Сборник прозаических миниатюр


Бирки

Помнишь, как мы встретились с тобой впервые?
Был вечер. Ты устал за весь день, и теперь тяжело бухнулся на диван. Глаза машинально закрылись, ты засыпал. Ты понял это по привычному ощущению — тело взлетает, возникает ощущение полета, легкого покачивания мнимых крыльев. Тогда ты впервые услышал мой голос.
— Ты устал. Ты спишь. Самое время.
Ты ничуть не удивился. У тебя просто не осталось сил удивляться.
— Подожди, как раз сон классный начался.
Тебе было все по барабану. Ты еще не осознал, что потихоньку начал сходить с ума.
— Заметано. Все, ухожу. Даю гарант, завтра ты обо мне и не вспомнишь.
Тебе стало грустно. Ты давно не общался с людьми на внеделовые темы.
— Погоди. Останься. Хоть несколько минут вне рабочих проблем.
Я усмехнулся. И остался.
— Хорошо. Начнем разговор с краткой экскурсии. Ты уже летишь, мне осталось лишь задать координаты ТВОЕГО полета. Лети вверх. Выше! Выше!
Ты полетел. Усердно замахал крыльями. Ветер поднял тебя вверх. Ты больно врезался в облако, а я приземлился рядом. И взял тебя под руку.
— Это сон. Здесь можно все. Для начала поверь, что это действительно сон.
И ты поверил. Мы зависли в воздухе. Над нами, в километре от земли копошились какие-то насекомые. Люди с высоты птичьего ПОЛЕТА.
— Открой глаза, посмотри вниз. Видишь, какие-то точки. При хорошем воображении их можно назвать людьми. Смотри, как их много! Все чего-то хотят, куда-то бегут, о чем-то думают. О мелочах. Ме-ло-чах. А вон — кто это? Похож на тебя. Бинго! Это действительно ты. Костюмчик от Armani, лакированные гиппер-ультрамодные туфли, галстук цвета детской неожиданности, солидные очки. Красавец, красавец… Что еще? Ничего. Вот весь ты, твоя жалкая оболочка. О чем ты думаешь? Послушаем.
Ты услышал голос. Свой голос, свои мысли.
«… — Блин, вот запарка, сегодня опять… Шеф, сволочь, тоже красавчик — снял 15%. Синдромодауновый дебил. А Гришка опять в запое, идиот… Надо зайти к нему. Fuck! Опять сотка сдохла. Просто супер. Сделаю ей искусственное дыхание, может, оживет… Да пошла она! Все никакое, все дерьмовенько. Сигареты, где мои сигареты? Вот хрень… Э-э-э… Братишка, сигаретки не найдется? А? Вот ведь…!!! Пойду к Гришке, напьюсь в зюзю. Но после работы. Я же деловой человек, гребанный businessman.»
Та хорошо посмеялся. А потом задумался.
— Нет, я не такой! Я не должен быть таким! Хотя…
— Я верю. Ты не такой. Вернее, уже не такой. Посмотри вокруг! Небо! Облака! Солнце! Тебе хорошо? Посмотри вниз. Небо? Не видно, глаза выше монитора не поднимаются. Солнце? Жара, к черту! Облака? А что это такое? Как это? Зачем это? И так дел невпроворот, на фиг это все нужно? Неужели тебе нравится так жить?
Ты смутился. Но в тебе еще не потухли прежние чувства.
— А как же деньги? Мне надо на что-то жить. Я — не ты, мне питаться надо.
— Деньги? Зачем? Забудь о них. Смотри выше. Вот-вот, только еще выше. Ну-ну… Вот! Что ты видишь?
— Один фиг, небо.
Ты стоял, запрокинув голову, морщился, ты понимал, что чего-то не понимаешь.
— Выбирай. Или ты сейчас просыпаешься, ничего не помня, начинаешь утро с матерков, глотаешь горы ампицилина и тонны кофе, хромаешь в офис, или…
— Или.
— Заметано.
Ты выбрал путь, не зная о нем ничего. Просто хотел нового. Но ты забыл главное. Ты не спросил главного. Вспомнил? Ну?
— Но прежде скажи мне, кто ты?
Я засмеялся таинственно-загадочно-непонятно-невтемным смехом.
… Утро ты не начал со слов «Блин, вот запарка», ты не налил себе дегтеподобного кофе, у тебя не болела голова. А позже твои дети и жена поняли, что в морге пришло время вешать бирки.
Сядь рядом, выпьем по полтиннику. Хорошо вспомнить былые времена.

Шедевр Линдмана

«…Трудно стереть с памяти то, что с каждым днем становиться все более навящевым. Я хорошо помню все мелочи того дня, из этих мелочей сложилась красивая сказка.
Как тепловая энергия переходит в механическую, так мелкие обрывки памяти постепенно и неспеша превратились в кошмар. И он съедает меня изнутри, и он не даст мне спокойно жить, поэтому мне остается только одно…»
Эту записку, забрызганную кровью, полицейские обнаружили около тела пожилого человека с пулей в голове. Была установлена его личность, умершего звали Цюрих Линдман. Это имя никому ничего не сказало.
О Цюрихе Линдмане стоит рассказать отдельно.
Родившийся в местах заключения, он был сразу отправлен в детский дом. У него не было ни друзей, ни родственников. Мир для него был чужим. И он стал создавать свой мир, отображая его в своих картинах. Худшие он продавал, лучшие хранил у себя, так и жил. Почти никто не знал его в лицо — лишь раз в неделю он выходил на улицу, чтобы купить еды, красок и холстов. Жил он в нищете. На своих картинах он мог бы неплохо заработать, но он не считал приемлемым продавать маленькие кусочки «мира Линдмана».
… Он медитировал, размешивая краски. Резкими движениями руки ложил слои краски, часами сидел у камина, рассматривая свои творения.
В свои неполные тридцать он выглядел глубоким старцем. «Мир Линдмана» давал ему пищу для новых картин, но лишал его здравого смысла.
Но один день положил начало к его порабощению собственным искусством.
… Стук в дверь. Цюрих еще спал. Он работал допоздна, создавая свой новый шедевр. Его станки тлели в камине. Линдман всегда болезненно переживал неудачи, и сейчас ему было на все наплевать. Горевшая краска источала жуткое зловоние, от него кружилась голова, и Линдмана замутило. Подбежав к раковине, он умылся. Взглянул в зеркало. Небритое лицо, неправильные черты лица, впавшие в глаза и безумный взгляд — вот знаменитый Цюрих Линдман. И сейчас он живет в бедноте, пухнет от голода и вообще, есть ли кому-нибудь дело до одного еврея, в свободное и не свободное время переводящего краски? Вот только если…
От неожиданной мысли он поскользнулся и упал.
В миг у зеркала появились краски, палитра и холст. От волнения дрожали руки. И вот — первый мазок. Линдман почувствовал привычное чувство ожидания. Он отошел и посмотрел на мазок.
Красиво.
… Рука свободно гуляла по бумаге, капли пота сползали по краске, оставляя разводы, затекшие ноги дрожали, подкашивались. Брызги летели во все стороны, у Цюриха пересохло во рту, на губах выступил мерзкий налет. Внезапно ударило в голову, потемнело в глазах. Цюрих упал, это был результат нескольких часов работы. Затылком он почувствовал холод паркета.
Очнувшись, он приподнял голову. Посмотрел вперед. ОТ неожиданного зрелища он вскочил, но снова упал. С холста на него смотрел, не отрываясь, Цюрих Линдман.
… Многие годы прожил Линдман, опираясь на свою мечту — создать шедевр, чтобы о нем заговорили, чтобы его картины стали народным достоянием.
Он сразу понял — это шедевр Линдмана.
… Наверное, не стоит рассказывать о его дальнейших действиях.
Все его предыдущие картины показались ему ничтожеством, мелочью, и он продал их. Они раскупались с шумным успехом, и Цюрих заработал приличную сумму денег.
Деньги пробудили в нем чувства. Он женился.
Его избранницей стала молодая девушка, сочетание всех прекрасных женский качеств-
Трудолюбивость, тончайший ум и редкостная красота. Ее женская рука коснулась всего в «мире Линдмана» — дом стал сиять чистотой, впервые в нем появились столь необходимые вещи как стол, стул и кровать. Да и сам Цюрих стал более жизнерадостным — его взгляд прояснел, ум прояснился, вечный горб на спине стал незаметным.
Он перестал писать, запах краски покинул его дом. В «мире Линдмана» обрел смутные очертания конец света. Или свет в туннеле.
Но вскоре счастливые дни кончились. Картина, завернутая в тряпки, лежала на чердаке. Линдман позабыл о своем прошлом, живя в прекрасном настоящем.
… В доме было тихо. Цюрих тихонько прошагал к плите и поставил чайник на огонь.
Время еще было, и он отправился в ванную.
Вертясь перед зеркалом, он отметил про себя, что совсем не постарел. Отсутствие морщин, седых волос и все тот же безумный взгляд.
Захотелось сравнить себя с Цюрихом другого мира.
… Долго он не мирился с мыслью, что единственное изображение — его автопортрет.
… Развернув полотнище, Цюрих отпрянул назад.
С картины на него смотрел обросший седой мужчина, в котором с трудом угадывался сам Линдман.
За те несколько лет Цюрих не замечал, что у него не растет бороды, за всю свою жизнь он ни разу не брился, и в этом не нашлось надобности и теперь.
… Линдман стал рабом своего шедевра, он проклял день, когда его посетила та безумная мысль.
Его картина превратила в того Линдмана, каким он был несколько лет назад.
Без вести пропала его жена, лишь он один знал ее истинную судьбу.
Ей было суждено погибнуть за шедевр Линдмана.
… Днем он прятался дома, ему всегда мерещилось, что все вокруг знают его тайну. Люди вокруг уже забыли о своем соседе, все считали его умершим. Его глаза отвыкли от солнечного света, он стал зверем, а по ночам он забирался на чердак и протяжно выл, как последний волк «мира Линдмана».
Набирая силы, портрет съедал Цюриха изнутри. В свои семьдесят он оставался все тем же тридцатилетним безумным художником.
Портрет старел. Под тряпками находился портрет глубокого старика. Его седое и морщинистое лицо надсмехалось над Цюрихом, иногда ему казалось, что портрет знает то, чего не суждено было знать ему.
..Соседи подозревали, что дом Линдмана не пуст. Тусклый свет и протяжный вой свидетельствовали об этом. На дом поставили клеймо дьявола — его обходили стороной, его боялись, им пугали маленьких детей. Иногда в окнах появлялось лицо Цюриха, обычно это происходило ночью. Он смотрел на улицу, нюхал влажный воздух и вновь уползал.
Портрет пророчил Линдману долгую жизнь, но он не хотел с этим мириться.
… В дверь постучали.
— Откройте, полиция! Или мы вынуждены будем ломать дверь!
В ответ раздался демонический хохот.
Линдман схватил нож и, снял со стены охотничий карабин. Пора покончить с этим.
Вмиг он забрался на чердак, резким движением он содрал тряпки с холста.
— Слышишь? Слышишь? Это за тобой! Им нужен ты! Ты! Ха ха! Теперь тебе конец! Но… я не отдам им мой шедевр! Он мой! Мой!
Цюрих с размаху вонзил нож в холст и вспорол его.
В глазах потемнело. На распоротом холсте старик превращался в молодого Линдмана, а тело Цюриха покрылось морщинами, волосы поседели, взгляд потускнел. Перед распоротым шедевром лежал дряхлый старик.
… Когда Линдман очнулся, на чердак уже лезли. Дрожащими руками он схватил пистолет и приложил его к виску. Холодное дуло обжигало.
— Все, это конец.
Выстрел поставил жирную точку в этой истории.
… Останки портрета отдали в городской эрмитаж. Сохранилась и подпись внизу — «C. Lindman».

P.S. История основана на реальных событиях. Цурих Линдман похоронен на Варшавском монастырском кладбище, а его картина таинственным образом похищена из эрмитажа при странных обстоятелствах.

Спринт с запахом бензина

Миниатюрный мир вокруг сжимался и растягивался, трещал и лопался, вонял горелой амальгамой, был пропитан чем-то скользким и прозрачным, я чувствовал это ногами — было холодно, но бросало в жар — я покрывался холодным потом.
Растягивалось все — небо, земля, деревья, тротуар, проезжающие мимо машины. Странно — никто этого не чувствовал.
Пол тоже начал двигаться. Я не устоял на ногах и упал.
Реальность не спала — она питала меня новыми ощущениями. И, наверное, ей понравилась моя «пляска марионетки» на раскаленном полу. Что следующее по программе я не знал.
Пол уже остыл.
Все было очень весело. Склизкая гелеобразная смесь на оболочке миниатюрного мира вмиг испарилась. Я прикоснулся к поверхности руками, провел вдоль мнимых швов и услышал резиновый скрип, от него стало неприятно.
Да-да, вот сейчас все брошу, проснусь, умоюсь и заору:
— Глюки-и-и!!!
Бурные аплодисменты, толпы восторженных лиц, главный герой данной миниатюры наконец-то допирает до сути.
Но как бы все не было так бело и пушисто, это не глюки.
… Оглушительный треск, миниатюрный мир не выдержал и лопнул. Как шарик. Резиновый. Гелевый. Ну… шарик!
На миг я почувствовал себя суперменом, вырвашимся из клетки, и теперь позорно падающим вниз.
Весь мой полет подошел к своему логическому завершению — Я упал. Больно.
Незнаю почему, но я побежал.
Побежал, «глотая воздух простуд и сквозняков, с запахом бензина и дорогих духов».
Спринт.

First Aid

Давно известно, что человек имеет несколько способов мышления, самое распространенное из них — образное. До конца не изученный умными дядями и тетями из самых продвинутых лабораторий мира мозг дает нам пищу для размышлений.
Фонтаны нефти, доллар, перекрывший звездно-полосатый флаг, ракета томагавк, стоимостью в несколько миллионов долларов (этой суммы денег хватило бы на пропитание миллионов американских бомжей), все это результат отравляющего действия нашего общего закона выживания, где, несомненно, сильнейшего выберет горстка пороха или мелкие частицы атомной бомбы.
Проще всего воспринимать данность со стороны наблюдателя, глупо и бездейственно-низко припавшего к замочной скважине обгоревшей двери.
Но мечты должны сбываться. Только вот чья мечта сбудется… американская? Давно известный термин американской мечты начал подавать признаки жизни. Новый аттракцион — теперь ее можно ощутить на себе, все, что вам нужно — это иракское гражданство, стадо ишаков, и старый, как мир автомат дяди Калашникова.
Обходя стороной излишнюю сентиментальность, типа: смотрите! Там, под осколками разваленных кибиток гибнут дети, там горят дома, просто спрошу: RPG под подушкой, граната в школьном рюкзаке — так и должно быть? Не стоит сбрасывать на мой дом боеголовок, мне там еще жить. Не стоит травить Землю порохом — это же НАША Земля!
Не стоит рушить наш общий мир, едва ступивший на новую ступень технического прогресса.
Это не совсем правильно, знаете ли — пялиться на экран телевизора и то и дело приговаривать: «ни фига себе, во дают!» А потом креститься, жирной от чипсов рукой (чисто американская еда, между прочим), и просто огородить себя фразой: «Боже, пронеси…»
Да ладно, что-то я все о грустном и темном, пойду прогуляюсь, пока наш воздух еще не пропах дымом соседней помойки.
И да спаси, меня Господи, и да не спошли на мою голову ракету Томагавк.
Аминь.

P.S. Вернувшись с прогулки, целый и невредимый, я так и не смог остановить в себе эту негативно влияющую на меня реакцию серого и белого вещества.

Драйв.dot 2003-12-09 00:00:00

 — Ну не надо мне читать морали, не надо! — Я вскинул руки.
 — Но, послушай,
 — Забей, — я хлопнул дверью.
Лил сильный дождь. Устало закутавшись в воротник, я поплелся домой. Что меня там ждало? Холодный свет монитора, кейбордовский треск и пустота.
Я всегда знал, что сильно выделяюсь среди серо-голубо-до неприличности обычно-непонятной толпы. Ярко-красные, налитые кровью глаза, бледная кожа, неухоженные патлы, приросший к ушам плейер указывали на мою национальность. Композитор. Псих. Бездарность.

Все по местам, начало, оно и есть начало.

В детстве я обнаружил в себе ЭТО. Первым моим звуком было что-то похожее на фа-бемоль. Мой храп ночью очень напоминает симфонии Бетховена, мое сердце бьется в ритме Deep Хаус. А кошки на моем чердаке орут Лунную сонату. Как ни странно, никто этого не замечает.
Дальнейшие события (после рождения), в принципе, не отличались большим разнообразием. Школа — мои черные дни. С учебой не ладилось, учителя казались мне тронутыми, а самое плохое — я не боялся этого говорить. Сидя за партой, зубря таблицу квадратов, изучая путь Чингисхана, восхищаясь Ильичем я провел лет пять. А после понял — не мое это. Ритмы бились во мне, гоня кровь по жилам, отравляя мозг, но все же возрождая во мне жизнь. Все деньги, что родители давали мне на еду, уходили на кассеты. Я жил в мире Metallica. Потом, немного позже, я бегал по магазинам в поисках редкого тогда альбома Prodigy. Я помнил все биты наизусть, они жили во мне, я не мог без них.
С появлением плееров все значительно упростилось — наушники приросли к моим ушам, я засыпал под музыку, просыпался под тягучий звук севших батареек. Она заменила мне реальность.
Но пора меломании прошла, из-за чувства собственного достоинства, из-за принципа «чем я хуже».
Я напичкал свой старенький комп самыми навороченными музыкальными программами. На инструменты, естественно, денег не хватало. Голубой свет монитора примагничивал, я не мог отойти от него даже на метр. Я просыпался и засыпал около него, ел около него, жил.
Ничего не получалось. Мысли не шли, треки не имели успеха даже в собственном классе. Да и мне они через несколько дней не казались особенными. Я поймал себя на мысли, что потихоньку начал косить под других исполнителей. Сдало не по себе. Десятки треков показались мне жалкими пародиями.
Но вскоре судьба предоставила мне еще один шанс.
В универе я прослышал одну интересную вещь. Ребята соседней группы создавали свою банду.
… Все шло отлично. Меня сразу приняли, а мои треки запихали в новые композиции. Школа покорилась мгновенно — наши первые треки были действительно высшими. Дальше-больше, и в один прекрасный день мы стали популярными среди нашего города, наших клубов, подпольев и злачных мест. Нас стали узнавать, нам удалось записать демо, а потом и дебютный альбом небольшим тиражом.
Но хорошие дни не могли длиться вечно. Безотказно сработал принцип зебры — все началось с того, что денег за альбом мы не получили. Бесконечная ходьба по офисам «больших боссов» не дала результатов.
А мои друзья оказались просто вампирами — они высасывали их меня все новые и новые вещи, они жили за счет меня, питались моими мыслями.
Мы уже не писали новых альбомов. Но группа жила. И тогда я понял, как.
… Монотонный стук ботинок оживил асфальт. Все вокруг ожило — зелень была зеленее, чем обычно, птицы вновь запели сонаты, а трава шелестела Штрауса. Пульс бился как барабаны Safri Doo, мой мозг был светел, как у Че Гевары, мои мысли взлетели выше Гагарина.
Обшарпанная дверь студии была закрыта.