Мелкая трилогия о ЖЗЛ. (Жизнь зНамечательных людей)


Часть I. О рождении

Наверное, когда он родился, была тихая, все еще прохладная майская ночь. Но он не помнит этого. Не помнит, как всю улицу, весь город, весь мир охватил вой сирен медицинского микроавтобуса. Не помнит он этого, потому что тогда он еще не умел думать, запоминать, видеть, ему очень мешала тонкая пелена материнского чрева. Но он не сердился, просто сердиться он тогда тоже не умел. Барахтался в какой-то жидкости, пинался ногами о стены. Сквозь толщу пелены он улышал скрип открываемой двери. Он не знал, что происходит, но чувствовал свое рождение и сжался в комок. Он был слеп и глух, беспомощен и чист. Вскоре его ослепил яркий свет, его подхватили чьи-то руки, сильно пахнущие спиртом, табаком и резиной.
Это было что-то новое. Он воскликнул:
 — Уа!!!
Почему этот крик был так похож на «Ура!!!»?
Но ничего не вышло. Послышалось лишь хриплое бульканье. Ему нагло залезли рукой в рот, вытащили что-то, он впервые вдохнул. Легкие немного обожгло, опять послышалось сдавленное «Ура!!!».
Он устал. Удовлетворенный своим триумфальным появлением на свет, он уснул на холодной подставке весов. Аккуратно отрезанная пуповина болела, но у него не осталось сил кричать.
Он заснул в чудесном ожидании завтрашнего дня. Заснул с мыслью закричать:
 — Вот он я!
Но в маленьком, пухлом розовом тельце не осталось сил. Его укутали в чистую, пахнущую хлоркой материю, зачем-то погладили по голове, мысленно пожелали удачи.
Тогда, в ту бессонную для всего персонала ночь, никто не знал, кто родился. Для них это очередной маленький человек, трудно было поверить, что когда-то он вырастет в большого, сильного человека. Такие тысячами рождались каждый день.
Медсестры потушили в палате свет, открыли ключом какую-то дверь и сели пить чай. Обычные рабочие будни, обычный новый человек.
Но эта весенняя тихая ночь стала очень важной. И этому была одна причина. Она лежала сейчас на кроватке с матерью, и тихо храпела.
Он был благодарен всему миру за эту ночь. Мир молчал.

Часть II. О жизни

После первого «Уа!!!» прошло несколько дней. Его увезли на большой машине куда-то далеко от родного дома (сокращенно — «роддома»).
Теперь уже не было привычного запаха хлорки, не ходили мимо большие люди в халатах, в сверкающих строгих очках. Здесь, на новом месте уютно пахло домом и мокрым асфальтом. Его положили в решетчатую деревянную комнатку, укутали в неудобные пеленки. Вокруг собралось много народу, все они нагло тыкали в него пальцем, теребили за щеки, издавали какие-то странные звуки. Тогда, впервые увидев столько людей, страшно смотрящих на него, он не выдержал и сильно испугался. Из глаз хлынули слезы, он отыскал в толпе маму и заревел, ища поддержки, заступничества. Вскоре его накормили, и он уснул. Люди вокруг разошлись по комнатам, и оттуда доносился смех.
В 2 года он научился ходить. Падал, покрывался синяками, ревел и ходил.
Он с детства был очень упрямым, не терпел неудач, не выносил насмешек над своей беспомощностью. Научившись говорить «мама», «папа» и «дай» он мог бы сказать намного больше. Но тогда его никто не учил высказывать свои мысли. Мысли оставались мыслями.
Через несколько лет он пошел в школу. Сел за парту, начал слушать. Слушал, учился слушать, говорить. Но он все же остался молчаливым.
Его сверстники давно уже свободно болтали на разные темы, он стоял и улыбался. Учился. Учился везде, всегда. Он боялся высказать свое мнение, ведь тогда это уже не мнение, а просто слова.
Никто не знал, что у него в голове. Его друзья были прозрачны, как вода, их можно было прочитать насквозь. Как только им в голову приходили мысли, они тут же их бесследно уходили в виде фраз.
Он отличался. Он был непонятным ребенком. Его голова хранила в себе много информации, он боялся ее растрачивать. Он был не прозрачен, он был светел, но его нельзя было прочитать. Его сущность написана на каком-то шифрованном языке.
И все-таки у него были друзья. И ему было интересно с ними. Его мозг жаждал мыслей, и он их получал. С ним тоже было интересно, он мало говорил, но каждая его фраза восхищала, это были не просто слова, сказанные мимолетом.
Ему нравились люди, нравилось читать их и перечитывать, нравилось узнавать все о человеке по первому слову, по первому жесту, взгляду. Он не был таким, как все, и это справедливо, в мире не должно быть одинаковых людей.
К десяти годам его мысли в голове, не видя выхода, начали загнивать. Он чувствовал это, он искал пути самовыражения. И он начал писать. Вскоре он понял — это его дело, без этого он не мог, без этого его мысли гнили, воняли, он чах и умирал. Пока есть бумага, пока есть ручка, пока есть люди, читающие его рукописи, он будет жить. И радоваться. Вот строки из его первой рукописи:
«…Он очнулся связанным. Около него лежал великан, а в клетке бился ястреб. Ночь была очень холодная, да еще и с осенним дождем.
 — Ты слишком любопытен…»
Все его рассказы и стихи хранились в отдельной папке. Он ее тщательно скрывал, ему казалось, что они недостойны читателей. Вскоре это чувство начало главенствовать, и он умер.
Поглотился в школу, в жизнь, забросил свои писательские зачатки, и умер.
Душа тихо отделялась от тела, собрала вещи, и тихо отчалила путешествовать. А оболочка утром встала совершенно пустая.
… Жила была оболочка одного маленького человечка. Она ходила в школу и обратно, решала задачи, играла в компьютер, ела и спала.
И была у нее очень близкая подруга — душа. Но они сильно поссорились, душа хлопнула дверью и ушла. Оболочка не обиделась. Она была бездушна, и не умела обижаться.
А душа скучала. Ей очень не хватало оболочки. Она жаждала самовыражения, но она не могла этого сделать — она не имела физического тела, не имела рук, и ей нечем было выразить свои мысли. Она сохла, замерзала, но ее чрезмерная гордость удерживал ее, она заколотила алмазными гвоздями дверь в дом, где жила оболочка.
Так, вдали друг от друга они жили три года. Оболочка монотонно исполняла все те же действия изо дня в день. Ей не было скучно, это же всего-лишь оболочка!
Душа уже успела облететь весь свет, повидала все, и ее жажда самовыражения принесло ее опять к дверям родного дома. Она растопила алмазные гвозди и пробралась внутрь. Душа и оболочка соединилсь. Молча, они не любили слез.
Настало утро. Свежее и прекрасное, светлое, пахнущее клубникой.
Наш «маленький человечек» вдохнул полной грудью, и поймал себя на мысли, что давно не ощущал такого светлого чувства. Он не знал, что с ним случилось. Новый день встретил его во всей своей красе.
Он распахнул шторы, утренние лучи упали на открытую тетрадь…

Часть III. И еще раз о жизни

Почему не о смерти? Да просто ее нет места в жизни этого человека. Он еще не умер, да и не умрет никогда. Это не входит в его планы. Если он заболеет смертельной болезнью, если он упадет с двенадцатиэтажного дома, если его собьет машина, если на улице его застрелит наркоман — он не умрет.
Он упадет, его отвезут в больницу, но не смогут спасти. Что-то воздушное и легкое, легче воздуха в прокуренной реанимационной, вылетит и упорхнет. В поисках новой оболочки. Это называется реинкарнацией.
Да, это чудо, а чудес не бывает. Но кто это сказал? Разве он смог доказать, что их действительно не бывает?
Душа улетит, будет долго носить траурную одежду, а потом найдет кого-нибудь, кто еще не успел обрести душевное богатство, и попросту вселится в него. И родится новый человек, новая личность.
Так что смерти не будет. В этом рассказе ей нет места. Почему биография должна заканчиваться словами: «он умер в … году…». Почему нельзя сказать иначе? Например, взять фразу из сказки: «и жил он долго и счастливо…».
Есть очень хорошее выражение — дуниеге келды. «Вышел в свет».
Вернемся к биографии.
После того как к нашему человеку вернулась душа, он вновь начал писать. Не для публики, для себя. Ему нравилось выражать свое мнение, его захватывало то, что понятие «мысль» может стать вполне материальным.
Он написал свой первый сборник, который так и назывался: «Мысли вслух»
Перечитав его, он сладко потянулся, подпер щеку рукой и уставился в окно. Так он сидел почти полчаса. На колени прыгнула кошка. Он погладил ее рукой и тихо сказал:
 — Вот так вот, медленно схожу с ума.
В мыслях пронеслось: «Откуда это?»
Он опять родился. Теперь, если выдавалась хоть одна свободная минута, он понял, что это его призвание.
Нет, он не хотел становиться писателем. Он понял, что без этого он никто. С удивлением он зметил, что его сверстники сильно отличались от него. Он удивлялся, как можно жить без желания написать чего-нибудь, нарисовать, сочинить? Он засветился, возродился. Никто этого не заметил, для других он остался тем же, кем и был три года назад.
Душа не успокаивалась, она требовала новых творений, вгоняла оболочку в пот, натирала мозоли, ликовала. И он ликовал вместе с ней.
Он был странным человеком. Он жил одним днем, он не знал, с чего начнется утро, он не ждал чуда и счастья, он уже обрел их. Чудо свершилось давно.
Кто тогда, пятнадцать лет назад мог предположить об этом? Кто знал, кто вырастет из того маленького розового комочка? Еще будучи нерожденным, в утробе матери, он торопился родитсья. Больше ему ничего не надо было. Он тарабанил по стенкам живота, пытался кричать, но у него не получалось. Наверное, тогда он понял — слова, сказанные вслух = это только слова.
Он благодарен всем тем, кто научил его писать, сделал индивидуумом.
Он устанет. Когда нибудь, он элементарно устанет. Ему покажется, что он опустошен, обессилен. Он забросит тетрадь.
Но душа не уйдет так молча, никого не спросив. она будет ждать, когда человек окрепнет, и заставит вновь писать, сделаеи его рабом, это будет для него вечными сладостными муками. И он опять когда-нибудь проснется…
… Новый день встретил этого человека во всей своей красе. Он распахнул шторы, утренние лучи упали на открытую тетрадку. Он сел, взял ручку и старательно вывел на первой странице:
«Мелкая трилогия о ЖЗЛ».
Ему было 15 лет, он родился 6 мая. Звали его почти также, как и меня, он неважно учился, никогда не мечтал стать космонавтом или летчиком, так как сам был мечтой.
Он любил животных и китайские рестораны.

Хегай Дмитрий, автобиограф, всегда и везде слегка ненормальный человек, выросший из розового комочка.