Время Ассасинов


Из смутного суеверия я удержался от соблазна назвать сегодняшнюю колонку «Временем убийц» хотя и Генри Миллер «Время убийц» (СПБ, Азбука — классика, 2001) и Артюр Рембо, из стихотворения в прозе которого «Хмельное утро» Миллер и взял название книги имели ввиду именно убийц, но еще, как любезно объясняет нам переводчик Миллера, еще это слово assassins (убийцы) восходит к Haschischins — названию членов средневековой мусульманской секты в Персии, которых для совершения убийств опьяняли наркотиками. В стихотворении Рембо речь идет о запретном опьянении и несогласии с миром.

Эту книгу, вернее эссе о Рембо, Миллер написал, когда уже были изданы «Тропик Рака» и «Тропик Козерога», написаны «Тихие дни в Клиши» и «Черная весна», написал в 64 года, будучи уверенным, что от судьбы Рембо его спасло только «невежество». Впервые он познакомился с текстами Рембо в возрасте, в котором сам Рембо уже умер — в 37 лет, и всегда считал, что если бы прочитал Рембо раньше, то никогда не написал бы ни одной строчки. Вообще, временной фактор во всей этой истории значит очень много — Миллер сделал из Рембо свое пророчество и свой Апокалипсис, свое оправдание и попытку истолковать мир после страшной войны, ядерных ударов и в предверии, как казалось, войны еще более страшной. В какой-то мере, мне кажется, Миллеру удалось предсказать некоторые черты нашего времени, хотя писатель он, на вкус, все же гораздо лучший, чем пророк, или историк искусства. Но вот об искусстве он говорит всегда очень точно, например, о том, что, по его мнению, в будущем искусство исчезнет, но и тогда не исчезнут художники, которые будут делать искусство из повседневной жизни. Вам это ничего не напоминает?

Конечно, нет более благодатной для пересказа истории, чем история Рембо, написавшего все свои гениальные стихи, в том числе и «Сезон в Аду» до 18 лет, потом отказавшегося от поэзии, бывшего богемным юношей, контрабандистом оружия и торговцем рабами в Африке, бродягой, нищим, носившем на себе зашитыми в пояс 40 000 франков и умирающим, как он сам о себе напишет матери — недвижным обрубком, после ампутации ноги в Абиссинии. Описывая все это Миллер как будто, не устает радоваться, что столкнувшись с не менее насыщенной жизнью сам остался жив и дожил до старости. Сорок тысяч франков же на Генри Миллера, начавшего зарабатывать литературой только после 44 лет и большую часть жизни путешествовавшего в поисках случайной работы на голодный желудок цифра почти магическая. Разница между Миллером и Рембо, как ее понимает Миллер в том, что Рембо сразу получил все в искусстве, оказался на такой ступеньке, с которой можно было только спускаться и потому отказался от искусства. Миллер же начинает по-настоящему в том возрасте, в котором Рембо уже умер, причем начинает, пережив надрыв и отчаяние, выбросив за борт все свои накопления, даже те, которыми он особенно дорожил, начав даже не с нуля, а с отрицательной величины. Он начал учиться думать, чувствовать и видеть на свой лад, отказавшись от всего, чему его научили до этого. Эта книга интересна как раз с точки зрения кухни творчества, с точки зрения того, как эту кухню себе представляет сам художник, но иллюстрирует и другое положение, положение двадцатого века о том, что искусство отнюдь не несет нам прекрасное, возможно оно несет нам как раз дисгармонию, вместо гармонии и это вряд ли удастся совсем обойти молчанием, особенно в наше время.