Часть 2

Систанский малик — Плачущий имам

Систанский малик - Плачущий имам. Измены и оставления. Лоскутный роман - Алаша.

Не оставляй меня, казни меня, но дай мне имя, дай мне имя…

…@
…И пришлось отправиться в путешествие. Точнее бежать, потому что муж одной из моих подруг оказался на редкость глупым человеком и попытался меня ударить ножом, при встрече на пирсе, где я прогуливался с совершенно другой девушкой.
Утром следующего дня я сел на корабль, а поскольку денег на путешествие у меня не было, мне пришлось взяться за поручение по закупке пеньки для знакомого купца.
Я боюсь идиотов, а муж моей знакомой явно таковым оказался – вследствие чего я не мог выполнить просьбу моего купца и привести ему его пеньку, поскольку возвращаться в мой порт мне было опасно.
Я не стал покупать вовсе никакой пеньки, а на деньги купца отправился в Константинополь, рассчитывая прожить там какое-то время.
Там у меня случилась встреча с человеком, серьезно повлиявшим на мою жизнь и давшим мне глубокое чувство покоя и уверенности – правда на короткое время.
В Стамбуле, на улице, где русские покупают у турков белое золото, меня остановил человек по имени Мустафа, он заглянул мне в глаза и, взяв за руку, повел за собой в старую часть города, где люди как ласточки лепят свои дома к огромной стене уже две тысячи лет…
Еще до этого со мной произошел странный случай в порту, о котором я сразу забыл рассказать. На набережной ко мне привязался бродяга, клянчивший мелочь, после того как я кинул ему пятак, он не отвязался, а шел за мной до портовой гостиницы, улыбаясь и кланяясь, когда я на него оглядывался, – я уже собрался прогнать его, но у гостиницы он отстал.
Вечером, из окна своей гостиничной комнаты, на втором этаже, я вновь увидел его стоящим у входа. Бродяга имел европейские черты лица, но сказать, что он был белым было сложно, поскольку лицо его было скорее серым от грязи, глаза же на нем сверкали отнюдь не добрым светом.
Черные спутанные волосы длинными космами свисали на это лицо до самого подбородка, подернутого редкой серой щетиной, он был в сером же заношенном пальто, перетянутом армейским ремнем, и в разваливающихся пыльных башмаках - видом, между тем, он скорее походил на разбойника, чем на попрошайку.
Пока я его рассматривал из гостиницы вышла весьма прилично одетая дама в шляпе с вуалькой, и неожиданно быстро направилась к бродяге – они скоро о чем-то переговорили, она, кажется, бранила его за то, что он явился, - и дама, оглянувшись по сторонам, направилась к стоянке рикш, взяла экипаж с паланкином и уехала.
Бродяга шагом вразвалочку, выдававшим в нем бывшего моряка, двинулся в сторону портовых огней…
В этот вечер, в ресторанчике напротив гостиницы у меня случилась встреча с такой маленькой милой и нежной девушкой, с большой грудью и зелеными глазами, которая обошлась мне всего в одну сотенную бумажку, что я забыл и про бродягу и про его необычное свидание с дамой.
Через несколько дней, однако, я вновь встретил того бродягу в городе – выходящим из дверей китайского банка, в который и вообще то допускались личности странные, далеко не обязательно в приличном платье, поскольку именно через этот банк китайские рабочие, работавшие на земляных работах по строительству дамбы, отправляли свои сбережения на родину.
Так вот мой бродяга выходил из дверей этого банка, мимо которого я шел и, явно узнав меня, быстро отвернулся и ускорил шаг.
Любопытство мое росло, и теперь я пошел за ним, но в районе греческой таверны, за которую он свернул, я довольно быстро потерял его, не зная хитрых кривых улочек.
Что за черт попался мне на дороге?
Мне надо было устраивать свои дела – встретиться с купцами и попробовать пустить деньги в оборот, поскольку я надеялся, при удачном раскладе, все же вернуть деньги за пеньку моему приятелю-купцу. Ко мне приходили турки и греки, курили кальян, шумели и разворачивали передо мной золотые перспективы возможных вложений, но никто из них не вызывал у меня доверия. Деньги я положил, по наитию, в тот самый китайский банк, оказавшийся, кстати, весьма надежным, из которого тогда вышел мой бродяга.
Чтобы не рисковать быть ограбленным я сообщил своим новым деловым партнерам о внесении денег в банк и о том, что я пока беру паузу в принятии решений об инвестициях и еду отдохнуть в местечко с тремя закрытыми бассейнами, и закрытым же клубным борделем, в пятидесяти километрах от города, на побережье.
В день отъезда я увидел женщину – вернее девушку, которая тогда разговаривала с бродягой, на стоянке катеров, и смог рассмотреть ее поподробнее. Белокожая европейка, что было явной редкостью для этих мест, с прядью белых волос выбивавшихся из-под шляпки решительно продефилировала передо мной к мосткам. На ней было розовое объемное платье и розовая шляпка, чудесно подчеркивающая ее кожу с золотистыми веснушками, глубокие голубые глаза сверкнули на меня из-под шляпки. Что могло быть у такой красивой и решительной молодой леди общего с бродягой?
Она прошла мимо меня, взяла катер прямо перед моим носом и, пока я ее рассматривал, ловко оперлась на руку карамельно-красивого итальянского
Мальчика и прыгнула на палубу. Катер отчалил. Мне пришлось несколько минут ждать следующего, и я вновь задумался о ней и о бродяге…
Долго ли, коротко ли, но уже через два дня я с ней обедал на террасе открытого ресторана, так и не уехав на турецкий курорт, и тут начались игры, от которых я несколько устал и которые понятны изначально, но обойтись без оных у меня до сих пор не хватало духа: через неделю мы уже были с ней любовниками, а через две она меня знакомила с милым молодым человеком, который «сопроводит нас до гостиницы, если вы не возражаете, мой друг», то есть уже к вечеру я безнадежно ревновал, натянуто улыбаясь, и она подогревала мою страсть этим немудреным и весьма эффективным способом до конца месяца, приведя меня, наконец, в бешенство. Закончилось все тем, что я ее, в приступе гнева, ударил по щеке в публичном месте.
Анна отнеслась к этому весьма хладнокровно, и предложила мне уладить нашу размолвку в гостинице. Я ждал истерики, или вспышки ярости, но в номере Анна рассмеялась и набросилась на меня так, как будто я был жареным барашком. Пощечину она трактовала как ласку.
У меня не было времени спросить ее о том бродяге, но я подумал, что рано или поздно все разъяснится, и не стал торопиться.
Так оно, впоследствии и случилось.
Стоящих предложений не поступало, жил я явно не по средствам, и если в ближайший месяц ничего путного не возникнет – накануне первого сентября, я понимал, что спущу все деньги еще до зимы. Слишком сильно меня это не беспокоило, но все же следовало что-нибудь предпринять. В этот момент я и встретил человека, произведшего на меня столь сильное впечатление, и на время действительно изменившего мою жизнь…

Царь обезьян

Случилась Война с обезьянами. Девятнадцатилетний Систанский малик должен был отбить у обезьян девушек, которых они ужимками и блестящими украшениями уговорили прийти к себе, чтобы сделать своими женами. Крестьяне так же жаловались на потраву посевов и неуважительное обращение с главой деревни. Началась война с обезьянами. Систанский малик победил обезьян и разрушил дворец их повелителя.

Происхождение обезьян туманно, в старых книгах говорится о том, что Вседержитель разрешил людям ловить рыбу и делать запруды во все дни, кроме пятницы и субботы, и все так и делали. Пока не появились люди, которые в четверг вечером стали рыть каналы, и когда в пятницу рыба заходила в эти каналы, они стали ловить ее и есть, говоря: - Мы ничего не нарушаем, смотрите, рыба ловится в четверг, а не в пятницу.
Говорят, что Всевышний обратил в обезьян тех из них, кто ловил рыбу и приносил ее домой, а также тех, кто ел ее с ними. Были еще и такие, кто сам не ел эту рыбу, но говорил – смотрите, они не ловят рыбу – она сама заплыла к ним в четверг, вечером, - и продолжал с ними общаться, эти также стали обезьянами.
Люди же, которые не поощряли их в этом, и не общались с ними, войдя позже в их дома и увидев их в облике немых обезьян, сами онемели на три дня от ужаса, и потом, собрав свой скарб, и своих животных, ушли из этого места навсегда.
Были ли обезьяны, с которыми мы столкнулись, потомками тех, или это были другие – одному Господу известно, но эти (обезьяны) были хитры, коварны и злопамятны…
Смертельно раненый в сердце самый большой и страшный – Царь обезьян, снял с себя голову, и под ней оказалась еще одна голова – седовласого старца с иссиня белым лицом и молодыми голубыми глазами на нем. После этого он умер.
Потом мои нукеры отрубили головы захваченным обезьянам- воинам, пытаясь их заставить их снять, но больше ни у кого не было человеческих голов под обезьяньими.
И головы их долго еще валялись на кукурузном поле, где шла война…
Старец – Царь обезьян, ничего не сказал перед смертью.
Мы захватили его дворец, из джунглей выходивший на кукурузное поле, и нашли там, в сундуке много блестящих безделушек, которыми обезьяны заманивали крестьянских девушек.
Ко мне пришла дочь Царя обезьян, у нее были белые длинные руки, вместо лап, и белое тело, покрытое рыжим волосом…
Умная и печальная ее мордочка и большие грустные глаза смутили меня.
Она подошла, и положила мне голову на колени.
Я не устоял перед дочерью Царя обезьян…
Утром нас разбудил детский смех – в комнату дворца с улицы вбежало, смеясь несколько полудетей – полуобезьян… Дети- ублюдки веселились, едва не задевая нашу постель. Я пришел в ужас, и на меня нашло помрачение. Я выхватил меч и отрубил голову дочери Царя обезьян.
Детей, и всех, кто находился рядом, мы убили стрелами и, бросив тела во дворец, придали его огню. Позже мы уничтожили всех из народа обезьян, кого смогли найти.
Оставшиеся бежали далеко в джунгли и теперь живут на деревьях, не решаясь спускаться, строить дворцы, и брать в лапы оружие. Мы надолго отвадили от общения этот народ человеческих ублюдков.
Мое семя осталось в дочери убитого Царя обезьян, и было сожжено вместе с ее телом.

Кто ключевой? 

Выбор героя определяет судьбу автора. Кого выбираешь, с тем потом и живешь…
Точнее - с той…
Когда я зашел в маленький магазинчик купить домой четыре бутылки «Короны экстра», диспозиция была следующей: посредине зажатого со всех сторон прилавками пространства металась девушка-баскетболистка, с огромным фотоальбомом в руках. Абсолютно детское веснушчатое лицо, с перепуганными глазами, раскачивалось на тонкой шее.
У нее зазвонил сотовый и она, посмотрев на номер, выкрикнула двум продавщицам: – Ой, это он. Теперь мне точно будет…
Взяла трубку и сказала:
- Да. Да, сейчас…
- и снова им:
- Он едет, ой, что мне делать? Теперь я точно получу.
Продавщица постарше, лет тридцати, с красивым открытым лицом городской красавицы, имеющей широкоскулых степных предков, спокойно взяла у нее из рук альбом, и убрала под прилавок:
- Альбом оставь здесь, не переживай, скажи, что выходила за хлебом, - сейчас быстро иди домой.
Вторая девушка с вздернутым курносым носом, сонно посмотрела на происходящее, и ничего не стала комментировать.
Угловатая баскетболистка накренилась и заметалась еще больше:
- Дайте мне хлеба, и еще чего-нибудь, я потом деньги отдам…
- Возьми сникерс…
- Нет, это мне нельзя, дайте печенья какого-нибудь, дайте печенья!
Сонная продавщица сунула ей хлеб и печенье, и девушка, жестикулируя, как мельница, боком вывалилась из магазина…
Наконец продавщицы смогли уделить внимание мне.
Меня вся эта ситуация заинтересовала, но расспрашивать я не стал.
И все же внутренний вопрос появился сразу: Кто же здесь все-таки ключевой и в чем ключ ко всему, что происходило? То есть в чем ключ не к ситуации, которую я увидел, а к жизни, которая здесь идет?
Это меня заинтересовало настолько, что через неделю я, оказавшись вновь в этом районе, зашел в магазинчик уже специально…
Кто же из них ключевой, и кто определяет действия других, и вообще вокруг чего все крутится?
Красивая продавщица явно меня узнала, но не подала виду, – в ту же минуту в магазин вошли два высоких парня – казах, похожий на индейца, с собранными в длинный хвост волосами, и индифферентно улыбающийся, бритый спортивно-бандитского вида малый, - смутно-славянского происхождения.
Они скользнули по мне глазами, пошутили с продавщицами, как со старыми знакомыми, и купив по два «Жигулевских» (чем меня несколько разочаровали) – довольно быстро ушли.
Я посмотрел на вторую девушку, которая на этот раз была еще более сонной, и понял, что схожи они с красавицей, только синей униформой, с карманом на переднике.
Во всем остальном она своей товарке сильно уступала.
Красавица мне определенно нравилась, и зайти сюда стоило хотя бы из-за нее, но к тому, что здесь на самом деле происходило, и кто был во всем этом ключевым, меня нисколько не продвигало…
Следующего раза я ждал не более трех дней – я пришел в магазинчик и тогда меня узнала даже соня – она выкатила на меня удивленные глаза, но, как всегда, ничего не сказала, – восточная красавица, когда я вошел, переставляла пиво в холодильнике, с нижней полки - на верхнюю, она отвернулась, с явным намерением не поворачиваться в мою сторону, в глухую…
Я заговорил с соней про то, что видел здесь, и она неожиданно начала мне отвечать.
Красавица слушала затылком, продолжая переставлять пиво с полки на полку…

- У вас тут, наверное, школа олимпийского резерва поблизости?
- Почему? – удивилась курносая соня.
- Ну, все время покупатели-баскетболисты заходят, – или у вас тут дожди такие особенные идут…
- Почему вы так решили? – она улыбнулась:
– У нас тут нет ничего такого.., разве что случайно может быть…- курносая посмотрела на меня вопросительно, как бы проверяя, насколько я готов продолжать,
Я улыбнулся и заговорил, обращаясь уже не к ней, а к затылку постскифской красавицы:
- А что с той девушкой тогда произошло, ее обидел кто-то?
Соня посмотрела на меня с явным сожалением, как на дурачка, я, очевидно, задал неприличный вопрос:
- О чем это вы говорите?
Красавица энергичнее задвигала бутылками.
Я не сдавался:
- Ну, с той, что с альбомом приходила, что с ней произошло?
Красавица развернулась к нам и сказала напарнице, глядя на меня:
- Майра, принеси молочное со склада…
Тут уже я несколько удивился, поскольку ожидал, что соню зовут скорее Маша, чем Майра, хотя у нас такие вещи сплошь и рядом…
- Вы что будете брать? – спросила старшая с нажимом.
- А альбом у вас? – быстро спросил я.
Обе женщины не сговариваясь, захохотали, у Майры при этом открылась слева, в верхнем ряду, золотая коронка…
Кто же все-таки ключевой во всей этой истории?
Обычно в книжках если какая-то история начинается, то она продолжается до конца. В жизни мне приходилось сталкиваться с историями, продолжения которых я не успел досмотреть, как в автобусе, из которого выходишь в детстве, только догадываясь, чем же там драка закончится…
Кроме того в жизни есть истории не завершающиеся, пока не завершена жизнь, поэтому дальше мне рассказывать сложно… Не могу же я, в самом деле, врать что-нибудь про Соню, Красавицу или Баскетболистку, а что с ними произошло дальше, я пока не знаю. Поток жизни гонит их куда-то, заставляя делать то, во что они верят, и на что хватает их внутренней энергии. Я этого про них не знаю.

Отступление о жалости

Как это назвать, по большому счету, не важно, - важно, в конечном счете, только сострадание.
Как говорится – жалость пролезет в любую щель, как ее не законопачивай.
Или – на каждом окне стоило бы установить пулемет и палить из него без жалости по вот этой, лезущей из всех щелей – и пролазит все равно, хоть убей…
Жалость пробивает самых сильных и непреклонных, и даже люди лишенные, в силу некоторых причин, почти всех эмоциональных начал, или подвергшиеся большим тратам этих ресурсов, которые у них практически не восстановились – бывшие наркозависимые, например, – то есть люди, у которых широкая человеческая жалость, в силу специфики заболевания, практически атрофируется, - и те оказываются пойманными этим лассо. Не получается вдруг все-таки не пожалеть.
Легко ловятся очень богатые люди, которых, в принципе, поймать вроде бы трудно, – на самом деле ловятся на самое простое чувство сострадания – причем вне всякой логики, тогда как на логически обоснованную необходимость помощи ловятся крайне трудно.
Сострадание по-прежнему стучится в человеческие сердца, и разделить боль – прежде всего близкую, конечно, – по-прежнему очень по-человечески.
К чему я это говорю?
К тому, чтобы вы не разочаровывались в человечестве, если у вас вдруг возникла такая идея, – люди, конечно, убивают, но они и жалеют.

Магнолия в Монголии

Кафе, или даже ресторанчик стоял под голубой тяньшанской елью в ущелье, по дороге на высокогорный каток. Здесь летом особенно хорошо было обедать – в городе зной, а здесь через пятнадцать минут на машине – прохлада и голубое небо над горами,
и вкусно. Облако накрывало тенью ущелье и уже никуда ехать не хотелось.
Малика служила в заведении официанткой. Девушка была родом из такого замечательного села на юге, где при рождении ребенка сажают строевой лес. Пока ты растешь – лес растет вместе с тобой, в восемнадцать лет, при совершеннолетии, лес рубят, и из него всем селом ставят уже взрослому человеку дом.
Аташка у Малики уже был в возрасте, когда она родилась, но лес ей тоже посадили, как и всем. Он ей не понадобился. 11 класс она закончила в городе, у тети, а сейчас вместе с еще тремя девушками снимала квартиру в новом микрорайоне, на окраине, работая официанткой в кафе под елью. Привозили и развозили официанток на микроавтобусе ресторана.
Только у одной из девушек, с которыми жила Малика, был мужчина, и раз в неделю она его приводила в общую квартиру – те, кто не был в это время на работе или учебе, отправлялись перед его приходом гулять.
К тому моменту, когда я ее уговорил сходить со мной в кино, в городе, - у нее было только несколько свиданий со студентом экономического колледжа, которые ей не совсем нравились.
Мне пришлось встречать ее у кинотеатра, поскольку от того, чтобы я заехал ее забрать после работы, она наотрез отказалась, боясь начальства.
Мы попали на какой-то гомерически тупой фильм, и большую часть времени я наблюдал за девушкой. У нее очень белая, почти прозрачная кожа, как иногда бывает у казахских девочек, и вся она была такая исключительно тоненькая и застенчивая, с тихим голосом и мягкой манерой двигаться.
Ее можно было бы назвать просто красавицей – удлиненное лицо, большие темные глаза, если бы не немного сдвинутая назад, как бы запавшая нижняя челюсть – это становилось заметно особенно, когда она улыбалась – впрочем, ее это нисколько не портило.
Мне понравилось, что она практически не смеялась в кино – фильм действительно оказался исключительно глупым.
Когда мы вышли, и я стал звать ее в кафе, она долго отказывалась, придя в ужас, как работник сферы развлечений, что я слишком много собираюсь потратить для одного культпохода, когда я все же уговорил ее она ничего не хотела заказывать и десерт мне пришлось выбирать самому.
В том, как она улыбалась, и как разговаривала, было что-то абсолютно беспомощное – при всем том в девочке явно жила внутренняя сила, и вся эта смесь притягивала.
Я встречался с ней еще несколько раз и дальше нескольких попыток ее поцеловать на прощание, от которых она мягко, но настойчиво уклонялась, отношения не двинулись, да, в общем, я и не очень хотел их двигать, потому что девочка была мне интересна сама по себе.
Потом я отвлекся, и перестал ее приглашать.
Приезжая осенью обедать в ее кафе я через какое-то время перестал уже ее смущать, и мы улыбались друг другу, как добрые знакомые.
Эта история имеет окончание.
Позже мне рассказали, что видели, как Малику забирал от кафе роскошный черный Lexus, я, кстати, думаю, что следующими в серии этих машин будут Nexus и Sexus…
Что я испытал кроме мгновенной ревности и раздражения, когда мне это сказали?
Ну, во-первых, я посмотрел на нее другими глазами и понял, что недооценил ее восстребованности, и, честно говоря, пожалел, что не продолжил попыток, и не был настойчив. А вообще мне стало грустно, хотя я и не строил планов на эту девушку, и я перестал ездить обедать в это кафе прежде, чем оно закрылось на зиму.

@
Месяцы съедались так же, как и всегда – каждый год месяцы пахли и съедались одинаково. И в сентябре - хотелось поменять работу, в начале декабря никогда не было денег, а в феврале их было всегда неожиданно больше, чем предполагалось. В марте наступало страшное разочарование, и любить больше никого не хотелось, в июле происходили беды, или обострялась память о них, а в августе случалось путешествие совсем не желанное поначалу, но позже бывшее вполне удовлетворительным, во время которого удавалось оглянуться и подумать за весь год.
Месяцы, конечно, были в прямом родстве с календарем и повторялись из года в год, задавая канву жизни, – про которую ты мог забывать, но из которой не мог вырваться.
Осознав это, ты начинал двигаться дальше и понимал, что люди оказывались в родстве с книгами и игральными картами – от маленьких китайских, и сегодняшних игральных до таро, и индийских карт для гадания.
С книгами люди оказывались более отдаленными, но все же тоже родственниками. Географические же карты, как и вся география – были наследием карточной игры, то есть вся география происходила из игральных карт.
Когда ты пытался проследить связь с шахматами, то здесь все оказывалось сложнее.
Поскольку шахматы не являются родственниками картам, книгам и людям, шахматы оказались родственниками животных, и это впрямую отразилось на тех и на других.
Люди же, на самом деле – плоскостны, то есть существуют в плоскости, допускающей только небольшой объем.
Шахматы могут быть объемны, туры-ладьи, кони и слоны шахмат допускают царственную многомерность, именно поэтому шахматный слон является прямым потомком и предтечей, одновременно, слона живого.
Недавние родственники карт, книг и людей это экраны, которые все больше стремятся стать плоскими. Люди стремятся к этому же, поскольку могут воспринимать и любить себя только плоскостно, в плоскости стремясь открыть глубину и многомерность – и это в них не только от недавних экранов, но и от давних книг, которые и сформировали людей такими.
Людям, которые сегодня не читают книг, повезло больше, поскольку они даже не догадываются о своем происхождении, и у них нет причин печалиться или размышлять по этому поводу. Но и они, вдруг почувствовав, что на зубах от этого сентября остается знакомый привкус, начинают в беспокойстве крутить головой.
Ветер же не родственен никому и он просто уносит крошки в бесконечность.

@
Когда я увидел этого мальчика в Стамбуле, на улице, где русские покупают у турков белое золото, а маленькие дети, порой, за год становятся старше своих родителей, в нем не было ничего особенного и уж конечно ничего, чтобы могло вызвать участие – насмерть перепуганные его глазки говорили о том, что передо мной человек, прыгающий по чужим жизням и чужим постелям без всякой, даже случайной остановки. Это были глаза человека загнанного и, безусловно, такого, который сам себя загнал.
И все же, что-то мне в нем понравилось. Все же я не какой-нибудь штатный религиозный проповедник и жалость порой стучится в мое сердце вне связи с греховностью ее предмета. Тут бы со своей греховностью разобраться…
Коротко говоря, мне захотелось показать ему, что можно делать с повторяющимся вкусом сентября и как можно обезоружить март. Не бог весть, какое знание, но для человека его типа, не обладающего ни бычьей шеей и собачьей хваткой, ни легкостью серны, уходящей от погони, однако же, плавающего в тех же водоемах, где продолжают плавать куда более сильные и хищные рыбы, знание о месяцах могло оказаться спасительным. В конце концов, вор ключей, а именно таково мое ремесло, тоже может оказаться сентиментальным…

@
Когда Мустафа взял меня за руку и повел в старую часть города, мои дела уже почти полностью пришли в упадок. Точнее – я почти целиком проел ( и пропил) деньги, доставшиеся мне от купца, а любовное мое приключение уже порядком мне надоело и стало превращаться в обузу. Я пошел за ним, ничуть не испугавшись и сразу почувствовав, что это человек может что-то изменить в моей жизни. Он оказался вором ключей, и с этого дня я начал проходить у него практику.
Постижение первой ступени заключалось в том, чтобы научиться бесшумно красть у человека его имя.
Пока хозяин имени сидит в кофейне, ты должен подойти и невзначай умыкнуть его рыбку, его родное именование.
И хотя это только первая ступень постижения, украсть имя у человека очень сложно. Говоря правду, первое время мне это удавалось делать только уж с совсем задубевшими, и обожженными в печи экземплярами, да и то – во сне…
Обычно человек становится очень чувствителен к твоему приближению, даже когда ты еще за сто шагов люди начинают нервно крутить головой, еще не понимая, что происходит, – вообще же воровать в турецких кофейнях очень опасно.
В особенности, когда люди не понимают, что ты у них крадешь. Поэтому случайное наказание может быть непомерно большим, или непомерно маленьким.
В обычных случаях тебя просто начинают бить, - только за то, что ты приближаешься к кофейне. Сигналом людям служит черный халат, с белым поясом, который по традиции надевает вор имен. Обычно, такие же халаты, носят гадатели на кофейной гуще, предсказатели на бегах, и торговцы ложной невинностью, но в моих случаях люди почему-то почти всегда (всегда) опознавали во мне вора имен, даже когда не знали, что это такое, и начинали меня нещадно бить, выскакивая ко мне из кофейни прежде, чем я успевал войти…
Поначалу я очень боялся этих побоев, но мой учитель только смеялся надо мной и, наконец, вылечил меня от страха перед побоями, своим смехом. Через какое-то время я научился без страха подходить к кофейням и со смехом подставлял выбегавшим ко мне людям свои бока. Я заметил, что с тех пор как я стал смеяться – меня били уже не так сильно, скорее, по обязанности.
После этого я спросил Мустафу, какой смысл пытаться что-то украсть у людей, когда мой халат кричит им о том, что идет вор.
- Тебя выдает не халат, а твои глаза,- сказал мне учитель.
Я попытался ему не поверить и, усмехнувшись, призвал на помощь мой европейский рационализм, для того чтобы опровергнуть его восточное варварство. На что Мустафа, абсолютно точно скопировав мою усмешку, показал мне, чего я на самом деле стою: надев мой халат и указав следовать за ним, Мустафа пришел к главной кофейне этого района и, пройдя через весь зал, снял со стены большой ключ, открывавший эту часть стены. На него никто не обратил внимания, как будто его и не было здесь. Выйдя ко мне, он постоял рядом со мной перед входом, на послеполуденном солнце, в лучах которого ключ блеснул красным золотом, а затем вернулся и повесил ключ на его место на стене.
Произошедшее меня напугало так, что в следующий раз, когда я отправился к кофейне, меня избили сильнее, чем обычно, и даже выбили зуб.
После этого Мустафа запретил мне, на какое-то время, подходить к кофейням, сказав, что даже осла можно научить ложиться на стекла, но заставить нас не порезаться может только ум, а не осел. После этого он, кажется, вообще забыл о моем существовании и проводил все свое время в курильнях, где, как я подозреваю, подавали не только ароматический табак…
Я, предоставленный сам себе, ходил к заливу и часами смотрел на грязную пену. Однажды у меня возникло желание… точнее нечто привычное, когда на улице я увидел девушку… я пошел за ней, но тяжкое бремя тщетной неудовлетворенности и черной печали надавило мне на глаза раньше, чем я сделал и десяток шагов – я махнул рукой и вернулся к грязному морю.
Так проходил день за днем, делая меня гибридом идиота и сомнамбулы, наконец, меня это разозлило и я решил хотя бы сносно поесть, отправившись если не в кофейню, то, по крайней мере, в балканскую харчевню.
Я достал свое, уже порядком потрепанное европейское платье и, как мог, привел его в порядок.
Затем я причесал и разгладил волосы и смог опрыскать себя цветочной водой – единственным ароматом, который я нашел в доме у Мустафы, оставшимся тут, вероятно, от его сестры, которая покинула дом.
Становилось понятно, что это будет поздний, или даже очень поздний ужин и что турецким йогуртом тут не обойдется.
Когда я вышел на улицу маленький желтый лист попробовал влететь мне в левый глаз, указав, с чего следует начинать. Затем я остановился на границе света и вечерней тени от забора, помедлив переступить через нее ровно столько, сколько требовали приличия и, наконец, я отдал монетку ветру, а не морю, потому что я собирался не возвращаться, а отправить деньги в прорву, и собирался сделать это с удовольствием.
Я прошел через террасу, оплетенную виноградом с красными и желтыми листьями, и вошел в деревянный дом, приподнятый над землей на сваях.
Девушка в кокошнике с васильками подала мне на подносе стопку, прямо у входа, и когда я ее опрокинул, я понял что ни в коей мере не ошибаюсь – это был хорошо очищенный первач, не меньше 70 градусов.
Отломив от ее соломенной косы, в которую были вплетены длинные хлебцы и рогалики, себе первую закуску, я коротко опьянел, и чуть качнувшись, прошел за дубовый стол в углу дома, где пол был приподнят, и куда надо было подниматься по лесенке в четыре ступени.
«Смогу ли я так же легко спуститься по ним позже?» - пришло мне в голову.
Ко мне кинулись два ряженых и хозяин, расстилая передо мной красную скатерть, поправляя на столе приборы и подсовывая развернутое меню в тяжелом деревянном переплете.
Я не доверился их выбору, и стал заказывать сам, не побрезговав ни черным поджаренным хлебом, с таким чесноком, который здесь носят в связке на шее несколько недель, прежде чем он идет клиентам, ни обжигающей чечевичной похлебкой на баранине, которую варят два дня, и время от времени снимают с огня, чтобы ветер с гор, и ветер с моря попеременно пошептали над ней.
Когда ешь такую похлебку то сперва делаешься совсем дурной, а потом – весьма рассудительным, но то и другое проходит с последней ложкой.
Я заказал домашнего вина и выбрал в качестве второго блюда плачущую русскую щуку. Готовят ее так: в рот щуке льют водку до тех пор, пока она не начинает капать у нее из глаз, это и называется – щука плачет. Затем ее варят в козьем молоке с медом, в котором перед этим сварили живую форель, не забывая и туда лить водку, когда варево совсем загустеет, его выливают, а щуку подают на блюде, украшенную лавровишней…
Лучше всего, кстати, к щуке заказывать не русскую закуску, а салат-моцаррела, сыр и помидоры, в котором, такие тонкие и тающие на языке, что деньги из всего салата с вас берут только за нежность.
В общем, вечер задался и я уже заказывал третий кувшинчик вина, мне подали щуку и я уже начал подмигивать даме, через три стола, кавалер которой сидел ко мне спиной, когда начались пляски.
Как же жарко плясали эти девушки!
Я раскачивал головой в такт их круговым пляскам, когда они лицом друг к другу подхватывая одна другую под руки выстукивали каблуками в центре дома.
Потом мне еще дважды поднесли самогону, а судя по всему – еще больше.
Я раскачивался в такт пляске, и чуть было не упал со стула – но, как выяснилось, это не имело никакого значения, поскольку потом я, судя по моему платью, падал не однократно…
Сознание выхватило только еще одну яркую картинку, как я, стоя на дубовом столе, отплясывал гопака, а хозяин то ли пытался меня поддержать под руку, чтоб я не упал, то ли пытался меня достать оттуда…
Я же пытался достать до девушек руками.
Кажется, я кого-то целовал и обещал непременно жениться, хорошо бы это оказался не бородатый хозяин харчевни…
Вечер задался. Не помню, как я добрался до дома Мустафы, и кто мне помогал, единственное, что я помнил совершенно отчетливо - это потрясающий вкус плачущей русской щуки...

Но на этом история не закончилась. Утром, страдая от тяжкого похмелья и не имея никого, кого бы можно было послать за рассолом, поскольку обязанности ученика и слуги в доме Мустафы лежали сейчас на мне, я, ощупывая с дрожью свою одежду, чтобы понять, есть ли еще деньги хотя бы на пиво, неожиданно обнаружил лепесточек, приколотый к подолу моей рубашки.
Холодный пот прошиб меня, и я почти мгновенно отрезвел, что тут же отдалось тупой болью в сердце – я взял в руки сверкнувшее серебром человеческое имя…

Отступление о Клиентах

Глубокое одиночество Клиентов.
Они настолько эмоционально никому не нужны, что если от них отворачивается, хотя бы на время, их Сервис, их одиночество становится просто зияющим.
Когда Сервис перестает заглядывать им в глаза – Клиенты остаются в страшной пустоте, потому что, как выясняется – заглядывать в глаза им больше некому. Вообще.

@
…И чуть не выронил его от ужаса, когда оно слабо шевельнулось в моих руках. Имя было похоже на длинного угря, или же на какой-то посеребренный человеческий орган – на селезенку, почему-то подумал я. Оно почти не имело веса. Поднеся его к уху, я услышал, как имя чуть слышно откликнулось музыкой: « Васа Пелагич».
Я послушал еще, чуть встряхнув его: «Ва-са Пе-ла-гич» пропело имя. Мне стало дурно.
Как я его взял… или.., кто мне его отдал? Я вспомнил, что вчера в харчевне было несколько здоровенных сербов, а, напротив, в другом конце зала, сидели румынские цыгане и, кажется, еще были поляки или русские…
Васа Пелагич, каково теперь тебе жить без имени? То, что я помнил, никак не указывало на то, чтобы я мог украсть его имя. Да и к тому же, я был без халата…
В голове все спуталось. Дверь открылась, и в дом вошел Мустафа.
Бегло оглядев имя у меня в руке, он бросил:
- Собирайся, нынче нам лучше не оставаться дома, и ночь мы, скорее всего, проведем не здесь…
Я молчал, не понимая, как такое могло произойти.
- Собирайся! – крикнул мне Мустафа, и, подойдя уже, мягко взял меня за руку:
- Я знаю, ты не хотел этого, все получилось само собой…
- Но я этого не делал, просто не мог сделать!
- Ты – вор имен, - твердо сказал мне Мустафа, - и нам надо уходить…
В ту же ночь дом Мустафы сожгли, а нам пришлось укрыться в пещерах, где, питаясь козьим сыром и молоком, мы провели три недели, пока нам не стало доподлинно известно, что сербы покинули город…
Я не знал, как мне поднять глаза на моего учителя, которого я, хоть и без злого умысла, лишил жилища, но Мустафу, казалось, это нисколько не занимало.
Через сутки после того, как мы вернулись в город, мы поселились в другом доме, который был даже больше сожженного.
Чей он и где его хозяева Мустафа мне не открыл, а я не решался его расспрашивать.
Теперь мое обучение пошло по-другому. Мустафа больше не вспоминал о шутовском черном халате и терпеливо объяснял мне, как важно не оставлять заусениц, когда вынимаешь имя – порезав край своей одежды о заусеницу ты даешь обокраденному человеку своей след, и если он обладает хотя бы азами магии он может найти тебя и убить.
Убить для того чтобы вернуть, и ровно вставить свое поющее имя в зияющую ранку, потому что каждому нравится его имя.
Если же человек ничего не заметит сразу, или даже заметив – не сможет тебя найти, то постепенно рана от имени зарастет и люди, которые его любят, смогут вновь наречь его. Плохо приходится тому, кого никто уже не любит и кого никто не захочет наречь вновь…
Вот почему так важно, не оставлять заусениц, вынимая имя, не только для того, чтобы тебя не нашли, но и для того, чтобы рана зарастала быстрее…
Есть правила, по которым нельзя красть имена у детей, и у незамужних девушек, не крадут имена также у вдов, и у людей спасшихся при кораблекрушении.
Право на украденное имя всецело принадлежит вору – он может его продать, может подарить и, может помочь кому-то вставить чужое имя, вместо украденного, может через подставных лиц предложить выкупить бывшему хозяину его именование.
В прежние времена воры имен часто носили человеческие имена приколотыми к халату, вместо украшений, но сейчас это стало слишком опасно. Сейчас воры имен обычно носят на халатах только ложные детские имена, которые им дарят родители детей, для того чтобы спрятать маленького ребенка от Иблиса.

Фазы любви ( Любовная арифметика По Ибн Хазру)

Как мы относимся к воде, так и мужчина схожим образом относится к женщине,– велика его жажда, пока он не напился, а потом он может выплеснуть остаток из кружки, когда вода его насытила.
Любовь же между людьми имеет разный срок жизни и проходит различные фазы. И от сочетания людей и усилий, ими предпринимаемых, зависит срок жизни этой любви. Если любовью признается только страсть – ее первая фаза, то, конечно, срок жизни такой любви будет недолгим.
Сказано также: женщина это – ничто.
Значит, мужчина есть – что-то.
Если женщина есть ноль, зеро, или бесконечность, то мужчина есть единица.
Все зависит от того, как они встанут друг с другом.
Если мужчина прибавит к себе женщину, то есть единица прибавит ноль – он лишь останется мужчиной, и ничего не произойдет с ним в жизни, кроме разочарования в этой женщине, и он будет говорить, что она пуста.
(1+0=1)
Если же мужчина преумножит женщину – он растворится в ней, он перестанет быть мужчиной, растворившись в ее ничто, или бесконечности. И ему будет тепло внутри ее нуля, но он утратит себя, и его перестанут замечать, а видеть будут только ее - женщину, вобравшую в себя единицу.
(1*0=0)
Если же две цифры встанут рядом и станут одним, то мужчина и женщина превращаются в десять, усиливаясь на порядок, и бесконечность работает на их плодородность, а единица определяет их форму.
И это более редкий случай, поскольку само написание одной цифры двумя знаками (10) в этой системе оставляет возможность распада.
Когда два мужчины дружат – их связь более крепка, потому что в этом случае две единицы объединяются в двойку, одну цифру (1+1=2).
Когда два мужчины полюбят друг друга, их связь становится менее устойчива, поскольку две единицы, отвечающие за форму, становятся рядом (11).
Когда же две женщины любят друг друга – ничего не происходит, поскольку соединяются две пустоты, или две бесконечности, не создавая никакой формы и никак не преумножая друг друга – ноль, расширяясь на время, вновь возвращается к своей исходной форме (0+0=0, 0*0=0).

Три серебряных мискаля

Свободное переложение «Собрания серебряных мискалей» Малик Шаха Систан Хусайни, из книги «Хроника восшедших государей».
- 1/20 часть мискаля – это твое милосердие…
Ибн Хазр.

Пол - мискаля о слезах

Пролитые слезы и горящая грудь…
О, ты плачешь о другом!
Я выпью твои слезы, слижу их языком с твоих щек, приникну к уголкам каждого глаза, по очереди, и осушу их, чтобы не плакали.
Я буду пить каждую твою слезу, пока ты будешь плакать, я не стану утешать тебя, я только не дам твоим слезам упасть на землю, я не дам твоим слезам жечь твою грудь и капать на твои колени – я выпью все твои слезы.
Я не уйду сегодня, я ни на минуту не оставлю тебя, пока ты плачешь – я выпью все твои слезы, все-все. О, ты плачешь о другом, моя родная!

Мискаль о родине

Сколько бы я не оглядывался назад – нет надежды разглядеть родные места, потому что ни к ним же я движусь, а от них.
И даже если не видно уже, куда я еду, и что впереди, - точно знаю, что не мой дом откроется за поворотом.
Слезы медленно катятся по моей щеке, и замирают на подбородке, я плачу по моей милой родине и не знаю, когда вновь увижу ее.

Мискаль о тесном мире

Тесные объятия. Только тесные объятия имеют значение, и только к ним стоит стремиться – все преходяще и даже когда преходят отношения между людьми – нельзя сказать, что тесные объятия преходящи. Чем ты спасешься не в том мире, а в этом,
как не возможностью открыть свои руки и взять в свои руки человека и прижать его крепко к себе, и чтобы он также крепко прижал тебя?
Что есть у людей, когда они выпустят все из своих рук, что есть еще у людей с голыми руками? Обними.
И будешь ты старый, или будешь ты молодой, будешь ты мудрый, или будешь ты не учен – всегда лучше тому, кого есть, кому обнимать. Только тесные объятия и только тесная любовь важна между людьми, такая, чтобы между ними нельзя было просунуть спичку – так я тебя обнимаю.

…@
Только однажды мне показалось, что я вижу Иблиса, или его слуг – в пещере, где мы прятались с Мустафой, пережидая пока сербы уйдут из города.
Известно, что Иблис любит пещеры, старые кладбища и руины. Также говорят, впрочем, что он живет в банях и мыльнях, а также там, где пьют вино, пляшут, веселятся и читают стихи.
Но в людных местах он мне никогда не являлся, в пещере же, после заката, когда было особенно холодно и тоскливо – я несколько раз видел большие тени, бродившие в глубине ни на что не обращая внимания, – Иблис ли это был, или его прислужники, или только тени образовавшиеся из-за причудливо пляшущего догорающего нашего костра у входа – я не знаю, но так плохо и страшно, как тогда мне не было больше никогда в жизни.
И тогда я думал, что если я выйду оттуда, и если все это закончится – кто сможет мне помочь, и к кому единственному приду я, – кто спасет меня от этого ужаса.
Только одна женщина встала у меня перед глазами – та, которую оставил я много лет назад, и которая единственная любила меня так, что могла бы умереть за меня не задумываясь – только она могла бы спасти меня от мрака и ужаса, окружившего меня со всех сторон, и к ней я мог бы бежать и спастись, если бы у меня была надежда пробежать хотя бы несколько шагов и остаться живым, вырвавшись из этого ада.
Проснувшийся Мустафа как будто почувствовав, что со мной происходит поднялся от костра и поговорив со мной сумел ненадолго отогнать этих моих демонов.
Потом он опять уснул и губы мои онемели, и я не мог двинуться и не мог ничего сказать, чтобы разбудить его. Демоны приближались ко мне еще несколько раз за эту ночь, и даже подходили совсем близко и ужас охватывал меня с такой силой, что мне приходилось уговаривать себя, что я смогу это выдержать и что все закончится, потому что всему есть конец, и мы еще на земле, а не в аду, но это было очень трудно. А взять камень в руку было вообще не в моей власти…
Вот так я и чувствовал тогда Иблиса, или его слуг.

…@
Потом человек, у которого я полгода назад украл его имя, упал на улице и Мустафа с грустью посмотрел на меня, - я понял, что мне пора на корабль…
- Ты сам сделал свой выбор, - сказал мне Мустафа, - Увы, ты не из тех, кто способен заниматься чем-нибудь долго.
Так я лишился возможности стать когда-нибудь вором ключей…И во второй раз отказался от своего предназначения.
В Измире я жил в гостинице, где в зеркала втирали женское молоко, для того, чтобы они не тускнели, а певец, на ночной дискотеке пел так высоко, что утром на его голосе можно было развешивать белье, как на веревке…
Эти приключения не так интересны и когда с новыми друзьями, такими же черными, как ночь, мы брали машину на прокат, для того чтобы ночью ездить по кривым улочкам, - их длинные узкие руки, и мужские и женские, тянулись ко мне с заднего сиденья, где они целовались, и я не мог различить на ощупь -males our females.
Потом мы стреляли по пивным банкам, расставленным на верху полуразрушенной стены Адриана и тот, кто попадал, должен был, в наказание, покупать остальным пиво, с красной ягодкой внутри…
Через месяц Мустафа через посыльного предупредил меня, что мне нужно уезжать из Турции. В тот же день я взял билет на самолет в город Beijing и ночью улетел в Китай.