Часть 4. Джессика — моя любовь

Немецкая часть повести?

Мне скушно, бес…
А.С.

Опять женщины?

Мне нравятся женщины за рулем — не девушки, а именно взрослые женщины, со сложившейся жизнью и покупками, которые ездят сами, без мужчин — женщины с тринадцатилетними сыновьями, и с такой самодостаточностью за рулем.
Женщины едут, не обращая ни на кого внимания, с красиво уложенными прическами.
Эти женщины в другой жизни ездили в троллейбусах и детей забирали из государственных садиков, а теперь все не так…
Я люблю этих женщин, потому что они нравятся себе, и потому что они уже не ищут — они нашли. Женщина, которая нашла — счастлива, другое дело, что тогда она начинает бояться потерять, но это уже действительно другое дело, и как же вы хотите, чтобы все на свете было хорошо…

Джессика,
Три равнозначных пробуждения

Пробуждение первое

Джессика заснула, держа во рту своего мальчика, и ночью он проснулся у нее во рту, и так было несколько раз, пока под утро он напрягся так, что во рту держать его стало не удобно — Джессика улыбнулась во сне и попыталась заглотить его целиком — утро хорошо начиналось…
Через час она уже мчалась по автобану в свой город, оставив мальчика сладко спать без нее, без Джессики, без Джесс…

Пробуждение второе

Джессика почувствовала в себе своего мальчика, она заснула с ним внутри и под утро проснулась оттого, что сильно почувствовала его в себе, она протянула руку, и, не поворачиваясь, потрогала его теплый живот…
Через час она уже мчалась по автобану в свой город, оставив мальчика сладко спать без нее, без Джессики, без Джесс…

Пробуждение третье

Джессика заснула, держа своего мальчика в руках, они утомились за ночь, и она заснула, просто держа в руках своего мальчика, все из него выжав, уже под утро.
Он захотел повернуться во сне и выскользнул у нее из пальцев, Джессика содрогнулась — она не открывая глаз, протянула руку через его бедро и быстро нащупала своего мальчика, — еще не хватало, чтобы он ускользнул от нее, вот это было бы несчастьем! Даже во сне Джесс содрогнулась от нехорошего предчувствия, и отмахнулась от него, сильно мотнув головой — тут же она уткнулась в его спину…
Через час Джесс мчалась по автобану домой, без него, без него, без него, но со сладким покалыванием от него внутри…

Мы с братом

Мы с братом поехали в Ульм, на фестиваль ведьм. Потому что немцы очень любят свои фестивали ведьм и готовятся к ним целый год, поэтому это должно было быть достаточно интересно.
Немцы любят старинные обычаи и старинные фестивали ведьм, потому что любить их, в отличие от ближайшей истории, безопасно. Это то, что им позволено любить и то, что они не хотели бы забывать, ближайшую же историю им забыть не дают.
Но некоторые женщины действительно не ездят на фестивали на машинах, а летят на них, на метлах, силою колдовства.
Фрау, с которой мы познакомились в лавочке, где она реставрировала перед продажей старинную мебель, вытравливала мебель морилкой и одновременно морила травленной краской и лаком, тоже советовала нам посетить этот фестиваль, и предложила купить на дорогу ее хексу, готовую к полету.
Хекса была правильной: горбоносой, и с большой бородавкой на носу, в черных штанах, выглядывавших из-под красного платья, с повязанным поверх платья передником — излишне говорить, что на голове у нее была альгойская шляпа с пером, и сидела она на метле. В таком сопровождении двигаться можно было только в одном направлении — я купил ее, хотя брат и ворчал, что это в два раза дороже, чем обычно — но я ведь был иностранцем, и нам действительно нужно было сопровождение, чтобы прибыть на фестиваль.
Через полчаса, в сопровождении собственной хексы, мы сидели в маленьком швабском ресторанчике над водой, по эту сторону городской стены, защищающей город не от вражеских войск, а от наводнения со стороны Голубого Дуная.
Выше кнайпы, поворачивалось в воде мельничное колесо, но мельницы, увы, уже не было. Кнайпа, как я сказал, нависала над водой — одним из отведенных рукавов реки, и, выглянув со второго этажа можно было заглянуть в зеленую воду.
Ресторанчик-кнайпа, с деревянной лестницей внутри был замечателен и сам по себе, и своей живописной хозяйкой, в круглых очках и в белой шали, принявшей нас, как мне показалось, несколько строго — оказалось, что здесь такой стиль.
Все вещи — шкафы с посудой, дубовые столы, скрипящие ступеньки у лестницы, говорили о времени. Увидев у нас хексу, хозяйка всплеснула руками, и спросила, не принести ли и ей стаканчик — мы, смеясь, сказали, что обязательно.
И она, действительно, принесла и хексе маленький стакан.
У швабов есть блюдо, которым они очень гордятся, и которое мне не очень нравится — макароны с луком.
Рыбу и мясо мы съели, а вот как раз эти макароны остались, но после того, как я выходил в туалет, это блюдо точно было ополовинено — может быть надо мной решил подшутить брат, или даже хозяйка кнайпы, подыгрывавшая нам в нашем путешествии с хексой, но я склонен думать, что эту невразумительную лапшу с луком съела именно хекса…

Кто Джесс?

Это моя любимая девочка и, может быть, лучшая, в этой повести, возможно, самая хорошая из всех, кто здесь есть, самая хорошая и самая сумасшедшая.
Сейчас, оставив своего мальчика, она мчится по автобану в Фридрихсхафен, и я молю Бога, чтобы она доехала нормально, потому что в Германии нет ограничения скорости на автобанах, и потому что Джесс ездит, как хочет, даже там, где есть знаки, и потому что у нее новенький bmw — cabrio, и я боюсь за нее…
Однажды Джессика утопила в реке камеру, которая сняла ее превышение скорости, — просто вернулась, залезла на столб, сбила камеру оттуда палкой и потом отвезла и утопила в реке.
В другой раз Джесс тормозила на лежачих резиновых полицейских тросах, чтобы не попасть под камеру так, что оборвала их — в два часа ночи, и они тянулись за ней, наматываясь на колеса…
Джессика очень опасно ездит, и я боюсь за нее, такой стиль езды объясняет отчасти тем, что ей двадцать лет, и еще, может быть — мамой из Сербии, которая до того как вышла замуж за отца Джессики, Георга, любила проводить время в шумных сербских компаниях, которые и на чужбине не хотели менять образ жизни. Джессика уже не знала по-сербски, но настроение осталось — еще она была однажды в детстве, в большой русской церкви, в Берлине, в которую заходили сербы, и ей понравился запах.
В городке, где они жили, православных церквей не было.
Папа платил налог как евангелист, а мама ничего не отчисляла как раз потому, что не было ее общины.
Джессика иногда любила молиться Богу — несколько раз перед экзаменами в техническом лицее, и еще — чтобы не забеременеть, потому что от таблеток ее рвало, а они с ее мальчиком терпеть не могли резинок, и пока она не стала применять специальные уколы из пистолета, все было довольно рискованно.
Еще Джесс молилась, чтобы у бабушки операция прошла удачно, а еще раньше, совсем маленькой, чтобы в кондитерскую завезли ее любимые пирожные.
Уже взрослой Джесс нашла у себя в городской библиотеке, переделанной из старого зернового амбара одну книгу, про писателя Гессе, который, как, оказалось, еще занимался живописью, и писал очень трогательные картины маслом, картины были интересные, но не такие выдающиеся, как его книги, поэтому про них никто не знал.
Тогда Джесс решила, что самое интересное — заниматься именно таким делом в жизни, которое люди бы не заметили, из-за твоих больших занятий, еще интереснее — когда таких больших занятий нет, а ты занимаешься специальным малым делом.
Джесс пошла учиться в ремесленное Шулле — институт, где можно было семестр учиться, семестр работать на производстве — проходя практику, и одновременно зарабатывая на обучение, ей нравилось работать руками, вытачивая из дерева и выливая из пластика детали, перед этим смоделированные на компьютере.
К тому же в ее Шулле было много упорных и интересных мальчиков, которые неотрывно крутились вокруг бюро и мастерских.
В 13 классе к Джесс в группу пришел новенький, пришел ее мальчик, и Джессика сразу это поняла, как только его увидела.
В голове у нее было достаточно каши, но с детства Джесс видела, что происходит с другими людьми, и часто видела это во сне.
Когда она начала встречаться со своим мальчиком, то через неделю подошла к нему и, взяв за руку, сказала: — Я знаю, что у тебя произошло вчера с рыжей девушкой из параллельной группы…
Он рассердился на нее, и стал кричать, что она за ним шпионит — она стояла и молча смотрела на него, — потом он тоже замолчал…
— Ты ведь не будешь больше спать с ней? Потому что когда вы это делали, у меня все время как будто сердце вырезали из груди ржавым ножом, — хочешь посмотреть?
Джесс подняла кофточку, и он увидел ее груди и живот, располосованные ногтями. Он стоял пораженный.
— Видишь, — сказала Джесс, — просто я часто вижу во сне тех, кого люблю, и себя расцарапала, чтобы не было так больно внутри…

Друзья, как образуются друзья

Как это происходит сейчас — люди, с которыми ты вместе что-то делал, и с которыми произошли какие-то взаимоотношения, пусть не слишком для тебя близкие — на время выпадают из твоего горизонта, и вдруг, еще через время, они оказываются перед тобой в новой обстановке, иногда достаточно непривычной, и тебе становится неожиданно приятно их видеть — пусть даже ты мало общался с ними в прошлом, но вот сейчас, в новом контексте, среди этих совсем новых людей и обстоятельств, этот человек дает тебе отсылку в прошлое и, кажется, а может так оно и есть на самом деле — часть уверенности, уверенности действительно становится больше, так возникает неожиданная дружба при новых обстоятельствах, и в особенности за границей.
Так я подружился с Сашко — а как было с ним не подружиться, когда это был единственный человек, которого я знал до Киева и с которым было вдвойне приятно общаться, потому что он, будучи художником, пил не больше дизайнера, а в последнее время вообще очень умеренно, и вообще был, конечно, не киевский, а из Львова с Львовской академией искусств в бекграунде, и клал с прибором на все их киевские глупости.
Однако же, первое, что Сашко сделал при встрече, это естественно достал водку из холодильника, так что двое суток мы не могли функционировать, и Киева я не видел, а на вторые сутки уже и не сильно хотел смотреть.
Я немного уже начал нервничать, но Сашко оправился, и ввел меня в киевский мир, начиная с ночного клуба Алины, в котором я довольно ловко оказался через него, арт-директором.
Это не совсем то, чем я собирался заниматься в Украине, наслушавшись в Мска о новом независимом авангардном украинско-русском радио на котором можно поработать, но это тоже было ничего.
Поскольку Европа, желая поддержать Украйну в ее, не вполне впрочем, понятных, начинаниях, разрешила людям с украинским паспортом безвизовый въезд в еврозону, Сашко собирался летом с товарищами на Чайке уплыть по голубому Дунаю в Германию, на заработки в качестве художника по батику.
Я не знал, что я буду делать, но совсем долго в Киеве тоже торчать не хотелось, поскольку в придачу, я так и не разобрался в их политической ситуации, а перекрытые народом улицы уже надоели — я тоже мог рвануть в Германию по гостевой, так что в принципе направления движения совпадали, а с Олександром, я, как уже сказал, подружился…
Впрочем, к моменту, когда я оказался в Германии, с Сашко нас разнесло уже совсем в разные стороны, так что там я его уже не встречал. К чему все это? К тому, как образуются друзья.

Приют для кошек и собак

Что вам рассказать о Джессике? Джессика мечтает когда-нибудь открыть свой приют для больных и бродячих животных, свой приют для кошек и собак, в котором они получали бы квалифицированное лечение и согревались от холода жизни.
В городе, где Джесс учится, такой приют есть, его поддерживает муниципалитет, в маленьком городе, где она живет — такого приюта нет, как нет, впрочем, и бродячих животных, поскольку у людей, живущих в небольших городках, очень высокая социальная ответственность, но уже в Штутгарте Джессика видела больную кошку на стройке и собак, которые никому не нужны.
Вполне вероятно, что они все рано или поздно попадут в приюты для животных и с ними все будет в порядке, но все же, когда их видишь, начинает болеть сердце.
Еще очень красивых и ухоженных собак Джессика видела у хиппи, которые просили на собачью еду у кофейни в ее городке. Хиппи выглядели хуже, чем их собаки, собаки лоснились и были здоровыми, а хиппи нет — как говорили хиппи, — это они выбрали такую жизнь, а не собаки.
Как-то по телевизору Джесс видела передачу про страны, где бродячих животных не лечат и помещают в приюты, а отлавливают и уничтожают.
Тогда Джессика и поняла, где именно необходимы приюты для кошек и собак…
Желание открыть в будущем приют для кошек и собак в неблагополучной стране совмещается у Джессики с верой в ведьм и колдунов, и с пониманием, что ее любимого могут заколдовать, и околдовывают постоянно.
У Джесс есть одна молитва, против колдовства, которую она успешно применяет — колдовство разлетается вдребезги, особенно в дни церковных праздников, когда ведьма, наславшая колдовство, вынуждена показать свое лицо, и получить ответный удар, сопровождаемый церковным колоколом.
Безудержный плач по заколдованному может, если не снять заклятье, то совершенно точно растопить его сердце, — он уже не сможет ничего отрицать, и спокойно говорить о чем то объективном и рациональном — против такого безудержного плача не может удержаться никакая рациональность, поэтому ты начинаешь соглашаться со всем, лишь бы он закончился, и твоя родная успокоилась, и обещаешь больше никогда не ходить к колдунам — чур, чур, от них, потому что никакая объективная правда и рациональный выбор не стоит слез, а вернее нутряных рыданий твоей девочки, потому что, если так, то почему бы на свете не быть колдунам и ведьмам и почему от них не стоит защищаться?
В связи с этим, я должен заметить, что в целом, пусть и не буквально, разделяю точку зрения Джесс на ведьм.
Сопровождала же ведьма, которую мы купили у тетушки- реставратора нас на унцуг, и может быть, от нее остался некий сумрачный подтекст на ткани моей жизни — кто знает? Посему сейчас я на всякий случай засунул ее в самый дальний угол своего шифоньера.

Дружественные бассейны

Проживание нескольких семейных жизней за одну ночь в бассейне.
Проживание нескольких жизней случается тогда, когда ты не думаешь о скорости проживания жизни.
Вот такой вот день рождения, празднуемый в бассейне, на который ты идешь с удовольствием к старым знакомым, и вдруг открываешь их с другой стороны — и девушки, на которых смотришь иначе не под воздействием алкоголя, а под воздействием воды — вода дает ощущение пленки и одновременно стекла. Ощущение Европы похищаемой быком у девушек прибавляется тогда, когда ты начинаешь на руках катать их одну за другой по водной глади.
Ты катаешь одну — и она закрывает глаза и запрокидывает голову, потом другую — и она настороженно смотрит на тебя встревоженной серной, потом третью — и она не знает, держатся ли руками за твою шею, или нет, но потом расслабляется…
Потом эта игра продолжается на «берегу», и когда она множится алкоголем и белыми простынями, ты попадаешь в особенное пространство… или просто попадаешь, все зависит от того, как ты был настроен до этого — с интересом к жизни, или в переходе настроения на спад, в любом случае ты теряешь чувство времени — ты меняешь время на замкнутое пространство этого бассейна на первом этаже, и обеденной залы на втором.
В комнаты отдыха в таком контексте спешить не хочется, как и, против правил, заходить вдвоем в душевую с душем шарко — это приведет тебя только к быстрому сексу, и не менее быстрому экзистенциальному разочарованию, суть дружественных бассейнов не в этом, суть в том, что ты можешь прожить несколько жизней за несколько часов.
За несколько минут ты проходишь этап знакомства и ухаживания, затем — первых романтических отношений (в особенности, если бокал с вином стоит на краю, и ты можешь поить девушку «из клювика») затем — нежного привыкания друг другу, как в первый год жизни, далее следует первый легкий флирт на стороне, когда ты оставляешь свою девушку на несколько мгновений, чтобы прокатить другую и она пытается удержать улыбку держась за край бассейна, затем — бурное примирение, когда ты вновь подхватываешь ее на руки в воде, и она прижимается к тебе, для того чтобы не потерять тебя никогда на свете, затем ты вновь оставляешь ее, для того чтобы прокатить еще одну, спустившуюся в воду девушку — и ты увлекаешься ею, и долго катаешь ее и твоя (первая девушка) выходит из бассейна в обиде и идет пить пиво с ребятами наверх, а девушка, которую ты продолжаешь катать, вдруг начинает безудержно смеяться, и чем больше она смеется, тем неприятнее тебе становится, и ты ищешь глазами свою первую девушку и только тут понимаешь, что она ушла…
Ты мягко опускаешь смеющуюся девушку в воду, так что она едва успевает ухватиться за край бассейна, улыбаешься ей и сначала хочешь выйти, но путь тебе преграждает еще одна — почему бы и нет, думаешь ты, почему бы и нет… Так начинается гештальт дружественных бассейнов, чем то он завершится?
Вот так ты начинаешь проживать несколько жизней за минуты, за минуты жизни в воде…
Когда ты выходишь и уходишь в сауну, чтобы согреться и перевести дыхание — девушки выходят тоже и собираются на берегу бассейна, чтобы ждать тебя — друзья — художники на верху пьют пиво, и не интересуются подобными глупостями, надежда на участие остается еще со стороны одного твоего молодого приятеля, но он, кажется, уже предпочел алкоголь, и его участие в общем плавании хоть и начинается бурно, но, в целом, весьма непродолжительно, впрочем, ты не в обиде — и погружаешься в мягкую плевру бассейна с хищными девушками легко и безбоязненно, потому что то, что начато, должно так или иначе завершиться, и проживание жизни в конспективном виде продолжается.

Джессика, на самом деле

На самом деле, ее мальчик был уже третьей ее любовью в жизни, и вторым, с которым она спала. Первым ее мужчиной был человек старше Джессики на десять лет. Он был очень нежен с ней и она сама выбрала время и место, сама выбрала все обстоятельства и не жалела об этом, но что об этом говорить после того, как у нее появился свой мальчик. Свой настоящий, своя неразменная любовь, ради которой Джессика готова была пойти на все, если бы ей ради ее любви пришлось кого-нибудь убить, Джессика бы сделала это не задумываясь — потому что это же ее любовь, разве любовь возможно остановить? Ее мальчик был для нее всем и, кроме того, он был самым умным и самым талантливым, он должен был стать гениальным инженером и все, что можно было на свете отдать за него, если возможно было бы как-то на свете помочь ему — Джессика все бы отдала и все сделала.
Временами же она просто мешала ему и путалась у него под ногами, не в силах остановиться.
Слава Богу, что ее мальчик был к добр к ней, и ему очень нравились ее острые груди, и ее красивый живот, временами он сильно любил ее, и начинал оглядываться, если ее не было рядом и она была на других занятиях, — временами же мальчик забывал про нее, увлекаясь учебой и текущей жизнью, но она не позволяла этому процессу течь долго.
Джесс властно напоминала о себе всегда, когда могла быть рядом — она очень его любила, слишком сильно, чтобы удержать любовь, не расплескивая ее постоянно через край…

Садака

И вот что мне пришлось делать для того, чтобы избавиться от этой беды и оставить ее в прошлом — я не мог просто отдать семь монет, или семь бумаг. Я должен был пойти на то, чтобы всех их отдать людям, каждую, последовательно, шаг за шагом. И конечно путь в Джанну не открывался так легко. На самом деле не отдать — а потерять. Потерять и потом сказать на потерю — садака, но этого бы я не выдержал, я бы не выдержал, даже если бы это один раз повторилось, так что и говорить об этом не стоит.

пушкин и Мушель

пушкин проснулся рано утром, повернулся на бок, и вставил жене пистон, пока к Дантесу не убежала.
Потом встал и пошел бриться. Хотел, было, побриться по-гусарски, саблей, но потом решил все-таки — лучше для мужчины нетом побриться.
Вышли в прихожую сонные дети поздравить батюшку с мушелем — пушкин умилился и потрепал их по щекам.
Потом велел бричку закладывать и поехал со своим дядькой Ахметкой барана выбирать. Ахметка долго на скотном базаре над баранами прицокивал и выбрал белого, с большим лбом, пушкин скучал в бричке.
Потом пушкину дали белую шапочку, резник прочитал молитву, пушкин сел с Ахметкой на корточки и смотрел, как барана режут. Резник все сделал, как положено, завернул мясо в шкуру и отдал Ахметке.
Потом пушкин с Ахметкой поехали мясо раздавать по знакомым и Ахметка все переживал, чтобы мясо не досталось пьющим людям, а то беда может случиться…
Шкуру же отдали потом на тулуп для Емельяна Пугачева, поскольку до того он ходил в драной кошке, под зайца сделанной, для трудящихся — хоть и крестьянский царь…
После барана пушкин с Ахметкой поехали к утренней службе в Вознесенский собор, в парке 28, и пушкин долго крестился и кланялся, прежде чем в храм зайти, как будто его, черненького, не пускало что…
Там всем святым угодникам свечки поставили, и Христу, и Богородице, в особенности же, батюшкам Сергию и Серафиму.
пушкин еще от себя в ящичек для пожертвований положил пять тысяч тенге…
После церкви пушкин с Ахметкой в соборную мечеть поехали, на проспекте Мира, у Олимпийского, народу очень много было, потому что пятница. На территории мечети никто не просил, только на подступах, за воротами, а когда они подошли, то у молитвенного зала пришлось ждать, пока предыдущая группа верующих зал не освободит.
Потом вошли и пушкин отметил, что много молодых женщин в платках вошло со всеми — не как в церкви, где утром только старушки в платках были. Потом все сели на скамеечки по периметру и мула за столом стал петь молитву
по-арабски, очень печально.
Все люди держали перед собой руки, повернув их к себе, и пушкин знал, что положено в этот момент думать о духах предков, аруахах, и просить у них помощи, и пушкин подумал.
Только в половину времени он отвлекся, побоявшись, что его сотовый телефон среди молитвы зазвенит, и через подкладку пальто его выключил.
Все же, он успел уловить какая красивая непонятная музыка молитвы звучала, как будто бы она — синяя, понял пушкин.
Ящик тут для пожертвований посредине стоит, и куда больше, а молитва — гораздо короче, — и в прорезь в этом ящике тоже быстро сунул пять тысяч, как и остальные люди, поскольку надо было освобождать место для следующей группы.
Да, не простое дело — мушель справить, подумали пушкин с Ахметкой и заехали в трактир чаю попить с медом, блинами и баурсаками.
Ну а что ж? Дальше пушкин ребят на форелевое хозяйство пригласил — и все приехали, даже Дельвиг, и здесь еще часть барана ели, между форелью, только пушкин не ел, потому что по традиции самому этого барана есть нельзя.
И много тостов говорили и пили, а пушкин и тут — даже водки не пил, и вообще ничего, берегся своего мушеля-дантеса, — 37 это не шутки все-таки.
Потом пушкин Светлане (Жуковскому), свой любимый фамильный бабушкин перстень подарил, и сказал:
— Храни его, мой талисман! — для того чтобы перстень Жуковского хранил, а от пушкина бы мушель отстал.
И еще ребятам пиджак новый, с плеча отдал, практически ненадеванный, и хотел выйти потихоньку поспать в номере, а его Кюхля с Дельвигом в дверях поймали, и Кюхля любимый пушкина ремень, монтана, выпросил, а Дельвиг даже рубашку немецкую с пушкина снял, так что он спать пошел в одной сорочке — у тебя же, говорят, мушель, брат пушкин…
Совсем раздели.
А к царю на чествование, к вечеру, не поехал — сказался больным.
Ну его на хер, сидеть в их дурацком оперном театре!- подумал пушкин.
Потом пушкин позвал друзей, с Кюхельбекером, к девкам, и только Светлана
(Жуковский) стал отказываться — я, говорит, семейный человек — тогда пушкин ему сказал: — Что же, если у тебя дома хорошая кухня, ты не можешь пообедать в ресторации? И Светлана согласился.
Но пушкин и тут поберегся, и, за всех заплатив, потихоньку из публичного дома уехал — тем более царь мог приехать проверять, как он болеет.
Дома пушкин подумал о русскоязычных соотечественниках за рубежом и заплакал — какую страну просрали!
Хотел позвонить знакомому адмиралу Нахимову, чтоб уплыть на подводной лодке в Америку, да передумал.
Прошел потихоньку к себе в горницу, да лег спать…
Сорок лет пушкин не праздновал, потому что особо отмечать не положено, ребята только устроили ему фейерверк, около цирка, так что земля далеко вокруг дрожала, и кричали — Незакатное Солнце русской поэзии!
Светлана плакал, и целоваться лез.
А в сорок один пушкин смог купить себе нормальный джип…

Voulez Vous Cousher Avec Moi?

- Какую бы женщину вы хотели?
…С той, что не боится, когда ей долго мнут соски — у таких девушек часто очень чувствительные соски и они не выдерживают, даже когда ты их просто десять минут перебираешь между пальцами, они просят так не делать…
Губы я бы хотел совсем мягкие — это, кстати, как раз несложно, это бывает обычно у половины таких девушек — абсолютно мягкие и расслабленные губы при поцелуе, в жизни это найти бывает сложнее…
Если девушка умеет делать массаж для пальцев — это хорошо, но не обязательно, это скорее было бы приятной неожиданностью…
Еще я бы хотел, чтобы она не торопилась, в особенности, когда перейдет к оральным ласкам, и, одновременно, не тратила бы слишком много времени на презерватив, иначе все теряет смысл.
Я приветствую использование теплого полотенца — это правильно.
Лучше если девушка останется до утра — до утра это означает именно до 6 часов, а не до трех, когда она уходит именно тогда, когда тебе, наконец, ненадолго стало тепло с ней лежать, — или пусть не остается вообще…
Я приветствую также упорство, и мне бы не хотелось каждый раз договариваться о следующем разе — я хочу сразу договориться о минимуме: три оральных акта и, если все идет хорошо — два обычных, если же нет, то просто три оральных акта и она может уйти…
У нее не должны быть слишком узкие бедра и если она маленькая, то это не значит, что груди не должно быть совсем — но не это главное, важно то, чтобы она была чувственна — ведь она привыкла быть со многими и почему бы ей не расслабиться настолько, насколько это возможно…
Вообще, разочарования слишком много, чтобы испытывать его еще и здесь — хотя здесь, очевидно, ты его испытаешь в первую очередь — поэтому я и пытаюсь хоть как-то оговорить с вами детали…
- Простите, но кого вы, в конце концов, ищите? Боюсь, что за такую цену будет сложно подобрать вам девушку под ваши требования…
Я ищу женщину навсегда,
что же делать, если я каждый раз ее не нахожу?

Я ищу женщину навсегда

— Девушки должны быть осторожны, может быть именно в тот момент, когда они раздражены, или морщат нос в кафе — и позволяют себе быть некрасивыми, на них смотрит тот, кто ищет себе девушку навсегда, и, может ошибиться, и не увидеть ее в этой девушке, в этот момент — только из-за ее небрежности и неготовности к происходящей любви.
Сколько тогда ему понадобится времени, чтобы увидеть ее снова — если удастся увидеть вообще — и он может ошибиться еще раз и пройти мимо — или посмотреть на другую — ту, с которой он потеряет время, девушки должны быть осторожны, а мужчины внимательны, чтобы рассмотреть ее за минутной неготовностью — как трудно быть человеком…
В этот раз я искал женщину навсегда в Германии, и судьба дважды провела меня мимо Джессики, хотя и в Ульме, и в Штутгарте мы прошли мимо друг друга по касательной.
В Ульме судьба провела нас по одним и тем же камням так, что наши следы полностью совпали, но с разницей в двадцать минут.
И все это для того, чтобы устроить нам лобовую встречу в самом конце моего пребывания в этой стране, не предназначенной для неожиданностей…
Но, вообще говоря, невстреча в Ульме оказала на меня сильнейшее действие, осознать которое я смог много позже. Я ощутил там, на ульмских камнях, такой прилив сил, что мне стало необходимо
его немедленно реализовать. Я поднял обе руки вверх и соединил их, вывернув ладони навстречу друг другу. Я оглядел площадь, и мне захотелось понравиться всем людям, которые шли мне навстречу — и мужчинам и женщинам, я широко разулыбался,
— к счастью, в Европе это никого не смущает, и подумал:
Боже мой, как хорошо жить!
Я не понимал, что со мной происходит, но шел и всем улыбался — мне нравились некрасивые немецкие женщины, и смазливые турецкие мужчины, мне нравились голуби и собаки, мне нравились рыжие долговязые голландцы — я улыбался, и ничего не понимал, а все дело было в том, что несколько десятков минут назад эти камни оросила она, просто пролетев над ними — откуда мне было понять это — но я не смог это не почувствовать, потому что животное во мне не умерло, и, Слава Богу, смогло так быстро проснуться, почувствовав ее проход здесь, почувствовав, что она здесь была только что…
Я шел, и для меня не было тайн — я видел, как понравиться этим худым, как спички девушкам, я видел, чего не хватает, так сильно, этим двум подругам за тридцать, прежде, чем они осознавали это сами, — как сильно я мог бы помочь им, если бы захотел — я был как волшебник, прикосновение которого целительно и неизбежно, если, конечно, захочешь…
Видимо поэтому от меня так сильно шарахнулись две дамы, когда я повел в их сторону бедрами — люди всегда сначала пугаются своего счастья, мне ли этого не знать.
Наверное, я выглядел безумно — даже для европейской толерантности это было слишком, я начал танцевать на площади, но что-то было не так, потому что люди начали меня обходить.
Я «взял себя в руки» и пошел в ближайший супермаркет, поднявшись по эскалатору, я тут же заметил очень приятную турецкую девушку, которая улыбнулась мне в ответ, но быстро спустилась вниз. Я выбрал себе две, самые яркие гавайские рубашки, которые смог найти, и тоже пошел на первый этаж, там я увидел свою турчанку, и еще шире улыбнулся ей — к ней тут же подбежали двое маленьких детей, мальчики года по три, и она, одновременно подхватила их обоих на руки, слегка покачнувшись, девочка лет пяти быстро подошла и взяла ее за юбку и они все вместе двинулись к выходу…
В Штутгарте же мы даже «соприкоснулись рукавами» с Джессикой в кафе, но почему то так и не почувствовали друг друга. И вина в том, что я не увидел Джессику в Штутгарте, лежала, конечно, не на ней — она не скорчила тогда какую-либо гримаску, или еще что-то — вина лежала на мне, потому что я отвлекся от внутреннего поиска, на витрины с приспособлениями для выращивания марихуаны, и эротические магазины Beate Uhse.
А Джессика точно не искала меня — ей было не до меня, потому что она переживала предчувствие гибели любви со своим мальчиком. Мы зацепились взглядами за одежду друг друга, но так и не подняли глаз.

Потому что люди отошли от того, о чем говорил святой Бертольд (Деревенский)
И Что мне делать?

Что я поставлю на кон, когда речь зайдет об обмене на ароматические масла всего, что только есть?
Два пиджака от ямомото? Мой bmw 325, что еще?
Соль нашей эпохи еще недостаточно жестко сформулирована, чтобы ставить ее на кон, может быть любовь? Может быть любовь…
Собственно, я только это и делаю, я постоянно ставлю на кон любовь, но это ошибка, поскольку суть — просто неправильное распоряжение 5 главными дарами, а как я ими распоряжаюсь?
Чтобы понять, как мы распоряжаемся пятью главными дарами нам надлежит дать отчет о (1) нас самих, нашей личности, (2) нашей службе, нашем призвании, (3) о нашем времени, (4) о земном имуществе, (5) о нашем ближнем.
И что я отвечу по первому пункту, о своей собственной персоне, созданной по образу и подобию, которой была дарована свобода воли? Ведь я должен был по собственной своей воле привязаться к добру, а так ли это?
Второй дар — это мое призвание, должность, мое служение. Соблюдал ли я верность тому, что мне было поручено, не уклонялся ли от своего пути, которым был мне предначертан? Должности и призвания наши распределены мудро — не так, как мы хотим, но по воле Господа. Что я делал до сих пор со своим даром?
Нечего и говорить об этом, я только и делал, что уклонялся от него, и как еще не потерял его полностью — ведомо только Богу…
Третий дар — это время жизни, кто тратит его недолжным образом?
Игроки, танцоры, пьяницы и бранчливые, нарушители брачной верности и алчные. Могу я сказать, что избежал хоть одного пункта? Где мое время?
Что происходит с четвертым даром — с моим земным имуществом? Одним дано больше, другим — меньше, но важно хорошо распоряжаться своим добром.
Распоряжался ли я им во благо себе и своим детям?
Ничего не давал игрецам, чужим женщинам, проституткам и не тратился на дорогие одежды? Я опускаю все остальное, но, во сколько мне обошелся только костюм Strenesse, с родины Бертольда Деревенского?
Я думаю, достаточно, чтобы заработать несколько лишних лет чистилища, — а голым и голодным я подаю исключительно перед важными встречами, как язычник, пытаясь задобрить удачу, да и, возможно, подаю не тем голым и голодным, особенно не вникая в то, кому именно нужно давать…
Имущество мое ведь только вверено мне Богом на время моей жизни, и он спросит с меня, верно ли я им распоряжался, и что я отвечу на это?
Пятый дар заключается в том, что бы желать своему ближнему того, что ты желаешь себе. Если ты себе желаешь, Царства Небесного, желай и ему. Слишком я мало думал до сих пор о Царстве Небесном для себя, чтобы желать его другому, слишком мало…

Джессика и ведьмы

Дело в том, что Джессика, учась в Шулле, проходила практику, или как говорят немцы: делала практику в реставрационной мастерской антикварной мебели, где она подружилась с фрау Koch.
Хотя Джесс и подозревала, что на самом деле хозяйка мастерской — ведьма, пусть и не очень сильная и страшная.
Фрау Koch научила Джессику работать с различными препаратами и ядовитыми лаками, которые, убивая дерево по нескольку раз, задерживали процессы его старения, и подарила ей серебряный колокольчик в виде сморщенного старого гнома, с помощью которого Джесс могла призвать фрау на помощь, если бы ей пришлось совсем туго в жизни.
Джессика вместе с фрау Koch посмеялась над этой забавной шуткой, однако же, гнома быстро спрятала в потайной кармашек в своем рюкзаке.
Еще Джесс научилась у фрау Koch играть на маленькой деревенской флейте — всего одну, но очень веселую мелодию. Флейту-дудочку, в которой, кажется, было совсем немного отверстий, Джессика также получила в подарок по окончанию практики. Единственное, что категорически не нравилось Джесс в антикварной мастерской фрау были маленькие Хексы — ни деревянные старинные, ни сделанные современными мастерами, ни маски Хекс, на изготовление которых к следующему карнавалу-унцугу у мастеров иногда уходил целый год — ничто из этого не вызывало у Джесс радости.
Фрау же только посмеивалась, когда Джессика переворачивала маски Хекс лицом вниз, когда проходила в ее лавочку-мастерскую, и ничего ей не говорила…

Остров среди гор

Весь мир был праздником, в особенности в Алма-Ате, в 2007 году, на этом острове среди гор, где люди говорили сначала на одном, потом на двух, и понемногу — на нескольких языках и число языков постепенно увеличивалось.
Город безнадежно тонул в горах все лето, врываясь в ущелья, выплескиваясь кафешками на склоны, забираясь на высоту и устанавливая смотровые площадки. Этим всем он немножко напоминал Барселону.
Вверху можно было сидеть над водой и смотреть в ущелье, на водопад.
В городе можно сидеть в кафе у фонтанов и писать сначала при свете солнца, а потом — при фонарях. Мороженое вам приносят под левую руку, кофе глясе — под правую, и чуть дальше справа ставят ликер, чтобы не мешать вашему ноутбуку.
Английского в городе становилось все больше, город с русским, но без скинхедов, с тюркским — но без fundamental, город сказка, город мечта с пока еще не абсолютно смешанным, но со все более подмешиваемым населением. Людей из других стран становилось здесь все больше и больше. В офисах засилье англичан, немцев и французов (американцев, слава богу, пока все еще меньше)…
Японцы открыли свое национальное представительство в Доме Кино, на втором этаже, выкупив помещение у казино, поскольку все казино теперь вынесены в город-спутник Капчагай, куда ездят игроки со всей Центральной Азии, Китая, Турции и крупных городов Сибири.
Узбекская и киргизская диаспоры растут за счет экономических мигрантов, традиционные для здешних мест корейцы теперь активно взаимодействуют со своей процветающей родиной, из тех, кого раньше не было — все больше африканцев, обучающих английскому, играющих в футбол, и снимающихся в рекламных роликах.
Китайцы приезжают не семейно, а сразу по тысяче, и начинают всех немедленно снабжать овощами и фруктами, разводя теплицы вдоль всех пригородных дорог.
Дорога на Голубой Иссык Куль занимает теперь три с половиной часа, а восемьдесят процентов санаториев принадлежит казахстанцам и сервис в них вполне сравним с турецким.
Одновременно, нарастает напряжение в пригородах Алма-Аты, где людей, самозахватом взявших земли, и поселившихся на болоте, которое они пытаются осушать, то безрезультатно выселяют с помощью бульдозеров, то — пытаются обмануть, обещая узаконить их жилища.
Таких людей уже около 300 тысяч. После разрушения нескольких домов люди за ночь выстроили этим семьям новый саман. Активист застройщиков сказал, что казахи не допустят, чтобы люди остались на улице.
Городские им сочувствуют, в промежутке между ночными клубами, с перерывом на престижную работу. Самое модное место в этом сезоне — по-прежнему кафе Vogue с штатными проститутками, заряженным кальяном и заштатными искательницами приключений, как и везде, мало отличимыми от штатных проституток.
Впрочем, люди в городе, проводящие или не проводящие время в вечерних развлечениях также делятся на две, неравные категории:
большинство думает о том, как купить собственную квартиру, цены на которые поднялись до уровня цен на виллы, на Лазурном берегу, и большинство соглашается на кредиты, под большие проценты, загоняя себя в кабалу прочно и надолго — меньшинство же озабочено покупкой и продажей все более дорожающей земли и перепродажей по-прежнему дорожающего жилья, поскольку деньги должны работать, а эффективных инструментов по-прежнему практически нет.
Горы дают возможности, ради которых сюда приезжает все больше народу — горнолыжные курорты, сноуборд, скалы, туризм, парапланы, соревнования по горному велосипеду…
Но самое главное — горы дают возможность людям быть лучше, чем они бывают в городе, горы проявляют в людях лучшие качества и пробуждают лучшие чувства, люди ходят по горам и становятся выносливее, одновременно становясь добрее к другим, в особенности к тем, кто ходит с ними рядом.
Так возникает горное братство, освобожденное от мотивов, которые движут людьми в городе. Братство перекочевывает потом в горный город и уже там, твои возможности направляются на то, чтобы помочь человеку, с которым ты был в горах, в особенности, если ситуация действительно такая, что помощь нужна, а ты помочь можешь, так горы влияют на людей в городе.
Ночная же жизнь в городе становится разнообразнее ночь от ночи, но в этом, в отличие от гор, нет ничего уникального и принципиально отличного от других городов…

А Джессика просто искала в Ульме своего мальчика…

А Джессика просто искала в Ульме своего мальчика, не выдержавшего такого накала и напряжения, и попросту сбежавшего от нее. Она искала своего мальчика, бежавшего от нее, куда глаза глядят, и в этих поисках она пролетела по площади перед Ульмским Собором, перед Ульмской Домной, и у нее не хватило времени, чтобы оглянуться на Собор.
Все что у нее было — было сосредоточенно на поиске — так она и пронеслась над камнями площади, на тридцать сантиметров над землей.. Слез она не вытирала, и не смахивала на землю, они просто высыхали на лету от ветра…
Бедная моя Джессика, бедная моя Джесс.

Северная Прогулка

Впервые, я увидел этот способ оздоровительного передвижения, а может — и вид спорта, именно в Германии.
Nordic walking заключается в том, что люди ходят, поочередно опираясь на две, очень похожие на лыжные, палки.
То есть человек идет, как на лыжах, опираясь то на одну палку, то на другую, но без лыж, летом, в специально подобранных горных ботинках. Палки, мне кажется, затуплены на концах, и подобраны по размеру, под рост.
У нас в горах, с затупленной лыжной палкой, правда одной, давно еще ходили худощавые опытные старики-туристы в шапочках-самовязках, из чего я заключаю, что какой-то глубокий смысл и польза для организма и конкретно, видимо, для позвоночника в Северной Прогулке есть.
Тут же, в Европе, это приобрело широкие коммерческие масштабы, и всюду открылись магазины Nordic walking, предлагающие всевозможные виды палок, и экипировку для прогулки. Магазины такие открыты даже в самых маленьких альпийских городках. Душевный же смысл Северной Прогулки я почувствовал в Австрии, где в горах, недалеко от часовни святой Женевьевы, я встречал людей, шедших навстречу, поочередно опираясь на эти самые палки, поравнявшись со мной они провозглашали: Грюс Гот!
Что значит нечто вроде: Идти к богу, или С нами Бог! Правда, так друг друга в Австрийских Альпах приветствовали не только люди, опирающиеся на палки, но и вообще все, но у меня это связалось именно с Nordic walking, и слышать на солнечном склоне, или на дороге под елями это: — Грюс Гот!- было приятно. И я сам всем там старательно говорил: Грюс Гот! Грюс Гот!
Швабы, кстати (или не кстати) дразнят австрийцев этим Грюс Гот! и говорят: Спасибо! Я так далеко не собираюсь…
Но, на то они и швабы.

Только в Штутгарте, и только в Германии

Только в Штутгарте, и только в Германии мог родиться специальный знак, установленный в Штутгартском парке, в том самом парке, ради сохранения которого уже много лет не проводится реконструкция старого Штутгартского вокзала.
Парк знаменит тем, что там стали впервые собираться штутгартские и разные другие хиппи, для того чтобы лежать на траве. Теперь, в особенности после того, как в Бундестаге стало больше половины зеленых, парк стал исторически охраняемым объектом памяти движения. И в нем установили этот самый знак:
Знак, разрешающий лежать на траве. Он изображает человечка, который лежит на спине.
Когда Джессика появилась в Штутгарте, для того чтобы несколько раз промчаться по его кольцевым трассам, все больше и больше с каждым разом забирая в горы, она не могла, тем не менее, сразу при въезде, не оказаться на вокзале и ее тут же принесло в парк.
Как только Джессика оказалась в парке, как бы не были застланы туманом отчаянья ее глаза, она тут же увидела перед собой знаменитый знак. Джессика горько усмехнулась и, достав из дорожной сумки несмываемый маркер, мгновенно дорисовала лежащей фигуре торчащую вверх палочку. Торчащую вверх палочку…
Так что, когда вы теперь, оказавшись в Штутгарте будете рассматривать знаменитый знак, разрешающий лежать на газонах, с восставшей вверх палочкой в центре композиции, помните — это сделала Джессика.
Это сделала моя любимая сумасшедшая Джесс, когда искала, искала, искала, своего пропавшего мальчика…

В последний день

В последний день (утро) я уже устал и был немножко разочарован необходимостью предстоящей длинной дороги, брат вез меня в мюнхенский аэропорт по автобану, ехать нам было часа три, после чего мне предстояло еще часов восемь провести в самолете, прежде чем я окажусь в горном городе на юге Евразии.
Выехали мы затемно, и боролись со сном с помощью кофе и редбула в кафе на дороге, в дороге рассвело, и я повеселел, брат поставил легкую приятную музыку, мы перестали засыпать, и разговаривать только для того, чтобы он не заснул за рулем — мы могли уже болтать вполне свободно.
Даже тетка из системы наведения, разговаривающая, когда ее не спрашивают, уже не так раздражала — жизнь потихоньку налаживалась…
Машин на автобане было мало, в правом ряду шли грузовики, где-то под девяносто, мы шли под сто шестьдесят, иногда обгоняя не проснувшихся еще людей на легковых, идущих на ста пятнадцати- ста двадцати.
В принципе, в Германии стоило бы жить из-за дорог. И из-за отсутствия ограничений скорости на довольно длинных участках. Если машина позволяет, ты вполне можешь идти на двухстах
пятидесяти, если, конечно, уверен в собственных возможностях.
В остальном, мне кажется, в Германии скучновато, но из-за дорог и машин — стоит подумать тем, для кого это по настоящему ценно…
…про такие вещи я слышал, об этом должны вовремя предупреждать по радио, которое прерывает все, что сейчас слушаешь.
Мы увидели ее одновременно, — абсолютно белые от ужаса глаза, которые неслись прямо на нас…
Так я и увидел Джесс.
Столкновение было неизбежно.
Брат успел среагировать, и войти на своих ста шестидесяти в просвет между двумя трейлерами, которые шли под девяносто.
Нам всем повезло, расстояния хватило, водитель сзади идущего грузовика тоже успел среагировать и вывернуть между нашей, подставившейся под него машиной, и пролетевшей на встречу BMW, с Джессикой за рулем…
Когда мы смогли свернуть с автобана, чтобы очухаться, включилось радио и сообщило о том, что на нашем участке, чуть сзади нас, блокирована машина BMW, несшаяся по встречной, просьба соблюдать осторожность при объезде…
Так мы узнали, что Джессике повезло тоже, всем повезло в этот день, точнее утро, всем повезло, все мы Слава Тебе, Господи, остались живы.