Вселенная Иоселиани

Диляра Тасбулатова
Меню удовольствий #3

Отар ИоселианиНа последнем Берлинском кинофестивале приз за режиссуру достался нашему бывшему соотечественнику, грузинскому режиссеру Отару Иоселиани, ныне гражданину Франции.

В своей картине «Утро понедельника» он сыграл роль несколько дегенеративного аристократа, жлоба и позера. Похоже, сниматься в собственных фильмах входит у Иоселиани в привычку: в предыдущей картине, «Истина в вине», он сыграл одну из главных ролей. И тоже аристократа, правда, пьяницу, но очень милого.

В прошлом году Отар Иоселиани привез в Москву фильм «Истина в вине», словно вновь вернувшись на круги своя, к тем самым почитателям, что еще в 60-е объявили его «культовым». Тем, да не тем. Вместо шестидесятников, давних поклонников «меланхоличного грузина», на пресс-конференцию пожаловали совсем юные существа, даже не дети тех самых, а, пожалуй, внуки, которые не слишком хорошо знакомы с творчеством Иоселиани. Поэтому и не упоминали «Певчего дрозда», с коим российская интеллигенция упорно ассоциирует его имя, как будто после этой картины режиссер не снял ничего, достойного внимания. Так что скандальная история, приключившаяся как-то в Риге на фестивале «Арсенал», в Москве не повторилась. Тогда, в Риге, Иоселиани вдоволь покуражился, раздраженный запоздалыми восторгами по поводу «Певчего дрозда», вел себя совершенно по-хулигански, закончив свое выступление непристойной частушкой. Впрочем, ему, мизантропу, еще не такое прощали. В Москве же, повторяю, все прошло более или менее благополучно. И правда, не сражаться же ему, классику, режиссеру с мировым именем, с наивными детьми, внимавшими каждому его слову, даже долгому и пространному повествованию о французских нравах касательно винопития: какое вино, какого завода, с каким сыром употреблять, в какое время суток, под какое настроение и в какой компании. Впрочем, он прервался именно тогда, когда встреча уже напоминала съезд дегустаторов, сказав, что ему все это абсолютно безразлично, ибо сам он предпочитает водку, достать которую в Париже почти невозможно, и посему приходится пить кальвадос (присовокупив, что тренироваться в таком сложном искусстве, как пьянство, надо с детства). В «Истине» же, играя старого аристократа-алкаша, он, напротив, пьет вино, запасы которого, к вящему удовольствию его героя, не иссякают в подвалах старого фамильного замка — во всяком случае, на его век хватит. Говорят, он долго искал на эту роль кого-нибудь каллиграфически изящного, кто не испортил бы общего замысла. Но, так никого и не отыскав, решился играть сам. Идеальная роль, совпадение из разряда «судьбоносных»: так же как и его герой, Иоселиани не приемлет этот мир, мир буржуазной пошлости и повсеместного стяжательства; если бы не режиссура, он, вероятно, тоже закрылся бы где-нибудь на чердаке с симпатичным бомжом, выпивая и распевая песни. Ему же приходится не только работать, но и заниматься «дистрибьюторством» своих картин, раздавая налево и направо интервью, мелькая в телевизоре и с тоской наблюдая за «кривой проката». Занятие, на его взгляд, не из лучших — похоже, из Москвы Иоселиани уезжал раздраженный. «Если мои фильмы здесь не нужны, то и черт с ними со всеми», — обронил он с досадой, поняв, что его картина по прокатным показателям не может конкурировать с очередным голливудским блокбастером. Еще бы! «Истина в вине» слишком хороша, слишком совершенна, чтобы на нее валили толпы. Когда Годар идет всего в одном парижском кинотеатре (хотя это совсем другой случай), французский критик вежливо поясняет: мол, и «Джоконда» висит всего в одном музее. Недаром имя Иоселиани считается одним из абсолютных имен в мировой режиссуре, не запятнанным никакими компромиссами, эстетическими в том числе. Невероятно трудно сейсмографически точно фиксировать действительность, создавать аутентичную картину мира, не соблазняясь упрощенной его моделью, не попадая в ловушки собственного мастерства. Каждый раз, словно Демиургу, ему приходится сочинять этот мир внове, ловить за хвост новую оригинальную мысль, на которую, как мясо на скелет, нарастет плоть нового фильма. Поразительно (и это тоже редкость в такой сложной профессии, как режиссура, где неизбежно наступает кризис идей, даже у великих), что ему это удается каждый раз, и каждый раз с новой силой. Растет не только мастерство — ширится Вселенная Иоселиани, а в последних его картинах она достигает такого величия, какое вообще-то не слишком свойственно современному кино.

Старинное умение — шаг за шагом, как средневековый ткач, гобеленовых дел мастер, плести ткань повествования, увязывая десятки персонажей, идей, сюжетных линий в единое пространство, где в конце концов, ближе к финалу, все они встретятся.

Западные критики, вручившие режиссеру в Берлине еще один приз, свой собственный (и, кстати, весьма престижный), были поражены интеллектуальной стратегией Иоселиани, умудрившегося за два часа экранного времени явить срез мироздания. Да еще и в такой «косвенной», иронично-легкой манере. Да еще и с такими героями — сплошь мелкими мерзавцами, лицемерами и дураками. Ничего удивительного. Еще со времен «Листопада» Иоселиани твердо отвечал, что снимает свои фильмы «про мерзавцев» (в ответ на недовольство грузинского начальства «Листопадом»). Другое дело, что старые тбилисские «мерзавцы» кажутся теперь просто ангелами по сравнению с нынешними — парижскими или венецианскими (действие последней картины происходит в Венеции). В отличие от многих, мечтающих «натурализоваться» на Западе, переменить участь, он никогда не обольщался по поводу общества «фундаментальных свобод». И, как это ни парадоксально, именно благодаря этому не только выжил в чужой стране, но и вошел в международную киноэлиту. Из одной только Венеции Иоселиани увозил престижные награды три (!) раза, однажды даже небрежно обронив, что сие занятие стало для него чуть ли не рутинным. Случай для «советского эмигранта» беспрецедентный: как известно, даже Кончаловский, человек убойной энергетики, не прижился в Америке. Сам Иоселиани объясняет этот феномен просто: мол, если у вас есть общие культурные корни с той страной, куда вы направляетесь, вы будете интересны и там. И все едино: «Фаворитов луны» он задумывал еще в СССР, и перенести действие в парижские кварталы не составило труда; а житье-бытье африканского племени («И стал свет») — метафора российской жизни под идеологическим прессингом. Недаром в «Истине» бомж и аристократ, опорожнив десятый по счету стакан, распевают грузинские песни, парижане поют по-грузински, а «мерзавцы» кочуют по всему свету, насаждая свой убогий идеал мелкобуржуазной выгоды. Круг замкнулся. На свете уже почти не осталось мест, где вольготно было бы Гии Агладзе, певчему дрозду; уходят «последние из могикан», носители аристократической культуры, один из которых — Отар Иоселиани, ниспровергатель мифов и Демиург своей Вселенной. Уходящая натура. Недаром он так сетует на унификацию современного мира, где уже почти не осталось ни одного уголка для пасторали и всюду торжествует мелкий хам. Иоселиани не приемлет ни новейших технологий, ни того кино, что поставляет голливудский конвейер, считая, что Искусство, к которому сам он принадлежит, уже есть достояние прошлого.