И вот конец странствия… Оно было коротким, слишком коротким…

Итока.

Палата больницы.

Лучики яркого света высвечивают все пятнышки и разводы на большом окне из стеклопакета, в другое время кажущегося чистым и прозрачным.

Тяжелобольной, сидящий на койке, подставляет свое опухшее лицо солнышку.
Вот еще один день.
Солнечный, яркий…

Нет еще и 35… Не хочется умирать…
А смерть — вот она, уже у сердца.
Отказали почки, сдали легкие, печень молчит.
Тело, лицо… Желтизна, которой не бывает у живых… Зуд.

— В сущности, я уже живой труп, — как-то сказал он о себе пришедшим навестить.

Рубашка колышется от того, что колотится сердце.
Бедное, оно еще держится. Оно еще колотится.
Вот что такое, оказывается, когда говорят, что сердце готово выпрыгнуть…
Кто знает, когда оно устанет и замолчит…

Удушье.
Мучает кашель. Пока сколько-нибудь не выйдет мокроты — покоя нет.

Он вытаскивает из-под кровати баночку. Долго, натужно пытается выхаркать.
Который день врачи не заходят к нему во время обхода…
Его еще держат в палате, потому что за него платят хорошие деньги.

Но торопят.

Вчера один из врачей так и сказал:

— Я удивляюсь, что ты еще жив.

Бог ему судья за его жестокую непосредственность…
А зав. отделением попросил родственников забрать его домой.

Домой…
Это значит — надо идти умирать.
Кто сказал, что дома, в родных стенах умирать лучше?!
В родных стенах легче бороться.
Хоть с болезнью.
Хоть с собой.

Борьба окончена.
Он не хочет, чтоб мучились в безнадежном, обреченном ожидании его близкие.

Когда ему отказали в операции, он понял, что скоро, очень скоро он уйдет…
Смерть, говорят, не страшна сама по себе…

Есть очень простые и понятные, оттого успокаивающие и примиряющие со всем миром, слова Эпикура, что смерть для человека — ничто, так как, когда мы существуем, смерть еще не присутствует, а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем.

Так что, пусть приходит, он постарается свыкнуться с этой мыслью.
Все уходят. Рано или поздно…
Просто настал его черед…

Но…
Одно гложет, не дает покоя.
Мысль о дочерях…
Младшей — всего год, ровно столько, сколько он болеет.
Он ее почти не видел…
Глазенки старшей дочери…

Слезы наворачиваются сами собой. Он их не замечает. Они текут по его отекшим восковым щекам.

В углу палаты стоит его сестра.

Она с болью смотрит на торчащие острые лопатки узкой спины, на большую голову на худой шее, с изможденной, как будто тряпичной кожей.
Перед ней старик.

Это все, что осталось от ее брата.
Он в полном сознании и трезвой памяти.
Он осознает свой конец.
Тем горше…

Слезы льются и льются…