Семнадцать новелл Акутагавы Рюноскэ


Жизнь в культурной провинции имеет свои преимущества. Мы можем себе позволить воспринимать Акутагаву Рюноскэ, например, не тогда, когда его перевод становится литературным событием, а когда он сам нас находит.

Смотреть фильмы Такеши Китано, когда кассеты с этими фильмами окажутся под стать нашему настроению, и не воспринимать прозу Мураками, с его овцами, НИКОГДА, несмотря на всю его популярность в сегодняшней Японии и в сегодняшней России. (О Мураками я так говорю просто потому, что не нравится мне его проза, а почему не нравится — я никому объяснять не собираюсь.)

Итак, жизнь в провинции имеет свои преимущества — например, меньшая суетливость в погоне за новинками, что может, конечно, служить некоторым утешением.

Про провинцию я завел шарманку не случайно, а как раз в связи с Акутагавой Рюноскэ «Семнадцать новелл» (СПб., Амфора, 2000), вернее, в связи с версией о мотивах его раннего самоубийства, изложенных в небезызвестной книге небезызвестного Г. Чхартишвили «Писатель и самоубийство». По этой версии Рюноскэ покончил с собой прежде всего потому, что считал японскую культуру и литературу второстепенными и предполагал, что они никогда не выйдут на мировой уровень. Сегодня, читая его, легко, конечно, говорить о том, что он ошибался, хотя бы потому, что мы его читаем. А вот оценивать потенциал той или иной провинции все же сложно — периоды духовных кризисов и неуверенности таят в себе семена серьезных прорывов. Провинция — благодатная почва для всего что угодно. Такая конюшня для темных лошадок, кто знает, какие клячи и мустанги там до поры стоят в стойлах…

Насчет мотивов самоубийства я все же сомневаюсь — скорее всего, дело запутаннее, что и по прозе писателя понятно. Кроме того, первый по-настоящему всемирно прославившийся японский писатель Юкио Мисима тоже ведь, как вы знаете, того… да еще и сделал из этого целый спектакль с инсценировкой военного переворота. Я думаю, самоубийства можно отнести на счет японской культуры — такой японский способ жить. (А необязательность этого высказывания — опять же на комфортное пребывание в культурной провинции).

О самом же Акутагаве Рюноскэ вряд ли я смогу сказать вам что-то, чего бы вы не почувствовали, читая его. Например, того, что это сознание начала двадцатого века, изломанное и наивное одновременно, сознание, которое верит и не верит в своих кумиров — Ницше, Вагнера, Стриндберга. Сознание красивого и печального молодого человека, который, разумеется, был обречен в этой системе координат и который так лелеял свою обреченность…

Возможно, вам покажется, что ему недостало самоуважения, а возможно, и нет. Впрочем, задним умом все крепки. Есть способ проверить, так ли это на самом деле: вы едете в деревню, в сорока пяти километрах от Токио, по северному кольцу, останавливаетесь у первого белого трехэтажного здания — это психиатрическая больница доктора С. Моложавый двадцать третий номер сначала, вероятно, вам вежливо поклонится и укажет на жесткий стул. Потом он, вероятно, вам все расскажет, но когда закончит, он встанет и закричит, потрясая сжатыми кулаками:

 — Вон отсюда! Мерзавец! Грязная тварь! Тупая, завистливая, бесстыжая, наглая, самодовольная, жестокая, гнусная тварь! Прочь! Мерзавец!

Не обижайтесь, это только плата за рассказ. Зато вы все узнаете.