Ада, или Страсть


Вы помните, кто родился 22 апреля? Почему же вы сразу про Ленина вспоминаете, 22 апреля родился Владимир Владимирович Набоков.

В сегодняшнем книжном магазине роман Владимира Набокова «Ада, или Страсть. Хроника одной семьи» (М, Вагриус, 2001) может легко отбросить в такую бездну переживаний года так 95, когда он у нас появился, что можно опять заболеть этим романом надолго. Мне понадобилось без преувеличения несколько лет, чтобы его пережить.

Да что мне — самый загадочный и, все-таки, уже очевидно гениальный современный русский писатель Саша Соколов ( который, как говорят, по-прежнему учит кататься на лыжах каких-то богатых туристов в Канаде) так вот, Саша Соколов так же очевидно не стал бы тем, кто он есть, без «Ады». Как, очевидно же, не было бы без «Ады» его «Палисандрии».

Любовь продлевает жизнь, поэтому пишущий в 1967 году свой последний большой роман Набоков прожил до 78. Год его смерти отстоит от нас не так далеко — 1977, а роман, им написанный, связывает время начала и конца двадцатого века гораздо сильнее, чем тот же «Доктор Живаго» — роман только об одном времени.

Ада — это Лолита на всю жизнь. Такая же желанная и такая же внезаконная, только не в свои двенадцать лет, а навсегда. Потому что Ада — это сестра…

Все-таки русский мостик из прошлого в будущее только этот роман проложил по-настоящему. Откуда было взяться прошлому, когда распалась связь времен — кто ее мог сохранить, на чем основываясь? Вот и получилось так , что были книги о прошлом, была традиция, была культура — потом, то, что стало советской культурой, выйдя из авангарда и застыв в бетоне советской традиции — бетон оказался недолговечен, и опять ничего. Советский, или антисоветский андеграунд пытается сегодня стать мейнстримом, золотой серединой, но кому он, крайний, в качестве середины нужен? Люди, как всегда, скучают по — понятному — и покатила квази культура советского ретро.

Нельзя же правда, всерьез говорить как о культуре о том ретро замещении, которое происходят сегодня — одни, растянутые на все пространство, «песни о главном» во всех областях искусства. Когда ретро занимает более 30% культурного поля, это уже коллапс, а вы уверены, что сегодня не все 50%?

Набоков в этом смысле, как и во многих других, дает надежду. Потому что его герои отнюдь не отрезаны от нас началом двадцатого века, они продолжают жить и чувствовать в его второй половине, вплоть до семидесятых, сохраняя традиции и привычки начала. Причем продолжают жить отнюдь не в вырождающейся эмигрантской среде, а в том привычном русском мире с его укладом, переживая и перерабатывая текущие навстречу времена. Этот мир не сохранился нигде. Набоков сохранил его усилием личной воли. В его Эстотии, как и в его Терре (отличающейся от Антитерры) сохранилось то, что сохранилось во Франции, Англии, не смотря на все изменения — преемственность. Набоков воссоздал преемственность, которой лишила История Россию, а Россия, в свою очередь, лишила этой преемственности многих других… Мы этой преемственностью не владеем, но, по крайней мере, нам показано как это — не просто могло быть, а как это было, все-таки. Потому что я теперь никогда не смогу сказать, что Эстотии не было. Она прожита, она воссоздана человеком и путь указан…

Это вам не «бессмысленный и беспощадный» Никита Михалков с имперскими сказками о русских мальчиках на колокольнях — это психологически точная модель, и, главное — достойная.

И — новая модель романа, уже повлиявшая, и которая сильно еще повлияет в будущем, на русский культурный контекст.

А вообще это, разумеется, семейная хроника, хроника очень странной семьи. И, разумеется, это книга о чувствах — но об этом просто говорить невозможно. Просто невозможно. Можно опять заболеть на несколько лет.