Львы разбрелись

Диляра Тасбулатова
Итоги №37 (275) 18.09.2001

Пятьдесят восьмой венецианский фестиваль, один из самых статусных и престижных в мире, I завершился сенсацией. Не сбылся ни один прогноз: «Золотой лев», главная награда фестиваля, досталась индийской картине «Свадьба во время муссонов». При всем уважении к усилиям независимых индийских кинематографистов, снимающих арт-кино вопреки тотальной коммерции, процветающей в этой стране, никто, даже самый отъявленный оптимист не предрекал Мире Наир такого оглушительного успеха. Г-жа Наир, очаровательная молодая женщина с изысканными манерами и блестящим английским, вышла на мировую кинематографическую арену еще пять лет назад с картиной «Камасутра», зарекомендовав себя в кругах европейских интеллектуалов как автор с большим потенциалом. Приглашая ее картины в конкурс Каннского и Венеци а некого фестивалей, отборщики тем самым как бы поощряли г-жу Наир, всякий раз подталкивая ее к созданию шедевра. Но, по-видимому, она относится к тому типу авторов, которые всю жизнь немножко недотягивают до вожделенного совершенства: казалось бы, все есть, но чего-то не хватает. Получившая «Золотого льва» «Свадьба», сюжет которой строится на противоречиях между традиционными ценностями и привнесенными «европейскими» пороками (педофилией, к примеру), — как раз такая картина, где вроде бы есть и пенящаяся, бурлящая магма жизни, и миллион социально-философских проблем, и любовь, и разочарование, и пятое, и десятое; нет только одного — новизны и строгости подлинного шедевра.

Вручить такой картине главный приз мог толь ко чудаковатый Нанни Моретти, непредсказуемый в своем детском упрямстве. Организаторы, наверно, уже не раз пожалели, что назначили этого большого ребенка председателем жюри столь серьезного смотра. Своевольный и эгоцентричный, он раздал призы по своему усмотрению: его решения порой были настолько волюнтаристскими, что даже патриотично настроенные итальянцы улюлюкали и свистели, когда, например, на сцену вышла некая Сандра Чеккарелли под ручку с Луиджи Ло Кассио — «лучшие актеры» Венеции-2001, исполнители главных ролей в итальянской картине «Свет моих очей», малоталантливой левацкой нудятине режиссера Джузеппе Пиччиони. Таким образом Моретти, видимо, выполнил свой патриотический долг. Что ж, в конце концов и сам он — совсем недавно и неожиданно — стал каннским триумфатором, обойдя «Пианистку» Михаэля Ханеке и тем самым закрепив статус Даже с радикальным Ким Ки Дуком с его апологией немотивированной жестокости и насилия, сего парадоксализмом и непостижимой восточной невозмутимостью. «Собачья жара» тоже, впрочем, о насилии, только скрытом, потаенном, невидимом простому глазу. На всем протяжении фильма автор ни разу не переходит грань, ни один человек в его картине не погибает, хотя, казалось бы, сам воздух наэлектризован агрессией, исходящей от мирных обывателей маленького австрийского городка. Отвратительных, жирных, смачно жрущих, деловито совокупляющихся, тупых и нетерпимых друг к другу, за которыми бывший документалист Ульрих Зайдль наблюдаете всепоглощающим презрением — в манере Генриха Манна, когда-то с тайной ненавистью описавшего прусскую военщину. Причем «Собачья жара», этот негромкий антифашистский шедевр (как известно, именно Австрия замешана в недавнем международном скандале, когда фашист и антисемит Хайдер победил на выборах с колоссальным перевесом голосов, на что в фильме косвенно намекается), снята в условиях импровизации, с непрофессиональными актерами. При этом автор, разумеется, хорошо подготовился — каждая мини-новелла прописана с поразительным знанием дела. Так что на ум приходит известный парадокс Рене Клера: «Мой фильм готов, осталось его только снять».

Наверное, самый шокирующий и в то же время по-своему человечный эпизод в современном мировом кино также принадлежит авторству Зайдля — я имею в виду стриптиз шестидесятилетней домработницы, исполненный с гротескным артистизмом. «Ты прямо как восточная танцовщица, не хуже», — восторженно комментирует это жуткое зрелище старый обыватель с повадочками бывшего эсэсовца. Зрительный зал реагирует нервным смешком, как-то двойственно: видимо, в глубине души автор все же сочувствует этим жалким созданиям. Такой амбивалентной реакции зала, когда и страшно, и смешно, и жалко (себя в том числе), я не наблюдала последние десять лет, не меньше. Одна русская критикесса даже заплакала после просмотра — это так гениально, так страшно и так задевает, что я просто не могу удержаться от слез, сказала она, утираясь платочком. Этот самый стриптиз — даже более шоковое зрелище, чем другой, кульминационный и самый злой эпизод фильма, когда одному из героев вставляют в задницу зажженную свечу и заставляют петь гимн Австрии. Неплохой контрапункт, ничего не скажешь, до такого еще не додумывался и самый отъявленный диссидент. (Интересно, закупят ли фильм для проката в России? Или сочтут его слишком шокирующим?)

После пережитого «культурного шока» всем было страшно интересно посмотреть на самого Зайдля, и тот, кто не попал на пресс-конференцию с ним, лицезрел новоявленного гения на закрытии фестиваля. Типичный европейский интеллигент, старомодно учтивый и подчеркнуто скромный (хотя, как мне сказал один наш кинокритик, беседовавший с ним, цену себе знает), ответную благодарственную речь он читал по бумажке, вставив себе в глаз монокль. Этот монокль страшно рассмешил итальянских журналистов, склонных похохотать и поострить. У нас все больше острят и хохочут в кулуарах; самое большее, что мы можем себе позволить, услышав, скажем, несправедливое решение жюри, — это гробовое молчание. Итальянцы же все время свищут и топают ногами, когда недовольны результатами. Если же их не пускают на просмотр, продав налево билеты (такое, оказывается, случается и в законопослушной Европе), они громко скандируют, обзывая администрацию «идиотами».

Роднит же всех на свете критиков и киноманов, пожалуй, одно: трогательное восхищение и уважение к таким посланцам и символам великой культуры, как, скажем, Жанна Моро. Величайшая актриса столетия, снимавшаяся у таких авторов, как Антониони, Трюффо и Маль, она явилась под самый занавес фестиваля. Заглянув в зал пресс-конференций совершенно случайно, на всякий случай и от нечего делать, мы просто оцепенели: в двух метрах от нас, простых смертных, как ни в чем не бывало сидела легендарная Моро. Похожее чувство испытал когда-то Жан Ренуар, приглашенный на обед самим Чаплином, — «словно верующий перед встречей с Господом Богом». Между прочим, семидесятитрехлетняя актриса приехала в Венецию вовсе не в качестве почетной гостьи, чьи триумфы давно позади, но чтобы представить свою последнюю картину «Это любовь» женщины-режиссера Жозе Дайан, где Моро играет знаменитую французскую писательницу Маргерит Дюрас, с которой ее связывала нежная дружба. Наблюдать за Моро два часа экранного времени, за переливами ее неподражаемой женственности, ее непостижимого совершенства, актерского и личного, — сплошное наслаждение. На ум тут же приходит банальность — мол, время не властно над ней, ведь Моро играет последнюю любовь Маргерит Дюрас, у которой на склоне лет был роман с юношей, годящимся ей чуть ли не во внуки. Вот уж действительно -подлинная любовь не считается ни с обстоятельствами, ни со злой судьбой, ни с тем, что любовники могут разминуться во времени. На пресс-конференции и Моро, и автор фильма, г-жа Дайан, говорили о том, что это не банальная love story, это именно история великой, абсолютной любви.

Поражает феномен актерского долголетия Моро — наверное, во всем мире нет актрисы, способной в таком возрасте удерживать внимание зала целых два часа. Впрочем, и в театре (что еще сложнее) она играет моноспектакли, и зрители сидят, не шелохнувшись и затаив дыхание. Требовательные, заметьте, зрители — уж где-где, а во Франции не прощают дурновкусия.

Дождались

Явление Жанны Моро под занавес стало кульминацией целого звездопада, ослепившего Венецию в последнюю неделю фестиваля, — как мы уже писали, открытие звезды проигнорировали, в первый раз за много лет. Отчаявшиеся было папарацци, целую неделю уныло фланировавшие по острову Лидо в бесполезных поисках добычи, быстренько встали в охотничью стойку. Было чем поживиться: в конце концов Венецию посетили и Дэнзел Вашингтон, и Джин Хэкмен, и Джонни Депп, и Пол Маккартни, и Хелен Хант, и Мира Сорвино, и Мартин Скорсезе. Пожаловала и топ-модель Клаудиа Шиффер, и даже Лиз Тейлор, и, наконец, вожделенная Николь Кидман. Шиффер и Тейлор — чтобы провести благотворительный вечер борьбы со СПИДом, у Кидман же было целых три повода для визита. Во-первых, наряду с Тейлор и Шиффер она председательствовала на благотворительном мероприятии, а во-вторых, здесь были представлены две картины с ее участием. В одной из них, «Девушке по заказу», она играет русскую по имени Надя, нахалку и авантюристку, выписанную закомплексованным англичанином-клерком через Интернет. Всеобщий восторг русской делегации вызвал ее неподражаемый русский мат — стоило ей послать кого-нибудь по известному адресу, как отечественные журналисты начинали дико хохотать, вызывая недоумение соседей. Да уж, матерящаяся по-русски Николь Кидман — такое нечасто увидишь. Во время пресс-конференции, впрочем, на вопрос, говорит ли она по-русски, Николь ответила: «Ньет». Открытая и доступная, она замыкается только в одном случае — когда заговаривают о Томе Крузе. Видимо, развод дался ей нелегко, и, чтобы забыться, она без конца работает. Только в этом году Кидман снялась в четырех фильмах, два из которых прибыли в Венецию. Картина испанского режиссера Алехандро Аменабара «Другие» менее интересна, чем первая, — в этом нудном мистическом триллере о матери, убившей двоих детей и покончившей с собой еще до начала фильма (что герои давно мертвы, выясняется в самом конце), никто, естественно, не матерится. А жаль — это бы несколько скрасило готическую тягомотину.

Между прочим, на главную роль в «Других» Николь рекомендовал именно Том Круз, аттестовав ее как актрису высочайшего профессионализма и дисциплины.

Русские венецианские

Русские предстали в Венеции в совершенно разных ипостасях: в программе Cinema del Presente, призванной открывать новые имена, была показана картина Сергея Бодрова-младшего «Сестры» — крутой боевик о двух девочках, за которыми охотятся киллеры. В программе «Новые территории» — новая картина Александра Сокурова, целиком построенная на приоритете изображения и комментирующего закадрового голоса, без героев. Видимо, теперь в сознании Запада русский менталитет отпечатается как вечно противоречивое, будоражащее состояние наших умов — от высокой духовности до грубой брутальности. Впрочем, так оно и есть, Россия, как известно, страна контрастов.

Сергей Бодров, между прочим, не в первый раз посещает прекрасную Венецию — по первой своей профессии он как раз венециановед, специалист по Тициану и Тинторетто. И в реальной жизни он никакой не «брат», а человек исключительно интеллигентный, на редкость воспитанный. Когда я спросила его, не жалко было ему бросить живопись Ренессанса ради «Братьев» и режиссуры, он ответил, что во всем можно найти величайшее переживание и жизни, и смерти. «В конце концов, — продолжил Сергей, -когда Тициан писал свою последнюю картину для своего же надгробия, он, возможно, испытывал такой же смертный ужас, как и девочки-сестры, целых четыре дня прожившие в ожидании неминуемой гибели». Между прочим, картина «Сестры» всерьез претендовала на один из главных призов, к сожалению, этого не произошло.

Приз «Лев будущего» — за дебют (в денежном эквиваленте — 100 тысяч долларов) — увез словенец Ян Цвиткович, представивший картину «Кровь и молоко», повествующую о балканских событиях с присущим режиссерам этого региона черным юмором. Среди смокинговой венецианской публики Цвиткович в застиранной майке с изображением серпа и молота выглядел вызывающе симпатично, стяжав дополнительные аплодисменты за свой антибуржуазный облик.

Приз за режиссуру получил иранец Бабак Пайями, автор фильма «Тайное голосование». Иранское кино всегда любили в Италии, и если бы не прошлогодний «Золотой лев», доставшийся Джафару Панахи, соотечественнику Пайями, он мог бы получить более высокую награду.

Жаль, что Ким Ки Дук уже второй раз остается без какого-либо приза. А ведь по общему признанию его картина «Адрес неизвестен» наряду с «Собачьей жарой» Зайдля шла в авангарде венецианского смотра. Отставая, быть может, на полшага, «Адрес», конечно, не столь совершенен, как его же прошлогодний «Остров».

Кстати говоря, непонятно, почему французский фильм «Краткое соприкосновение» — тонкая, психологически точная картина непреклонной феминистки Катрин Брейя о зрелой женщине, ради шутки соблазняющей юношу, не только не получила ничего, но и не попала в основной конкурс. Возможно, это «маленькая», неамбициозная и очень личная картина показалась отборщикам слишком интимной и частной, но, честно говоря, таких изящных опусов здесь было не слишком-то много.

Впрочем, французам в этом году обижаться не стоит — «Лев года» ушел к французу Лорану Канте за картину «Выброшенное время», еще один «Спецприз жюри» получила французская картина «Дыхание» Дамиана Одуаля, чем-то напоминающая раннего Иоселиани.

Однако большинство интересных картин -скажем, бразильская и корейская — не получило ничего, даже никакого «утешительного» приза.

Видимо, жюри под руководством Моретти не заметило большинства хороших картин, отдав призы вполне заурядным опусам благодаря своеобразному характеру своего председателя. Немудрено: говорят, Моретти настолько упоен собой, что ничего не замечает. Распространенная режиссерская болезнь, в случае Моретти принимающая почти патологические формы.