Лоза Тамариска


Ось существования
роман-пунктир

Часть I
Скукоженные души

Глава 1
Время мутных вод (фрагмент)

"Менің қолым емес, Тәңірімнің қолы"
"Не моя рука, а воля Всевышнего"

 

На автобусной остановке стоит овощной ларек. Даже не овощной, а скорее смешанный магазинчик: есть и спиртное, и моющие средства, и фрукты и овощи, и всякая мелочь.

За прилавком немолодая женщина. На правой щеке широкого мясистого лица родимое пятно. Собственно из-за этого пятна ей и дали такое имя: Калдыгуль, что означает «цветок с родимым пятном». Одежды на ней как на капусте: полно всего. Ей неудобно в такой одежде, но в ларьке прохладно.

Сегодня утром, подогрев на электрической плитке куурдак, который ей вчера предложила взять с собой хозяйка дома, где она побывала с приятельницей, Калдыгуль с удовольствием доела его, накормила и мать, прибывшую к ней из аула. Матери 85 лет, сын и сноха, с которыми она жила, уговаривали не ездить. Она не послушалась, молча, упорно увязалась за внучкой, приезжавшей на каникулы. Та не смогла отказать. И вот она здесь.

Куурдак был очень вкусный: настоящее жаркое, из той прежней жизни, когда мясо и все остальное жарится на шарбы-мае, а не так, как сейчас делается. Вспомнился взгляд хозяйки. Стало немного не по себе, да, ладно, как говорится, чапан с нее не снимут, ведь она нахваливала за вкусную еду, назвала ее настоящей барыней, хозяйкой большого аула, от чего та порозовела и приятным грудным голоском самодовольно рассмеялась.

Куурдак она взяла с разрешения хозяйки, когда та сказала:

- Бери, бери!

Тогда Калдыгуль вытащила из угла за раковиной пакет, полный порожних использованных мешочков, выбрала один из них, почище, вывалила туда из салатницы изрезанный, измельченный, давший уже сок, смешанный с майонезом салат, завязала концы мешочка узлом и сунула в свой пакет. Взяв другой мешочек, сбросила в него содержимое другой салатницы, тоже с майонезом, затем согнутым указательным пальцем правой руки собрала остатки салата и отправила себе в рот, облизнула палец, с удовольствием обсасывая жирные пальцы. Потом удовлетворенно вздохнула: еды было дня на два и можно будет не готовить. Тут-то хозяйка и поглядела на нее немного странно. А что странного?! Та все равно это все выкинет, а если не выкинет сразу, все так и будет стоять и киснуть в холодильнике, ждать своего часа, когда, наконец, будет все-таки выброшено в мусорное ведро!

В пакете у Калдыгуль уже лежал на дне мешочек с сочнями и мясом с мослами - остатки беша с блюда, который вынесли снохи с большого стола. Кусок был приличный, а мосол мозговой, и если тупой стороной большого ножа со стальным лезвием аккуратно ударить (а она знает, в каком месте, чтобы сразу сломать) и таким образом разломить косточку, то бульон будет наваристей. Два дня - точно! А может и на третий день останется. На третий день можно оставить тот овощной салат, заправленный маслом. Хотя, если все это сунуть сразу же в морозильник, то ничего страшного: майонез ведь свежий. Эти казактар кидают в казан столько мяса! И закидывают все, живут одним днем.

Хотя это привычка всех бишара - быть расточительными. Глядите, вот мол, мы какие добрые - угощаем вас всем свежим, в том числе и парным мясом, и вялеными деликатесами, угощаем от души. Ешьте, гости дорогие, не жалко, мы не жадные. Даже пословица есть: «Жарлы жомарт болады», то есть «Бедный всегда бывает щедрым».

Еще раз удовлетворенно вздохнув, она улыбнулась своему отражению в зеркале, проходя из кухни в прихожую. «Так-то, моя дорогая, - сказала она себе, пусть себе барыньки бахвалятся друг перед другом. Пока есть такие, как они, у тебя есть возможность жить сытно!»

Помимо дней рождения многочисленной родни и знакомых есть еще и согым басы - это когда в долгие зимние вечера собираются по очереди друг у друга в гостях и за приятной беседой угощаются бешом из мяса, просоленного и завяленного впрок на зиму. Хозяева всегда дадут что-нибудь с собой. А тот кусок, что обычно кладут на блюдо, поверх нежных тонких, пропитанных жиром сочней, она сразу же откладывает в принесенный с собой пакетик; если завтра вскипятить в воде, вот и шорпа наваристая!

«Ой-бай, пора собираться», - подумала Калдыгуль. Сегодня она тоже идет в гости. Пригласила Райхан, продавщица из соседнего киоска, к себе в киоск: она и живет там. Конечно, в теплой городской квартире и пот прошибет после шурпы, и вдоволь напьешься чаю, и туалет теплый рядом; в общем, удобства городские. Но и в комке неплохо; что делать, если им некуда приглашать, угла своего нет, живут там вместе с детьми. Хозяину комка выгодно: семья работника большая, кто-нибудь да находится неотлучно на месте, торгуя круглые сутки.

Надо посмотреть цены на их товары, подумала Калдыгуль.Что-то в последнее время все больше покупателей, как ей показалось, останавливается около их киоска: цены, что ли опустили...

Футболка у Калдыгуль надета прямо на тело, без белья, потом свитер и поверх него шерстяная клетчатая рубашка сына с двумя большими карманами на груди. Эти карманы всегда её выручали. Она вложила в один завернутые в старый носовой платок украшения: опасно оставлять дома или в ларьке. В другой - документы и на всякий случай - кусок туалетной бумаги. Мало ли что, вдруг прихватит живот. Задумалась, не сменить ли ей эту рубашку (уже неделю носит). «Ай, ладно, в киоске ведь». Сняла грязный темно-синий халат, повязала голову свалявшимся шерстяным платком. Поверх рубашки надела старый пуловер своего покойного старика, накинула на плечи потертую куртку сына (хорошо, что заметила, когда он бросил ее в гараже: ведь мог отдать своему водителю, а куртка еще ничего) и, тяжело дыша, кряхтя, нагнулась, чтоб подтянуть замки на сапогах. Тесные старенькие джинсы сына, еле-еле стянутые на пуговицу, но не застегнутые на «молнию», переламывали живот пополам, не давая согнуться. Кое-как покончив, наконец, с обувью, аккуратно прикрыла дверь и, проследив, чтобы сноха, вызванная заменить ее, да и за старухой присмотреть (та никак не захотела остаться на квартире одна), закрыла за ней дверь, вышла на улицу. Поставила на землю пакет (опять не подмели эти дворники- сорлылар, вокруг все заплевано, а ведь деньги исправно берут) оглянулась кругом, постояла, чтоб отдышаться. Немного остыв, но не запахивая и не застегивая куртку, пошла по аллее, заглядывая в окна первого этажа.

«Слава Аллаху! - думала она, - на чёрный день кое-что есть, есть и норковая шубка, и дубленка, и золотишко; все это когда-то было у жены начальника покойного мужа. Но зачем это все показывать?! И перед кем? Но надо будет - и покажет! Вот только одно не радует: годы уходят. По молодости красивых вещей особо не было, на работу в овощной ларек не наденешь, да и сейчас - надень, скажут: богатенькая и начнут просить взаймы. А у родственников дети постоянно что-нибудь да натворят, вечно попадают то в милицию, то еще куда. Мамаши воют, вытаскивая их оттуда. Без конца нужны деньги на взятки, чтобы что-то утрясать. Так что покою не дадут. А та вчерашняя хозяйка! Перед глазами предстала смуглая до черноты полная женщина со щеками-помидорами; под одним глазом шрам (муж что ли отметину сделал?! метка отменная!). Нос картошкой, да картошка-то какая! А волосы подняла надо лбом старомодной высокой прической, и думает, что стала неотразимой! А тапочки-то, боже мой, какие! Стоптанные в разные стороны, как будто специально, в разные стороны! Как будто нараскаряку ходит.

«Х-хе-хх-е»,- не удержалась она, хмыкнув вслух.

Какая-то девица, проходившая мимо, вопросительно поглядела на нее.

У входа в киоск Калдыгуль остановилась, чтоб передохнуть, затем, поставив правую ногу на верхнюю плиту сложенных друг на друга бетонных блоков, с усилием опираясь на колено, приподняла свое грузное тело, толкнула дверь. В лицо дохнуло паром варившегося мяса, затхлым запахом слежавшихся вещей, стиральных порошков и моющих средств, китайских игрушек и прочего товара. В проеме перегородки, завешанном выцветшей занавеской, которая всколыхнулась от сквозняка, показался муж Райхан.

Там, куда ступила Калдыгуль, было темновато, хотя на коротком шнуре болталась голая «стоватка». Половина большого киоска отгорожена под жилье. Стены оклеены рекламными плакатами, увешены для сохранения тепла дешевыми одеялами советских времен, такие бывали в пионерских лагерях или в армии у солдат. Поверх одеял на гвоздях висела одежда хозяев, их детей. Прямо у порога стоял тазик с кумганом и мыльницей. На полу разложены на старом линолеуме расплющенные картонные коробки, а поверх них расстелены старые дорожки, кошма и потом - турецкие искусственные ковры. В дальнем углу на полу аккуратно сложены стеганые одеяла.

«Да, нищета, - подумала Калдыгуль,- Где же им, целой ораве, спать как не на полу». На клеёнке с рисунком в крупную клетку, расстеленной среди цветистых стеганых одеял курак-корпе, были рассыпаны баурсаки, сладости, на тарелках лежит холодное мясо, казы, исходит паром металлический электрический чайник. Тут же рядом у стенки на электрической плитке с открытой спиралью в большой алюминиевой кастрюле варится мясо.

Калдыгуль, повздыхав, попросила разрешения не снимать сапоги, сказав, что еле натянула их. Райхан с готовностью согласилась, стараясь не показать, что ее покоробила просьба Калдыгуль: ведь она постелила лучшие свои корпе. Та потопталась для виду, как бы вытирая подошвы, затем прошла по краю кошмы до конца, обогнула и прошла к центру, затем, подогнув край одеяла, присела бочком, вытянув ноги в сапогах в сторону. Три женщины сидели за дастарханом, поджидая ее. А она специально не торопилась: не годится взрослой солидной женщине торопиться.

- Ай, Ажар, как давно не виделись мы с тобой! - она повернулась, чтобы поцеловаться с Ажар, сидящей рядом. Остальные встали, подошли, с ними она тоже поцеловалась. Женщины продолжили разговор, прерванный приходом Калдыгуль. Все они, кроме Ажар, были из одного аула Шымкентской области. Вспоминали знакомых. Оказалось, что многие земляки перебрались в Алматы, большинство, как и они, работали в комках, на оптовках. И сейчас женщины оживленно обменивались новостями. А Калдыгуль уже приглядывалась к дастархану: вкусные запахи мясных деликатесов перебивали все остальное. Смугленькая маленькая Райхан постаралась: лоснились жирные, толстые, тугие кольца казы, карта, желтым салом поблескивала жая, было три-четыре вида салата.

А спиртного сколько! Калдыгуль не пила, остальным налили коньяк. Все с удовольствием выпили: коньяк был настоящий, казахстанский, только появившийся, «пузатый», сувенирный. Женщины дружно закусили, налегая на казы и карта. Голоса их в начале застолья степенные и неторопливые, теперь разгоряченные коньяком, зазвучали громче, слышался веселый смех. На минутку заглянул муж Райхан, чтоб пожелать им приятного аппетита. Имя у него было звучное: Кышкашбай! (то есть Щипцыбай). Но сам он никак не соответствовал обязывающему к предприимчивости имени: добродушный, мягкий, он был доволен: все как у людей, у него тоже дома гости, согым-басы. Женщины заставили его присесть, поговорить с ними, за прилавком его ненадолго заменила жена. За стеной киоска урчали автобусы, проносились с шумом машины, слышны были приглушенные голоса пассажиров на остановке. Дым, чад, резкий запах бензина. А внутри было веселье и новизна, взволновавшая привычную, затаившуюся и чутко ко всему прислушивающуюся жизнь ее тихих обитателей, сейчас уверенно снующих из одной половины в другую, как будто у себя дома, в далеком ауле, где все понятно и близко сердцу.

По- настоящему тепла еще не было, через день шли дожди, дули ветры; в промежутках между тусклыми, затянутыми будто свинцовой пылью днями, когда тучи собирались над городом, давяще, зловеще, подступала ненормальная жара. Большой город, казалось, попал под чье-то проклятие или, во всяком случае, недоброжелательность: всю весну и начало лета только серые дожди, а между ними то изнурительная жара, то пронизывающий до костей холод, а тепла нет. Вернувшись в магазинчик, Калдыгуль накормила мать принесенными деликатесами. Старуха, согнувшаяся, с кротким взглядом, то и дело поднимая ладони для благословения, сидела в уголочке. Аккуратненькая, безобидная, тихая старушка. Она не могла разогнуться, давний то ли артрит, то ли ревматизм скрутил старые суставы. Коленки не сгибаются. Вчера медленно, охая и поминутно вздыхая, придерживаясь за стенки, прошла в туалет, оставила дверь приоткрытой, чуть согнула спину и, стоя, спустила скупые капельки. Потужилась. Еще несколько капель. И так же поминутно охая, поднялась и, хватаясь за углы скрюченными, искривленными ревматизмом черными пальцами, пришла назад. Через короткое время опять пошла в туалет. Дочь, сидя на кухне, наблюдала за ней. Восемьдесят пять лет! А ведь еще здоровая. Лет пять назад умерла ее младшая дочь, она была на два года младше Калдыгуль, до этого умер старик, а еще года за два - старший сын, которому было-то всего пятьдесят девять лет. Ненадолго пережила его вдова. Пятеро детей остались сиротами, правда, старшие уже теперь стали на ноги. И всех их старуха пережила; после смерти дочери думали, что она не выдержит. Нет, ничего. Аппетит хороший, ест все подряд.

Дочь неприязненно глянула на мать. Только из туалета и опять на кухню. Сядет в уголочек и ждет чая или чего-нибудь поесть. Меры не знает, иногда до туалета не успевает дойти. Лучше так не жить - пальцами в дерьме пачкать кафель, накапать на пол, не сливать воду за собой, оставлять такой запах, будто эскадрон испражнялся. Может, гниет что-то внутри? Полуживотное состояние - жрать, с-ть, спать. Подумала: а что если старуха чужой уже век живет?! Стало жутковато...

Лицо матери показалось на миг зловещим, темный лик ее был сумрачен: не оборотень ли сидит рядом, не вампир, не жалмауз-кемпир, прости, Господи... а иначе как понять, что всех пережила. Вдруг вспомнила, что старуха подолгу жила у тех, кто умер. И жила-то перед их смертью; незадолго, месяца за два-три вдруг она уходила жить и к умершему сыну, и к его вдове с детьми вдруг однажды собралась да и осталась у них надолго. А сноха перед смертью не хотела видеть ее, просила не пускать к себе в комнату, может, не могла простить, что старый человек продолжает жить, а она, еще молодая, уходит, оставляет детей.

И у дочери в Жамбуле жила, тоже за несколько лет до ее смерти, однажды они даже крупно поссорились, может быть, бедная покойница тоже подумала, что противоестественно, когда уходят дети, а матери их хоронят...

Стало нехорошо, тревожно. Вновь глянула Калдыгуль на мать, та сидела сгорбившись, кроткая, тихая... Что это ее дернуло приехать к ней? За очередной жертвой прикатила? А что если это правда, что бывают матери-вампиры, ведь это ненормально, что восьмидесятипятилетняя старуха запросто так и шастает по гостям к своим детям, а потом те мрут, кто сразу, кто через несколько месяцев, а она продолжает жить.

Вот и вчера при гостях (а она обязательно выйдет к столу, оставаться в комнате, отведенной ей, не заставишь) вдруг ее потянуло на какие-то нравоучения, стала учить, о чем вести разговоры - об исламе.

- Да подожди, дай людей послушать! - сказала в сердцах Калдыгуль.

Старуха замолчала, опустила глаза, пальцы перебирали платок, теребя кончики. Вдруг она неожиданно засмеялась. Тихий дробный смешок, похожий на кряхтение, так же неожиданно прекратился. Все недоуменно взглянули на старуху.

- Ты чего? - спросила дочь.

Засмеявшись снова, шамкая провалившейся дырой рта, она ответила:

- А чего не смеяться, смех это хорошо. Пусть Аллах не лишает смеха.

Гости переглянулись и закивали головами:

- Да-да...

Может быть, это уязвленное самолюбие, глубоко загнанная гордость; обиженная, ненужная, лишняя для всех и, прежде всего, для собственных детей. Вынужденная жить в молчании, говорить только тогда, когда обратятся. Иногда гордо делать вид, что не слышит, заставлять несколько раз задавать один и тот же вопрос и таким образом тешить свое самолюбие...

Калдыгуль долго не могла заснуть, все вглядывалась в темноту проема двери, забылась и чудилось ей, что мать(прямо как в фильме, а в каком не помнит!) идет к ней, глаза устремлены куда-то вверх, в невидимое; черное лицо - контраст с седыми, всклокоченными жидкими волосенками, торчащими устрашающе, глаза ввалились, глазницы красные. Руки вытянуты вперед, кажется, вот-вот ухватятся за что-нибудь, может, даже за волосы, за волосы дочери... Женщина инстинктивно хватается за голову, ладонями обеих рук прикрывает ее... «А...ааа...а», - в ужасе кричит она и просыпается. И долго еще страх не отпускает ее, будто сон продолжается, но только наяву.

Вдруг удар ... зловещий: «Бом»! Она вздрагивает.

Господи, да это же часы! То ли пол-первого, то ли час.

«Нервы ни к черту, что попало в голову лезет, она ведь мать мне родная, приехала, потому что соскучилась, даже кофтенку свою подарила, отрез на платье привезла».


Автор Комментарий
Аватар пользователя Вадим Дергачев.
Сообщений: 492
С нами c 2006-09-12

вот такая вот казахская жЫзнь... с чувством написано.