Владимир Вишневский: Еще никто мне не прощал таланта

8 друг вспомнил мудрость: «Не все, что сказано у моря, надо повторять у реки». Он пошел к берегу океана. И после отлива на сыром и солнечном песке обеими палочками одновременно начертал два трехстишия.
Левой рукой он написал:

Убил комара.
А вдруг это ангел
И укус — его поцелуй?
А правой рукой он написал:
Забыл у тебя
Одну вещь.
Свое сердце.

И горько заплакал от счастья.


Из досье

Владимир ВишневскийВладимир Петрович Вишневский. Поэт Русского Дорубежья, выразитель дум и чаяний наиболее незащищенных в сексуальном отношении слоев населения, то есть мужчин и женщин. Отец советского Одностишия и соотв. школы в постсоветский период. Действительный член Российской Академии юмора,
лауреат профессиональной премии «Золотой Остап», народный поэт Росcии.
Библиография вместо биографии:
«Поцелуй из первых уст» (1987), «Подписка о взаимности «(1988), «Московская прописка» (1989), «ДвоЯкорь, или В отличие от себя» (1992), «Прижизненная запись» (1992 — звучащая книга-пластинка), «Спасибо мне, что есть я у тебя» (1993), «Прожиточный минимум, или Как выжить красиво» (1994), «Прожиточный минимум — 2» (1997), «Вишневский в супере» (1998), (1999 — 2-е издание), Владимир Вишневский в «Золотой серии юмора» (2000), (2001 — 2-е издание), «Басни о Родине» (2000), Том 13 Антологии сатиры и юмора России XX века (2001), «Басни о Родине-2» (2002). Один из авторов проекта «Вишневский сад».
Живет в Москве.

www.vishnevski.ru


Владимир Вишневский популярен настолько, что некоторые его хрестоматийные одностишия — скажем, «О, как внезапно кончился диван!» или «Какой-то вы маньяк несексуальный…» — воспроизводить вслух уже просто неприлично: все равно, что травить бородатые анекдоты. Это потому, что они вошли в анналы.
Владимир Петрович назначил мне встречу в мастерской. Сам ее адрес — улица Поварская, метро «Арбатская», до Кремля доплюнуть можно — говорил о том, что хозяин — не фунт изюму и жизнь у него в целом удалась.
Тесноватая комната, куда, как мне показалось, женщинам вход воспрещен, до потолка забита книжками и еще теми необязательными, но любезными глазу и душе вещицами, без которых жизнь мужчины теряет свой суровый гламур.
К примеру, я увидел здесь чудо дивное — бочонок с крантиком, наполненный коньяком. От него я, впрочем, стоически отказался: иногда нужно делать не видимые миру маленькие подвиги.
С этой уютной берлоги наш разговор и начался.

Пришел поэт и пролил свет на скатерть

Владимир Петрович, зачем поэту мастерская? Ну, художнику — еще понятно: чтоб квартиру не захламлять холстами, чтобы дома красками и растворителем не воняло…
Как бы ни менялась жизнь, мастерская нужна для необходимого в XXI веке уединения. Для того самого желанного, хотя и краткого уединения, называемого кабинетной работой. Не называю это офисом, хотя элементы деловой жизни здесь присутствуют.

Вы что, каждое утро приходите сюда с задачей сесть за стол и за день написать три гениальных одностишия?
Это взгляд иронически-стереотипный. Одностишия вообще за столом не пишутся. Я делаю книжки, общаюсь с компьютером и Интернетом, хотя стал это делать позже, чем все остальные. Элемент утреннего попадания за стол важен, даже если ничего не напишешь. И потом, серьезные люди давно не руководствуются необходимостью сесть и написать: это должно позвать. А вот такая кабинетная, рутинная работа по формированию книг — она возможна только при наличии минимального комфорта. Или так называемых условий для работы. Есть стихи Аронова, которые относятся не только к вашему вопросу, а и вообще к возможности художника — большого или небольшого — создать что-то:

Если над обрывом я рисую
Пропасть, подступившую, как весть,
Это значит, там, где я рискую,
Место для мольберта все же есть.

Вот это место для мольберта над пропастью — необходимая территория комфорта, где можно качественно написать даже о том, как тебе плохо.

Я помню всех, кто не перезвонил

Читал несколько ваших интервью, и показалось, что вы как-то особенно привязаны к своей строке «я помню всех, кто не перезвонил»…
Не так чтобы особенно ценю… хотя оно нравится Валентину Гафту, он считает его гениальным. Это одностишие — одно из наиболее прожитых. в одной книжке на основе его я даже сделал коллаж: через лица ньюсмейкеров — от Шварценеггера и Мадонны до Ельцина — идет одностишие: «я помню всех, кто не перезвонил». так получается смешней и горше.

Когда ходил я на врага, мне помогала курага

Почему вы служили в армии год, а не два?
Я служил после института, и это был последний срок, когда призывали на год, а не на полтора.

Губерман говорит, что он легко сидел. А вы — что легко служили. Что это значит?
Я служил без тех ужасов современных, о которых мы знаем и которые не располагают нормальных родителей отдавать детей в армию, не ослабляя при этом любви к родине.

А где вы служили?
На советско-турецкой границе. Рядовым, механиком третьего класса. Делал регламент вертолетам. Это была маленькая авиационная часть. В основном — наряды, караул. Очень романтично — в карауле, с карабином АКМ, под луной, любуясь армянскими горами. Я сохранил об армии очень теплые воспоминания. Она дала ощутить вкус жизни как Преодоления. И в то же время подарила модель несвободы. Которую всегда надо иметь в виду. Поэтому возвращение из армии было наиболее счастливым днем в моей жизни. Образом свободы. Выходом на свободу. С тех пор это чувство достаточно остро во мне живет. И вообще в России мера ценностей, как я ее сформулировал для себя, — это степень пребывания на свободе. Нелишенность свободы. Это удача — жить в России и быть на свободе. Особливо летом. Насыпайте кофе…

…любовники, беззвучно матерясь, вступили все же

Возможно, не согласитесь, но на мой взгляд творческую личность, да и вообще мужчину, формируют три первых опыта: первый стакан, первый заработок и первый секс.
Почему не соглашусь? Вполне, вполне… Хотя, может быть, не то что формируют, но это — вехи. Первый заработок? Я с первого раза не поступил в институт и работал при нем механиком. Разнорабочим, по сути дела. Там и получил первую зарплату. Короче говоря, первый заработок — не литературный. Естественно. А первый литературный — в газете «Неделя» за какие-то шутки — я его не получал: стеснялся получать. Первый же поэтический гонорар был чуть ли тридцать лет назад — аж! — в «Московском комсомольце». Газете, где я сформировался, вырос и с которой дружу.
Первый стакан — это в Московском пединституте имени Крупской, на картошке в районе Луховицы. Условия российской осени, стог, портвейн.
Что касается третьего компонента мужской номинации… Ну-у… Это, скажем так, произошло чуть позже, чем у всех. Чем полагалось в ту пору. В 18 лет. Но зато в самых романтических условиях. За границей. Поэтому поздно, но вовремя. Но за границей. В стройотряде.

…И — с гордо поднятой идти на компромиссы

Владимир Петрович, бывали ли у вас выступления в так называемом узком правительственном кругу?
В ту пору и в том виде, в каком вы имеете в виду и о которых рассказывают сейчас звезды чуть старшего поколения, — не было. Но были выступления, что называется, «олигархические». Для узкого круга. С разной степенью моральной тяжести. Но не то чтобы я усиливал ими свое влияние — нет. В современную эпоху это обретало формы работы публичной. Которой я живу отчасти. И поскольку я люблю и умею ее делать, она для меня — необходимый противовес той самой кабинетной работе.

А кто приглашал — не секрет?
Об этом не стоит говорить. Из профессиональных и корпоративных соображений это не принято. Были выступления в аудиториях, где находились на самом деле богатые и влиятельные люди. Но я просто различаю, когда это работа за гонорар, который является частью моего дохода, а когда по ходу дружеского общения читаешь свои стихи — что совершенно естественным образом от тебя ожидается и что не противоречит твоему внутреннему душевному желанию. Я отделяю от этого ситуации, в которые попадает каждый человек — со времен Высоцкого и его знаменитой истории. Когда он оказался в компании за одним столом с военным и тот сказал: «Попой!» — «А ты кто?» — «Я майор!» — «А ты, майор, постреляй!»
С одной стороны, ситуация, когда к тебе относятся «майор, постреляй», — коробит. С другой, к этому надо подходить зрело. Если не философски, то осмысленно. В каком плане? Да, ты известен. Да, от тебя этого ждут. Поэтому обижаться на людей так буквально и пылко не стоит. Это издержки хорошего. Если ты востребован (пока) и люди тебя хотят видеть и слышать, терпи то, что они — не всегда бестактно — простодушно, скажем так, — попросят тебя изобразить кой-чего.
Расскажу типичную комичную ситуацию из тех, в которые я иногда попадаю. Однажды меня пригласили на корпоративный праздник. Представьте: теплоход! палуба! лето! солнце! Девушка в белом платье, шляпе тургеневской! Она, улыбаясь и глядя на тебя осмысленным узнающим взглядом, протягивает кулек конфет: «Угощайтесь, пожалуйста!» Думаешь: «Почему нет?» Улыбаешься в ответ, берешь конфету… И тут эта прелестница: «А одностишье?!»
В том или иной форме эта знаковая ситуация повторяется всегда: «А нет ли у вас по этому поводу чего-либо?» Надо терпеть. За что боролся — на то и напоролся.
И не стоит себя нести как сильно ранимую личность. Я к себе гораздо жестче отношусь. И иногда штрафую.

То есть?
Когда несешь убытки или теряешь деньги, ты себе засчитываешь это как заслуженный штраф. У меня есть такое понятие — «налог с удач».

Интересное выражение…
И вот такие стихи:

…Теперь второе — по налогам.
В неправедные нас не впрячь.
Я радостно хожу под Богом:
Всегда плачу налог с удач.

Я считаю, что в жизни больше хорошего. Как выясняется. И вопреки тому впечатлению, которое ты производишь на окружающих. Тебе приписывают излишнюю удачливость, материальный достаток и благополучие. Но! Даже отсеивая наносность стороннего восприятия тебя, засчитываешь, что в жизни уже было много хорошего. Без кокетства — незаслуженно много. И баланс, который определяют небеса, приглядывающие за тобой, я называю «налог с удач».

Я обещаю вам виднеться, пока я буду уходить

Владимир ВишневскийЕсть для вас ориентиры в профессии?
Вы имеете в виду имена? Знаете, можно называть разные. Кто-то восхищает. Кто-то уже не восхищает. Кто-то уже по определению не может восхитить. Но есть константы, которые, слава Богу, сохранились с детства. Воспитанный на традициях поэтов-шестидесятников, я жертва и плод тех времен. Евтушенко и Вознесенский — этим именам я по-детски романтично верен. И коробит, когда новое поколение критиков начинает над ними издеваться. С тех времен, когда я еще хотел быть лирическим поэтом (у Лорки есть фраза хорошая: «Самая горькая и счастливая участь на земле — быть поэтом»), для меня в поэзии фигурой №1 был Александр Блок. Был и остается. Примером того, как должен жить и умирать поэт. Как Ходасевич писал: «Он умер потому, что не мог дальше жить». Лег и умер. Абсолютный образ поэта.
Я люблю Глазкова. Как более земное и реальное приближение к нашему времени. В школьные годы кумиром был Винокуров. Потом он стал повторяться, что нам всем грозит. Но я сохраняю о нем добрую память, знаю до сих пор наизусть многие стихи его.
Мне кажется, важна не переоценка ценностей, а верность первоначальным именам, на которых воспитывался. Если ты не разочаровался в ком-то, это признак жизни и силы, наверное.

А из вашего, иронического цеха?
Степанцов, Иртеньев. Есть такое имя, советую обратить внимание — Владимир Тучков. У него вышла очень хорошая «Русская книга людей». Виктор Коваль такой есть, художник и поэт. Но — мало новых имен. Хотя иногда хочется вздрогнуть. Вот как может не восхитить такое стихотвореньице Дмитрия Филатова (стихотвореньИЦе — не смысле уничижительном, а в смысле драгоценного изделья небольшого):

Для победы над женой
Как-нибудь на выходной
Приведу к себе поэта,
Не сравнимого со мной.
У него печаль светла,
Ему родина дала
Два крыла,
А нам пятерку
До двадцатого числа.
Он захочет почитать.
Он поучит нас летать.
Мы потом за ним неделю
Будем небо подметать.

Прошло время, когда поэт мог громко проявиться и объявиться, не будучи поп-звездой. Вот Евтушенко был и.о. Великого Русского Поэта, как его называл его Слуцкий. Не теряя к нему хорошего отношения, но с некоторой горькой иронией ко времени.

А Бродский говорил: «Если Евтушенко против колхозов, то я — за».
Это — да. Я просто не назвал Бродского, потому что это еще одна константа. Часть природы. Им можно восхищаться, как солнцем или травой. Он принадлежит и современности, и вечности, и природе. Не иметь его в виду невозможно тому, кто что-то пишет. Или хотя бы читает.
Что касается цитаты про колхозы, которую вы привели и которую все знают, я выношу за скобки все личностные моменты фигуры Евтушенко. Но для меня очевидно, что для вечности можно набрать небольшой томик его лирики.
В российской поэзии ведь достаточно одним стихотворением остаться. Как «Баллада о прокуренном вагоне» Кочеткова. Это уже честь.
Если я останусь одной строкой хотя бы, одностишием… В один-то день меня не запретят. И назавтра еще не забудут. И ближайшие сколько-то лет будут цитировать. Что станет дальше — Бог весть. Но это тоже честь. Даже без «тоже». Имею в виду остаться хоть строкой с точки зрения столетия. А не с точки зрения периода между выборами.

Не замыкаться в собственных объятьях

В России сейчас как бы два юмора. Один шлейф — «жванецкий», другой — «аншлаговский». И там, и там — полные залы. Как это понимать? Существует два русских народа?
Да, это проблема, а скорее, данность, которая очень любопытна. Понятно, какой алгоритм юмора мы с вами предпочитаем. Понятно, что есть вкусовые моменты, на которые ловится так называемый «широкий зритель». В отличие, скажем, от нас. Понятно и то, что излучение настоящегоне может не трогать и среднего зрителя. Я-то, например, знаю, что у публики есть некий коллективный вкус. И ее совсем на плохом тоже не проведешь. Хотя есть и некоторые озадачивающие отклонения. Кстати говоря, Жванецкому принадлежат такие слова: «В массовом успехе Розенбаума есть один плюс — массовый успех». Мне кажется, у нас совсем дешевого успеха не может быть сейчас. И успех у широкой аудитории заслуживает все-таки пристального внимания, некоторого даже — пусть и извращенного — уважения. Я имею в виду «Аншлаг», Петросяна… Что-то в этом успехе есть.
В то же время есть разные вкусы, группы, интеллектуальные уровни аудитории. Ясно, что коробит, когда люди «плюсуют», что называется, и педалируют темы вроде «новорусской». Я уж не говорю про тещу на эстраде, что вообще запретно, как навязший в зубах штамп. Есть такое слово в наших кругах — «искрометка», искрометные шутки. Даже в КВН, хотя он стал лучше… Но вот эта «кавээнность», когда на любом миллиметре нужно отшутить очень плотно, не оставив никакого просвета, когда три шутки в «молоко», а четвертая — вроде ничего, имеет меньше отношения к художественному, чем мы с вами привыкли и чего мы хотим.
Насчет двух разных русских народов. Нет. Есть разные страты и прослойки аудитории, которые действительно делают свой выбор. Считаю, публика, аплодирующая «Аншлагу», вполне способна понять и Жванецкого. Но обратной зависимости нет. Не факт, что аудитория, аплодирующая Жванецкому, будет хлопать и «Аншлагу».
Как раз наоборот.
Это загадка без особой загадки. Либо это трактовать просто, как: это такие люди, а это такие; это их тип юмора — а это их.
В то же время я, как человек, зависящий от некоторого успеха у аудитории, знаю одну вещь. Твоя профессиональная обязанность: вышел на сцену — изволь понравиться. Потому что выступать в оппозиции к публике — хотите, хлопайте, не хотите, не хлопайте — невозможно. Это чувствуется мгновенно и потому чревато. Тогда не выходи на сцену, если тебе неприятно этим людям читать.
В то же время зрители чувствуют, когда человек, вышедший к микрофону с чтением своих стихов или юморЭсок, прогибается под них, — они наказывают. А когда он властно себя подает со свободной установкой, демонстрирует обаятельный алгоритм независимости, аудитория это способна оценить. Если цитировать профессионально-циничные высказывания опытных людей, то публика может быть употреблена, как женщина. Она может раздвинуть ноги и отдаться личности, которая овладеет ею со сцены.
Тут свои есть вещи энергетические. Я знаю, как можно быть зависимым от того, додадут тебе энергии аплодисменты или нет. Я знаю, что такое «не пройти». Помню одно выступление, которое считаю провалом.

Что случилось-то?
Когда я получал «Золотого Остапа» в Питере, сам Бог велел выступить хорошо. Но, видимо, что-то во мне — нет, не крыша поехала — энергетически надломилось. И я выступил не так, как должен был выступить лауреат именно этой премии, на этом концерте, в этом городе. Год я жил, как больной памятью о том вечере. Пока в том же зале не реваншировался. Это было абсолютно божественное вмешательство, как сказано в фильме «Криминальное чтиво». Мне напомнили сверху, чтоб я не зарывался и сознавал свой скромный объем. И лишний раз (впрочем, не лишний) я понял, что к выступлению всегда надо готовиться.
Сейчас выступаю в одной московской антрепризе, где всегда вызываюсь на бис. Но это не значит, что я должен к этому привыкнуть и выходить, зная, что меня на бис вызовут. Слишком знать, что такая реакция будет, — нельзя. И поэтому всегда себя осекаешь.
Момент трепета перед выходом необходим. Очень опасно не волноваться. Во время выступления можно не волноваться. Но перед — надо обязательно. Это чисто религиозный аспект того, что ты выходишь на люди. И энергетическая необходимость.
Нас очень просто провалить. И Жванецкий к этому восприимчив. Если зал не догоняет какой-то пассаж его… Он даже из этого сделал прием: «Ну, мы постепенно, постепенно…»
Если подговорить триста людей на интерес, за небольшие деньги, чтобы они сидели, не реагируя на то, что ты делаешь, — это просто крах! На сцене сдуешься, как шар. В мгновение ока.
Завершая этот пространный ответ, хочу сказать: народ — один, но публика — разная.

Мне крайне любопытно, как бы именно вы ответили на вопрос, почему цех иронической литературы в России представлен почти исключительно лицами библейской национальности…
Ответил бы старым высказыванием: сатира — это не профессия, а национальность.

Давно я не лежал в Колонном зале

По вашим наблюдениям, меняется ли с годами природа юмора?
Для нас с вами, наверное, меняется. Имею в виду качество юмора. Не только я считаю, что очень современный юмор, самый качественный в России сейчас, генерирует журнал «Красная Бурда» из Екатеринбурга. Пожалуйста, пример юмора, который нам может нравиться: «В окрестностях Свердловска поступили в продажу фальшивые елочные игрушки. На вид они такие же, только радости от них никакой».
Для меня парольным определением юмора являются слова Искандера: «Смешным может быть только правдоподобное». И тут же вспоминается давнее наблюдение Жванецкого о том, что наш юмор непереводим. Как непереводимы наши беды. Кого в Америке, например, может насмешить мое одностишие: «Давно я не лежал в Колонном зале». Впрочем, кое-что из моих стихов удачно переведено на болгарский.

О чувство непричастности к раздаче!

Владимир Петрович, не знаете, кто анекдоты сочиняет? Сами к этому непричастны?
Есть одна такая теория — я все чаще ее слышу — о божественном происхождении анекдота. Она сводится к тому, что, несмотря на обилие остроумных людей, никто из них ведь не берет на себя авторство того или иного анекдота. Ощущение, что Бог вбрасывает меж людей анекдоты, развлекая себя. И поэтому вечные сюжеты, описывая исторический круг, обретают современную форму анекдота. Хотя Арканов утверждает — а уж ему можно верить, — что один анекдот он придумал сам.

Какой?
Один презерватив жалуется другому: «Что за жизнь — влага, антисанитария, выделения». На что второй отвечает: «Не боись — прорвемся!»

А скольких медсестер вернул я к жизни!

Можете обижаться, Владимир Петрович, но по вашим стихам складывается ощущение, что вы, кхм, — бабник…
(С ленцой) Есть понятие лирического героя, которым принято прикрываться.

И какова ж дистанция между ним и вами?
В зависимости от того, как поэт хочет позиционировать себя, он эту дистанцию либо увеличивает, либо сокращает. На самом деле она невелика. Или вообще просто отсутствует. Допустим, обычно говорю: «А скольких медсестер вернул я к жизни!» Можно сказать, что это не я, а лирический герой. И через паузу — что я-то вернул гораздо больше. Поэтому ваши ощущения — это нормальное впечатление нормального читателя. И обижаться тут нечего.

Москва, февраль 2003 года.
Опубликовано в газетах «Время» и «Книголюб»

Автор Комментарий
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

РАЙ Вам не грозит... кремлёвский Вы поэт. Так Ваша физиономия надоела уже в экране тв! Сил нет!
В один ряд ставлю: Вишневский, Михалков, Сафронов, Бондарчук, кот ещё продался...