Москва — Аткарск

Москва — Узуново

(Расстояние 159 км, общее время в пути 2 ч 34 м)

Дело в том, что Ольга легла на операцию. Из-за этого мы не поехали в Ригу с Андреем, как собирались. В последний момент побежали делать визу через туристическое агентство, но теперь уже заболел я. Траванулся, живот отчаянно крутило. Поднялась температура, из-за чего осенний дождь остро обжигал кожу. Словно небесное воинство тушило о мое лицо невидимые сигареты.
В агентстве отказали: обращайтесь за срочностью в посольство. Однако, температура не опускалась, какой из меня ходок? И Андрей уехал на историческую родину без праздных провожатых.
Праздных, ибо в ноябре Москва оказывается особенно тоскливой, тихой. Ленинградка стоит в любое время суток, рекламы подмигивают с любого угла, спешащие толпы одновременно говорят в десятки мобильных яростно, и пар, вырывающийся изо рта поднимается кверху точно от озимых, а все равно кажется: город тих как бумага, на которой забыли нарисовать город.
День резко укорачивается, выпадает первый снег, быстро сходит, уступая место второму и третьему. В промежутках разрастается свинцовая слякоть, придавливающая кленовые листья. Еще совсем недавно, в солнечном и теплом октябре Усиевича засыпало червленой красотой, из-за чего улица стала похожа на Златоустовскую гравюру: позолота осыпалась с веток деревьев, отныне напоминающих трещины в пространстве, вниз, навела уют и безветрие. В ноябре все резко (или не резко, раз на раз не приходится) меняется, словно бы слегка горчащая, коричная мягкость, разлитая в природе, пересыхает, уступая место звездам в выпотрошенном небе и нравственному закону в СМИ.
Куда мне деться в этом ноябре? В Алма-Ату, где нужно помогать хорошим людям. Позвонили, позвали, вовремя сориентировался: значит, не на запад, а на восток, куда редко заводит персональный феншуй, но откуда растут ноги у моей меланхолии.

Узуново — Михайлов

(Расстояние 205 км, общее время в пути 3 ч 37 м)

В Михайлове пошел дождь. Трава здесь пожухлая, но все еще зеленая. Снег закончился сразу при выезде из Москвы.
Крутящиеся деревья: когда ночью смотришь в окно, а свет выключен, стоит полная тьма. Но поезд, ходом своим, выхватывает из темноты деревья, они на мгновенье подступают к полотну, и тут же отскакивают от освещенной территории. Будто поезд идет по касательной мимо гигантской карусели, на которой кружат деревья, причем не только на краях карусельной плоскости, каждое дерево крутится и вокруг своей оси.
Мы давно с Ольгой задумали эту поездку. Горожанам, уставшим от монотонности необходимы развлечения подобного рода. Безопасное и ничем не грозящее, заранее просчитанное приключение. Отклонения минимальны. Непредсказуемость загнана в нюансы. При всем разнообразии потенциалов жизнь столичного жителя однообразна, особенно поздней осенью, когда часы переводятся на час назад. Оттого и думали про Ригу. Оттого и случилась Алма-Ата: важно же под конец года устроить себе выпадание.
Необходимо озадачиться путешествием без особенной цели, когда важнее всего самодостаточность перемещения. Накопление наблюдений, мыслей, чувств…
Когда ты как акын поешь о том, что видишь, чувствуешь. Узнаешь. Даже если и не произнесено (написано) ни одного слова. Дорога — это ведь тоже текст. Сложноорганизованный.
Я уезжал с Павелецкого, между прочим, первый раз. До этого мы сюда ходили смотреть на траурный поезд, привезший умершего Ленина. Есть такой полузабытый мемориал на задворках вокзала. Обычно (два раза в год) я езжу домой в Чердачинск с Казанского. Всю жизнь, сколько помню, одним и тем же маршрутом, выученным на зубок, ставшим привычным, как расписание пригородных электричек. Через Волгу (Самара, Сызрань, Потьма) и Башкирию (долгая стоянка в Уфе) по горно-заводскому району (Аша) к все более и более родным Миассу и Златоусту. Маршрут, заигранный как «Турецкий марш» Моцарта. Как «Времена года» Вивальди.
А теперь Павелецкий… 84 часа в одну сторону. Сначала моему выбору удивились устроители семинара: как же так, не самолетом? Да у нас даже такой формы отчетности нет. Потом смирились. Витя, услышав по телефону цифру 84 долго и старательно смеялся. Пашка запостил в своем сетевом дневнике текст о любителях поездов, обсуждение которого вылилось в дискуссию о состоянии современной российской авиации. Но Павел не ограничился этим, пошел ведь на сайт продажи железнодорожных билетов и скинул ссылку с полным перечнем остановок. Ну, да, 55 и что теперь? Феликс, только что прилетевший из Киева и собирающийся лететь в Турин тоже начал копаться в Сети, установил, что «Аэрофлот» в Алма-Ату не летает, начал смотреть другие варианты. И только мудрая Люся (к ней заглянул накануне отъезда) посмотрела пристально глаза в глаза (как она умеет) и сказала, во вздохом понимания:
- Ты прав. Себя нужно учитывать.

Михайлов — Павелец

(Расстояние 257 км, общее время в пути 4 ч 34 м)

Ну, конечно, я прав. Чем ближе приближалась дата отъезда, тем отчетливее понимал: мне необходимо тупое и очень конкретное выпадание на несколько дней. Глаз замылился. Сердце устало от однообразия. Мы — праздные люди и бронепоезд наших ограничений стоит на запасном пути. Все отлично понимают, что любой укорот идет только на пользу, но поди и заставь себя хотя бы вставать на полчаса раньше или же делать утреннюю гимнастику. Я уже не говорю о таких глобальных процессах как бросить курить или начать ходить в спортзал.
Когда живешь однообразно и однобоко, то, с одной стороны, время будто бы останавливается (один день похож на другой), но, с другой, повседневная безмятежность обостряет ощущение того, что жизнь безнадежно проходит мимо. Поэтому однажды ты садишься в поезд, чтобы попытаться догнать утраченное, хотя бы временным изменением внутреннего статуса. А зачем тогда еще нужны эти путе-шествия, «следования путем»?!
Последний раз освежающим самоограничением оказалась служба в армии. Толчок для внутреннего развития… после дембеля, собственно, и начинается «новейшая история» конкретного индивида. Но сколько лет минуло с тех времен? Вспомнить страшно.
Поезд — искусственное самоограничение. Во времени и в пространстве, во всем. «Ни съесть, не выпить, не поцеловать». То есть, конечно, из всех сил делаешь вид, что привычный образ жизни не пострадал, кардинально не изменился, но понятно же, это лишь маска. Внутри ты подвижен, что железнодорожный состав, текуч и изменчив.
Русский поезд — место особого мироустройства, укорачивающего, окорачивающего не только пространство. Ты можешь взять билет в вагон повышенной комфортности (двойное питание, кондиционер), но бонусом достанется тройной храп и очередь за водными процедурами, ни к чему не обязывающие разговоры, когда кажется, что в тишине всяко лучше и сама тишина. Весь вагон спит как детсад в санчас и часовая стрелка замирает от этой самой тишины.
В западных поездах не так — там каждому удается сохранять автономию. Кажется, в Европе избегают организацию «ночных поездов», там и пространств-то таких нет, чтобы. Западный человек в поезде едет, он пассажир, согласно социальному ролевому расписанию, а вот русский человек в поезде живет. Русский человек живет всегда и везде, даже в беге на короткие дистанции, как в метро. Ибо слишком много правил, на которые наплевать и которые нужно нарушить. И слишком много сил и движений уходит на все эти нарушения. Нарушения схем и правил и есть жизнь. Пока нарушал, она и прошла.
Нам все время очень важно оставаться собой и нести в мир свою неповторимость. Потому что, на самом деле, мы не знаем, кто мы (в лучшем случае догадываемся), вот и проверяем окр. мир на прочность: выдержит ли… нас…
В этом и есть широта души, которую необходимо сузить: другие уже давно нашли комфорт в системе сдерживающих правил, высушивающих душу изнутри. А нас работает, может работать только то, что по умолчанию; то, что не проговаривается, но что все даже не то, чтобы знают, но чувствуют. Как это право на место на чужой полке, на храп соседский и воду с привкусом газа. Все знают, что априори лишают друг друга комфорта, значит, можно и не беречься, да? И не беречь… Но все очень вежливы друг с другом, предупредительны, отчего ощущение неловкости только удваивается.

Ладно. Зато в поезде можно просто лежать, не включая свет, в полной темноте. Если лежишь в полной темноте своей квартиры, подавляя желание включить тв, радио или музцентр или, хотя бы, настольную лампу, на тебя тут же наваливаются неприятные мысли и образы. И тогда ты встаешь и включаешь свет.
А в поезде ты лежишь и слушаешь перестук колес (его еще не отменили), и он не совпадает с твоим сердечным ритмом. Чувствуешь на себе подрагивание и поскрипывание вагона, всех его составляющих, весь этот хорошо темперированный клавир, а главное — даже если ты ничего не делаешь, то все равно делаешь важную работу по перемещению. Это оказывается крайне увлекательным занятием, даже если ты и не смотришь в окно, а просто пишешь в аську Ленке или Андрею — только что проехали Павелец. И Андрей начинает радоваться и ты очень хорошо видишь как он радуется, так как связь отменяет расстояние еще больше, чем воображение.

Отсутствие пространства компенсируется избытком времени. Всегда так. Хоть закономерность выводи. Что странно: избыток времени говорит о его чудовищном дефиците, тотальной недостаточности. Ты его тратишь так, словно бы его много, а его мало. Мало прошло. Мало осталось. Мало чего успел сделать. Еще меньше успеешь. Все, что мог, ты уже совершил и тд. И это первый признак того, что времени уже почти не осталось — когда ты не знаешь, куда его девать и чем заняться. В такой момент невозможно читать или писать, или делать что-то еще и, тем более, просто лежать на кровати. Нужно срываться, бежать, обниматься, или что? Или как? Хорошо, что мы не знаем своего конца. Я написал это и почувствовал, что у меня заболела голова. Над левым глазом. Над глазницей левого глаза. Поезд сильно наклонился. Дернулся. Набрал скорость. Зарядка телефона бьется о панель деревянной обивки. Ух как дернуло и наклонило теперь уже в другую сторону. Это пока я писал, убивая избыток времени, мы почти уже подъехали к Раненбургу.
Чем меньше территории вокруг, тем гуще и наваристее мысли. Мне все время хочется написать («словечко» упорно бьется изнутри о висок золотой, что ли, рыбкой), что я поехал в Казахстан для того, чтобы привести в порядок мысли и чувства, но это не так. Мои мысли и чувства в порядке и не нуждаются в дополнительной настройке или взгляде со стороны — и без того в последнее время я стал избыточно (до дикости) самостоятелен. И мне эта самостоятельность нравится, оказывается, она может иметь самостоятельную ценность.

Но тогда для чего?

Павелец — Раненбург

(Расстояние 337 км, общее время в пути 6 ч 18 мин)

Боязнь полетов передалась в наследство от отца. Вот и единоутробная моя сестра Лена, без особой надобы, лишний раз в самолет не сядет. Папа каждый раз делает вид, что ему жаль на перелеты денег, зачем шиковать, когда можно поездом. Каждый раз, когда мы обговариваем поездку в Чердачинск, он с глубокомысленным видом повторяет одну и ту же фразу.
— Понимаешь, сын, тебе, как писателю, очень важно ездить именно поездом. В поезде хорошо думается, легко пишется. Можешь общаться с народом, наблюдать пейзажи…
Раньше я спорил, говорил, что выдумываю книги из головы, а общаться с народом не люблю, мне его (и общения и народа) в метро хватает и что писать в поезде не очень-то и удобно — на стыках рельсов вагон дергается и ручка скачет. Понятное лукавство, которым я отвечаю на лукавство родителя.
Но в дороге действительно лучше думается: ничего другого не остается. Тебя лишают территории, пространство выносится за скобки. За окно. В тесноте, да не в обиде, ты не имеешь ничего, кроме собственного тела. Вот оно и начинает звучать куда громче обычного. Тем более, что все микрособытия происходящие в поезде, так или иначе, связаны с физиологией. С физикой. Привычный темп, ритм сломлены, тело оказывается растерянным.
И уже не отгородишься от других людей. Сначала сопротивляешься влияниям внешнего, встаешь в стойку, чувствуешь себя Джеком Николсоном из фильма «Лучше не бывает» (где, кстати, он играет писателя), но постепенно устаешь быть все время в форме, расслабляешься, слипаешься вместе с другими телами в этакую карамель. Чужая физиология оказывается заразной: все спят, едят, ходят мочиться по цепочке. Все, что можно делать сообща, делается.
Я не против поездов, мне самому тягостно и, чего скрывать, страшно летать на самолетах, поэтому агитировать за советскую власть меня не нужно. Но когда я начинаю спорить с отцом, то автоматически выходит, будто бы я отстаиваю право на свободу перелетов. Конечно же нет, но, тем не менее, продолжаю возражать. И тогда Вова произносит коронную фразу про то, что не нужно лишний раз испытывать судьбу.
- Понимаешь, сын, ну зачем тебе без всякого повода нужно лишний раз испытывать судьбу?
Голос его крепчает, становится самоуверенным, безапелляционным. И тогда я узнаю в своем отце себя. Мы с ним очень похожи, хотя я — козерог, а он — лев.
Если все-таки полета не избежать, то за несколько дней до вылета, у меня начинается лихорадка. Ничего не помогает, ни таблетки, ни алкоголь, ни сон, ни секс. Когда мы летели в Тунис, то в аэропорту Домодедово меня настигли желудочные колики. И пока все рассекали по дьюти-фри, скупая виски и одеколоны, я корчился в углу. Ладошки потели ледяной изморозью, на лбу выступил холод, три дня потом приходил в себя. Когда мы летели во Франкфурт, Андрей влил в меня бутылку коньяка, но и это не помогло — только пот стал не холодным, но горячим.
Не знаю почему. Обычно рассказываю, что видел как в Шереметьево упал и взорвался самолет. Был такой случай, тогда еще одна стюардесса осталась жива. В компании художников мы катались на кораблике по каналам Москвы-реки, вдруг в отдалении сверкнуло нечто и возник черный, густой дым в виде гриба. Очень похожий на термоядерный, но чуть меньший и более черный. Художники стали волноваться и звонить в 911: вдруг, пока мы тут, в столице произошло что-то ужасное, ан нет, всех успокаивали, что это лишь всего-навсего самолет.
Всего-навсего. Ничего себе ириска! И все же, кажется, что страх полетов напрямую с этим случаем не связан. Как не связан он и с интервью, взятом у хозяина чердачинского аэропорта. Пару часов кряду он рассказывал мне про изношенность авиапарка и то какое судьбоносное значение имеют подчас мелкоскопические детали, более не выпускаемые отечественными производителями. Его резон понятен: жалобился, мол, без господдержки пропадет отрасль, верил, значит, в силу печатного слова. Но осадок остался.
И еще какой. Вот оно теперь чем обернулось. Иррациональная подавленность, страх, заставляющий с первой секунды полета слушать мерный шум двигателей. Самое страшное ожидание — вдруг услышать тишину. Волосы на голове шевелятся от одной мысли. Даже сейчас.
- Ах, какой у вас тонкий слух, — сказала мне соседка, которой объяснил свою главную работу во время перелета.
Знала бы она насколько слух бывает тонок. Когда он малейшего колебания двигателя внутри тела ухают вниз айсберги полого холода.

Раненбург — Богоявленск

(Расстояние 361 км, общее время в пути 6 ч 42 мин)

Состав с надписью «Казахстан» как посольство сопредельного государства. Попадая внутрь, не жди пощады. Легко сравнивать уровень жизни двух стран, ориентируясь на чистоту тамбура, свежесть купе, улыбчивость проводников. В рейтингах, говорите, обгоняете? В ВТО стремитесь?
В купе удушающе жарко. Тусклый свет. Летает казахстанская муха (в Москве мух почти не осталось даже летом). Теперь я знаю, что «минеральная вода № 1 в Казахстане» называется Tаssаy. Все дребезжит, только не разваливается. Старый вагон кажется пустым. Рабочая розетка обнаружилась лишь в коридоре.
Я завариваю «Рис с курицей и французским соусом», 8-10 минут, еда готова. Без картинки на упаковке она выглядит менее убедительно. У проводников (два низкорослых батыра в одинаково заношенных свитерах + проводница, ее не видно, не ее смена) не оказывается ни одного столового прибора. Сосед, ему сходить завтра в Саратове, презентует (его слово) пластмассовую вилку и ложку.
Когда на перроне я первый раз зашел в купе, он уже ел жаренную курицу. Теперь уже спит. Похрапывает. У него все быстро как-то. Почему вот только у меня все медленно получается? Особенно когда в медлительности нет особой нужды. Хорошо, что хлеб я купил уже нарезанный, а вот сервелат придется рвать зубами. В соседнем вагоне — ресторан. Пока прощались, заглянул в окно кухни. Питаться из него страшно.
За белье спросили 200 денег. Оказалось, что не рублей, а таньге. И не двести, а, если на рубли, то 50. Один к четырем. Муха садится на руку. За окном чернильная, непроглядная тьма, ровный черный квадрат. Но если выйти в полуосвещенный тамбур, видно белую полосу бедного снега. Где мы едем? Куда?
Вот что важно: путешествие на поезде осталось практически неизменным со времен царя Гороха. Так, как раньше. Так, как «тогда». Актуальные гаджеты здесь бессмысленны. Пространства наваливаются медвежьим боком, мусолят в ласковых лапах, ты совпадаешь с собственным перемещением, мысленно идешь вровень с ним. На самолете приходится постоянно отставать — пара тысяч км проглатывается, непережеванная, застревает в желудке. Казалось бы, ты уже прилетел, но дорога продолжает шуметь где-нибудь за правых ухом, настигая в метро, где спохватываешься: ну, надо же, долетел!

Богоявленск — Мичуринск-Уральский

(Расстояние 403 км, общее время в пути 7 ч 29 мин)

Постепенно светлеет, не так, чтобы сильно, но уже различимы ряды деревьев, окутанных предрассветной дымкой. Тело потихоньку привыкает к дребезжанию вагона, перенастраивается на иной лад.
Каждая дорога, в конечном счете, превращается в некий пространственно-временной тоннель. У каждой дороги возникают свои особые ощущения и привычки. Позже они пройдут и забудутся, но пока ты в пути, что-нибудь обязательно сигнализирует наверх о поступлении изменений. Может тревожить заусеница на пальце или покалывание в боку, непреходящая головная боль или ноющие зубы. Каждый раз накапливается чреда локальных симптомов, исчезающих, растворяющихся по прибытии — когда ты выходишь на перрон станции назначения и тебя подхватывают потоки новых ощущений, новый ритм, новые люди, внимание переключается на внешнее, дорожная синдроматика смывается волной, от нее не остается и следа. Несмотря на то, что еще недавно все эти мелочи определяли твое нынешнее состояние.
С тревогой прислушиваюсь к показателям внутренних датчиков: что же выстрелит на этот раз. Тьфу-тьфу-тьфу, пять минут — полет нормальный. Хотя, с другой стороны, готов ко всему. Раз уж вылез из ракушки, выбрался с Усевича, жди.
Жара спадает. Уже ненужно держать купе открытым. Прошелся по коридору за кипятком — двери всех ячеек открыты: душно. А в самом начале казался пустым. Снова снег за окном, на земле. Деревья голые, сведенные судорогой ожидания — они еще не срослись с зимней участью и пока существуют автономно, болезные — мимо снега и легкого холода, сырости вокруг.
Нужно дождаться рассвета, приносящего толику облегчения. Потом пересидеть, перележать ночь и дожить до момента, когда со спокойной совестью можно ложиться спать. Кажется, начинает резаться зуб мудрости. Десна напоминает о себе, но тактично.
Мне нравится терпеть. Когда терпишь — у жизни появляется цель.

Мичуринск-Уральский — Тамбов1

(Расстояние 476 км, общее время в пути 9 ч 9 м)

Недавно сформулировал, что в прозе важно настоящее время, что глаголы прошедшего времени кажутся вычурными и холостыми. Когда я писал «Нодельму», ее технической сверхзадачей поставил максимальное использование глаголов настоящего времени, каждый раз досадливо морщась, обращаясь к предыстории, когда не избежать прошедших глаголов прошедшего.
Важно ощущение действия, свершаемого на твоих глазах. Именно тогда ритуал чтения совпадает с техникой чтения и устройством самого текста — курсор зрачка пробегает про строчкам и текст для него осуществляется в режиме реального времени. Это похоже на движение поезда, на мелькание пейзажа за окном, существующего всего одно мгновение — показывает красоты с разных сторон, дабы уступить место новой картинке, новой волне.
Текст движется словно поезд — по собственному расписанию, вычерчивая прямой, линейный нарратив самого процесса чтения. То, что происходит с персонажами возникает для читателя и передается какими-то сигналами в мозг «здесь и сейчас». И тогда глаголы настоящего лишний раз подчеркивают тождество жизни и искусства.
Неожиданно мы останавливаемся на станции. Неожиданно гаснет свет и наступает полная тишина. Я понимаю, что могу печатать вслепую: пальцы привычно попадают на нужные клавиши. Сосед во сне выпускает газы.

Тамбов1 — Платоновка

(Расстояние 515 км, общее время в пути 10 ч 16 мин)

Обычный будний день в Мск: просыпаюсь, завтракаю, иду к киоску, покупаю кипу газет и вечером, за чаем, просматриваю заголовки. Если куда-то еду, то за несколько дней до выезда, начинаю складывать газеты в стопку. Чтобы было чем в поезде. Вот и сейчас принялся читать.
Хотел переписать заголовки наиболее интересного, но не стал. Эффекта присутствия отменяется. Отметил рецензию на новую книгу Улицкой в «Ведомостях». А Пирогов с очередной порцией мутной блевоты (на этот раз посвященной юбилею Достоевского) вызвал приступ праведного гнева. Пошлость чудовищная, даже странно как такое может быть.
Однако, Достоевский. Вот почему, оказывается, выбирая чтение в дорогу (это важно: состояние путешествия зависит от сопутствующего чтения в той же самой степени, что и от питания), в самую последнюю минуту я взял с собой «Бесов».

Платоновка — Кирсанов

(Расстояние 571 км, общее время в пути 11 ч 14 мин)

Как бы поточнее? Жизнь в Мск определяется окружающей материей. И сам город, и место твоего индивидуального пребывания. Пару раз в неделю квартира зарастает разбросанными вещами — кресла переполняются одеждой, выстиранной или ношенной, стол книгами и бумагами, полки газетами, вырезками, телевизионными программами, кипой ненужных глянцевых реклам, возникающих словно из воздуха. И тогда мы начинаем «борьбу с материей» — наведением порядка, раскладыванием по местам. В прихожей накапливается очередная пачка макулатуры, перевязываемая бечевкой.
Город избыточен, он весь состоит из преувеличения, из собирания ненужного, из бонусов и всевозможных ненужностей. Сор, правда, из него ничего не растет. Мск — единственное место в России, существующее в состоянии постмодернистской запруженности и перегруженности (я пишу и вижу образ склада, заваленного разнокалиберными коробками, но что в них?). Постмодернизм в столице наступил давно и, вероятно, навсегда. Здесь даже погода постмодернистская — вроде бы есть, вроде бы отсутствует, одна сплошная цитата, оторванная от первоисточника. Информация и информационные технологии, виртуальная и отнюдь не виртуальная власть денег превращают мегаполис в этакий надпочечник, вырабатывающий вязкое вещество ожидания. Один сплошной герундий.
Это же два совершенно разных агрегатных состояния, как лед и пар — Москва и то, что находится за ее пределами. Вся прочая страна пребывает в до постмодернистском периоде, она все еще пребывает в созидании своего собственного (модернистского) мифа о каждом отдельном, отдельно взятом месте. Москва уже давно сама себе текст, включающий все наши движения, от которых ничего не зависит — город этот разбухает ежесекундно как вечный хлеб из фантастического романа и некому остановить «горшочек, вари». Тогда как провинция все еще не вышла из состояния прописей, здесь все еще подвижно и неподвижно одновременно, здесь все еще определяются не только с самым главным, но и самым второстепенным.
Мы пропускаем состав. Наш поезд медленно трогается, набирает скорость, но свет так и не включают. Приходится печатать вслепую, ошибаясь постоянно только на клавише с буквой «Е». Снова хочется есть, я завариваю спагетти с говядиной в томатном соусе. Правда, кипятка в титане уже давно нет, слегка тепловатая водичка, так что неизвестно что получится. Мусор на столе растет пропорционально преодоленным километрам. Сосед переворачивается на другой бок. Еще не хватало, чтобы он начал говорить во сне.

Кирсанов — Ртищево

(Расстояние 664 км, общее время в пути 12 ч 56 м)

Все купе открыты. Люди спят на своих полках как покойники в морге.

Ртищево — Аткарск

(Расстояние 766 км, общее время в пути 15 ч 3 м)

С утра зарядили торговцы. За очень небольшой промежуток нам (мне) были предложены:
- мягкие музыкальные игрушки;
- постельные комплекты (их рекламировали без особой изобретательности просто как «постельные комплекты»);
- медовые нити (не представляю, что это такое);
- «мед душистый, мед душевный» (цыганка с хитрыми глазами, словно не продает, а высматривает чтобы тут стянуть);
- беляши, «ресторан торгует» (то есть, выдается нечто вроде гарантии: мол, свои, из местного ресторана, а не какие-то там непонятные торговцы, сбагривающие неизвестно что. Видел я их ресторан, даже через окно хватило. Веры нет. «Что один генерал, понимаешь, что другой»);
- носочки из собачьей шерсти, наколенники, гетры;
- кофейные сервизы, посуда (особенно настырная тетка, каждый раз заглядывала, не стучалась);
- шали;
- шкатулки, талисманы;
- «посмотрите конфеты, мужчина»;
- «от издательства работаем, книги исторические, детские, школьные».

Почти все торговцы склонны к уменьшительно-ласкательным суффиксам и обкатанным многократным повторением формулам-мантрам. Особенно загадочно звучали «шали-шали-шали-шали», как приглашение к колдовству или ворожбе. Торговок гоняют, одну бабку с носочками из собачьей шерсти стал выпихивать на перрон, она развопилась до невозможности жалобным причетом.

- Сыночек, так ведь нельзя же так со старыми, ведь ты тоже сам старым будешь, ведь, сыночек, нельзя так с ветераном великой отечественной, сыночек, что же ты делаешь…
И ведь действительно нельзя. С ветеранами. Так.
Международный маршрут, между прочим. Мост меж двух столиц.