, остается ощущение детского бунта, наркотической и в прямом и переносном смысле свободы, через которую тогда проходили люди — многие выросли, многие выпали в осадок, а Федя прошел через психушку, «иеговистов» и бог знает через что еще сегодня…

Как ни странно, ни у кого из тех, кого я знаю, и кто по-разному, и по разным причинам, иногда чисто ностальгическим, продолжает любить группу «Ноль», не возникало трагического ощущения от их шумовых композиций — может потому, что действительно настоящему индейцу — завсегда везде ништяк.

Куда бы индейца не увезли:


-Увезут в края далекие -
Будем шишки собирать.
Будем мы с тобой любимая
Наше детство вспоминать.
Наше детство, нашу юность,
Нашу старость разбитную,
Нашу бытность — самобытность,
Где найдешь еще такую?