Мягкое розовое порно, на свежей траве, с растениями и животными


(Вторая История Жозефины)

Указание по технике чтения этих историй:

Мягкое розовое порно Читать истории и мосты нужно в постели: читая, одну руку кладут между ног партнера, а другой держат книгу, таким образом, обмениваются впечатлениями. Пользуясь двумя книгами можно читать две разные истории Жозефины — пока вы читаете эту, ваша партнерша, или партнер, может прочесть первую — «Магазины Людей», и вы оба будет знать о чем идет речь в той и другой, — хотя, возможно, временами, вы и будете путать текст — в моменты, когда чуть ослабите действия рук.

 — Оторвите, да оторвите вы ему его! — К мальчику прилип чужой зеленый отросток и впивался в него, пока он пытался выпутаться из сетей твоих волос — чем только уже не сделались твои волосы — и гитарными струнами. и сетью, и кроме того — игрушечными водорослями цвета цзин-цзин:
- Жозефина, Жозефина! — перестань убивать людей!
Твои сны отнюдь не страшнее и не фантастичнее твоей жизни, ты только страшная девочка, Жозефина! Ты голубка ада, звезда преисподней — и ведь ты порочна, Жозефина, ты ведь по настоящему порочна, и все эти, погубленные тобой мальчики, сладки они были, признайся?
Сладки были твои мальчики, Жозефина? Ты ведь порочна не ввиду обстоятельств, а, по сути, по естеству — ты истекаешь соком, ты всегда истекаешь соком, и нет дня, когда бы в тебя не входили мужчины — ведь так, так? Ты же не станешь меня уверять в своей холодной санитарной миссии — я знаю, знаю, мне это говорили много раз, Жозефина, я мог бы поверить, я очень наивен, Жозефина, я мог бы поверить кому угодно, но не тебе! Я тебе не верю! Я не могу тебе верить — это было бы концом для меня, это обессмысливает всю мою жизнь — ты не можешь оказаться только идеальной девушкой в этом доме — нет, нет, звездочка моя, надежда моя и мое оправдание — скажи мне, скажи же мне что-нибудь…


Человек, явившийся к нам в магазин поздней осенью, должен был через полгода сесть в тюрьму, — он ничего не скрывал, мы изучили его обстоятельства, и, конечно же, у нас не было повода ему отказать.
Вообще мы никому не отказываем, никому, — иногда мы просто в силах видоизменить желания людей, или предложить что-то взамен, когда у нас нет того ощущения, которое человеку необходимо (потому что мы ведь, в сущности, торгуем не людьми, а ощущениями) — иногда мы проводим человека по кругу будущего, для того чтобы ему стали абсолютно очевидны последствия его желаний, но в случае, когда человек ни за что не хочет отказаться от своей страсти — мы не вправе ему мешать и должны дать то, что он хочет.
В конечном счете, пытаться переиграть судьбу не слишком благодарное занятие — мы просто помогаем судьбе и человеку…
Выслушав господина, пришедшего к нам, мы поначалу решили, что ему понадобится наша программа острых наслаждений — множество людей и каскад впечатлений, но он сказал, что пришел к нам за другим.
Он не слишком много говорил в тот первый вечер, но тогда же сделал заказ на меня.
Девушку Жозефину он заказал на весну, в роли своего конвоира, который должен будет его сопровождать из зала суда до тюремной камеры, — когда мы спросили, будет ли он также заказывать кого-либо на другие роли, нужна ли ему роль надзирателя, например, он уверенно сказал, что надзиратель ему не понадобится, и он хочет, чтобы именно Жозефина сопровождала его, после осуждения.
Договор был заключен, красное вино пригублено, сроки указаны и это стало нашим заказом и нашей историей…
Весной же наши, увы, разбитые и грязные дороги, были изрезаны так сильно, что когда я на своей машине ехала в суд, машина дважды увязала в глине, и только благодаря сильному мотору выбиралась.
В старом здании суда мужчина в обычном сером костюме и в черной фуражке с высокой тульей проводил меня в маленькую комнатку, где старушка-кастелянша выдала мне униформу внутренней службы — черную кожаную юбку, гимнастерку и пилотку — казенные вещи, но все подобранные под мой, 46 размер, и выйдя от кастелянши в небольшой зал я сразу оказалась позади скамьи подсудимых.
Человек, сидевший на ней, несколько сгорбившись, надо сказать был мало похож на того импозантного невысокого господина, который обращался к нам осенью — и все же это был именно он — лицо его, видное мне в пол-оборота, посерело, и белая его рубашка выглядела особенно белой, — мы оба явились вовремя, он, по-видимому, был приведен чуть раньше, — и нам оставалось только дождаться появления судьи, которая параллельно вела другое слушание, в соседнем зале.
У меня была минута, чтобы рассмотреть этого человека и подать ему успокаивающий знак — мы выполним все договоренности. И тут же вошла судья — слишком большая, для такого маленького помещения, женщина, с высоко взбитой прической, — сразу же сев, она начала просматривать материалы дела, просмотрела все до последних страниц и тут же, назначив незначительное, для такого рода дел, наказание, велела мне вывести осужденного…

Мост первый

Мостики. Внутри этой книжки помещены также тексты-мосты, мост не рассказывает о дороге, которая к нему привела, как и не повествует о том, к чему он ведет — мост нужен только затем, чтобы по нему пройти.

День чреват вечером.
Приходя в магазин, понимаешь, что работу в офисе можно воспринимать и как возможность посещать большие продуктовые магазины, — огромные продуктовые магазины, с красиво уложенной едой. Возникающий искренний культ еды — самая простая, наивная и опять же — искренняя склонность.
Настоящим побудительным мотивом для работы становится возможность покупать сочное красное мясо, в упаковке, позже шипящее на сковородке — и воспоминание о нем дает силы выдерживать существование в мире офисных кондиционеров.
Девушки- официантки, на летних площадках, перед большими магазинами, обсуждающие клиентов в районе кухни, в промежутках между заказами, подтверждают для вас лишь то, что и в этом раю еды есть своя изнаночная сторона…
Но у всякого рая должны быть свои профессионалы, люди, владеющие именно этим видом наслаждений лучше других. И стоит мне о них подумать, как перед магазинами появляются Большие и даже Крупные ребята, которые особенно умеют, есть в таких местах. Нет, мы, конечно, тоже умеем, и я получаю не меньше их удовольствия от культа вкусной еды (или все-таки меньше?) но большие взрослые ребята, обнимающиеся на улице перед входом, все с такими трогательными уменьшительными именами — все братья друг другу, все при деле, и все в майках и перевернутых кепках вечером — просто красивы.
Да, все — таки при социализме такого количества красивых толстых людей не было.
По настоящему уставших, несмотря на всю предшествующую дневную жару, на летних площадках мало, есть все-таки действительно уставшие, но им видно так на роду написано — устать и не до конца расслабиться. Это люди худые, иссушенные чем-то — среди крупных ребят уставших нет…
Особенно радует в этом раю то, что список возможностей может расти, имея всегда только один ограничитель, а так у нас есть: возможность ходить в кафе, возможность пить пиво, когда еще жарко, возможность сидеть за столиком, поедая «коктейль из крабовых палочек», возможность искренне радоваться еде.
Важна также возможность сослаться на преимущества восточного мировосприятия — искренность и отсутствии поводов для рефлексии.
Необходимость благополучия не вызывает вопросов.
Аккуратно стриженные казахские мужчины, уже в светлых рубашках летним вечером — поскольку признано уже, что для пиджаков слишком жарко. Если в компании есть старшие, то молодые люди в меру сдержаны — старшие задают тон, если компания чисто мужская и все молодые — ситуация чревата эмоциональным сбросом — реализуется намечающийся синдром менеджера.
Но все слишком хорошо себя держат в руках, чтобы дело разрешилось скандалом — водку все пьют, но как- то все же себя удерживают — впрочем, все зависит от места…
Отвлекаясь от еды можно заметить, что пар подруг, беседующих за столиками, столь же много, как и молодых людей с девушками, или мужчин с женщинами. Но старших, пожалуй, все же больше всех — обеспеченные люди у нас это, прежде всего старшие, и с этим надо считаться.
Усталость официанток реализуется ближе к кухне:
— Шикарно! — говорят они, имея ввиду бедный заказ.
— Мясо несвежее! — а сама все съела и всю тарелку за собой подчистила…
Впрочем, официантки и не злопамятны.
Секрет официанток, позволяющий им существовать в этих пространствах, вероятно в том, что они, в своей униформе выглядят лучше, чем большинство их клиентов, сидящих за столиками — хотя бы потому, что они, в отличие от клиентов, не пьют… Мне кажется, одно сознание своего визуального преимущества, способно поддержать человека на плаву.
Людей, заказывающих сразу, не глядя, все же почти нет, — подгулявшие компании не в счет, но начинают и они, как правило, строго:
— Бутылка водки и четыре стакана апельсинового сока…
— Два пива и пакетик фисташек.
— Два шашлыка, пиво, и — все тот же вечный апельсиновый сок…


…Все же он был бледен, удивительно бледен, — мне приходилось раньше работать с заключенными — правда, несколько в другой роли, и обычно, они тоже бывали бледны, но не так, как этот…
Наша маленькая страна, выпавшая на карту после распада великой империи, не могла позволить себе долгие сроки заключения — слишком небольшими человеческими ресурсами мы обладали, чтобы выключать человека из жизни общества надолго.
Да и деятельность наших магазинов — Магазинов Людей, имела определенное влияние на правительство, и в случаях, когда жизнь пересекалась с нашими интересами — власть обычно шла нам навстречу.
Понятие преступления во многом девальвировалось — что можно было считать преступлением, если это могло оказаться просто волей людей, реализуемой через нашу сеть? Серьезные преступники, разумеется, высылались из страны.
Иногда власти передавали их правительствам других стран, с более жесткой системой наказаний, но это происходило крайне редко — мы курортная страна и, видимо, сам климат смягчает нравы, одновременно делая наших жителей изнеженными и чувственными.
Самое распространенное преступление у нас — это карточное мошенничество, шулерство почему-то развито потрясающе, но это и все.
Правда, зарубежные источники утверждают, что не менее развито в стране отравительство, но, поскольку, это трудно доказуемо, а расследования в таких случаях, по настоянию Магазинов, не всегда бывают, обстоятельны — официальной местной статистики на этот счет нет.
Иногда нашу родину называют страной легкой смерти — и мы скорее склонны этим гордиться, чем негодовать по этому поводу…
Человек, которого я теперь конвоировала был ослаблен. Ослаблен даже не физически, — пока я его вела к автозаку, заваренной железной коробке на колесах, я видела вокруг него пробои. Он шел так, как будто сам себе заступал дорогу — до машины он шел удивительно долго и все, что я могла для него сделать, это не торопить его. Он поднялся в машину по выдвигающейся железной лестнице, и я закрыла за ним железную дверь с зарешеченным окошком, и осталась в узком тамбуре, отделяющем заключенного от кабины, с приваренной железной скамейкой на всю длину…
Данными мне документами подтверждалось, что человек, которого я должна сопроводить до ближайшей тюрьмы — Айриш, 38-ми лет, убежденный алицист и профессионал…
Когда в кабину поднялся водитель, и мы поехали, он подошел к решетке, и я смогла, наконец, с ним поговорить:
— Знаете, Жозефина, почему я выбрал вас в конвоиры? Дело только в том, что я очень скоро умру, и я дорожу сейчас каждым мгновением — мне бы хотелось разговаривать перед смертью с красивой и умной девушкой, а не с ничего не понимающим молодым военнообязанным…
Сказал он все это тихо, и не смотря на не вполне подходящую ситуацию, я рассмеялась:
— Перестаньте, Айриш, вам конечно сейчас не весело, но от трехмесячного заключения еще никто не умирал — тем более что наши тюрьмы это отнюдь не Сибирь — хотите, я расскажу вам о вашем
расписании на ближайшее время?
Айриш только грустно улыбнулся:
— Нет. Дело в том, что я действительно умру очень быстро, хорошо, если у меня есть еще дня три, — проблема в сердце — оно слишком боится решетки, слишком боится. Мое сердце награждено слишком большим воображением…
Я наклонилась к бумагам и быстро просмотрела медицинское заключение — перед судом Айриш был признан здоровым, никаких отклонений в сердечной деятельности, давление в норме, — да иначе бы его и не смогли осудить — и однако же, этот человек не лгал..
-Что с вами, Айриш?- быстро спросила я.
— Ничего, только страх сердца — сердце боится решетки.
— Но у вас не признали боязни закрытых пространств.
— У меня ее и нет, мое сердце боится тени решетки, у нас эта болезнь не диагностируется, да это, в общем, и не болезнь даже — так, легкий ужас, но, к сожалению, мне не выжить…
Машину трясло, и я впервые за долгое время не знала, что мне делать.
— Вы не должны ничего делать, дорогая, — сказал Айриш, — мне достаточно просто смотреть на вас. Собственно, для этого я и подписал контракт.
Мне вдруг стало плохо от тряски, и возникло ощущение, что у меня из желудка в солнечное сплетение пробивается живой голубь.
Я попыталась просунуть руку к Айришу, через мелкую решетку, чтобы коснуться его щеки — он только улыбнулся и покачал головой:
— Знаете, когда я был маленьким, меня однажды, в качестве наказания, заперли в чулане — когда взрослые пришли, меня пришлось отливать холодной водой — но никаких пороков в моем здоровье ни тогда, ни потом, не находили. Позже, один человек объяснил мне, что происходит с моим сердцем, когда возникает призрак решетки — оно слишком пугливо и оно мгновенно сжимается. Раньше, объяснил мне этот человек, таких людей было не так уж мало, и их предпочитали убивать сразу, если возникала необходимость заточить их в темницу. Поскольку от темницы они все равно избавлялись чудесным образом — призрак решетки вызывал у них мгновенную острую боль в сердце, и прежде чем решетка успевала материализоваться, они умирали.
Вы понимаете, Жозефина, что в такие минуты те, кто рядом, становятся близкими, возможность выбрать себе близкого — то немногое, что я смог себе позволить — выдержать сейчас рядом я могу только одного человека — и вы сейчас длите мне жизнь. Расскажите мне что-нибудь. Что вы мне расскажите, Жозефина?
Что я ему расскажу? — у меня был не слишком большой выбор, я действительно могла только рассказывать, и пока машина трясла нас по дороге к тюрьме, я стала рассказывать ему одну из своих историй…

Мост второй

Наши маленькие друзья.
«Халды-балды, поедем в Алма-Ату, где ходят люди с изюмными глазами, где ходит перс, с глазами, как яичница, где ходит сарт с бараньими глазами…»
О.М.

Алма-Ата, все же, довольно бедный город, конечно, смотря, с чем сравнивать — но все же — не Сеул, да и маленький — не мегаполис. Тем не менее, по телефонной статистике, в Алма-Ате у каждого второго жителя — сотовый телефон, это, включая грудных детей и пенсионеров, с опозданием получающих пенсии — то есть получается, что сотовые телефоны есть у всего активного населения города. И если чуваку платят сто долларов в месяц, то на поясе у него пристегнута большая трубка за 49 долларов — Алма-Ата детски наивный, и доверчивый город.
И, кстати, молодых чуваков, которым платят только сто долларов, что-то очень много — и это не очень согласуется с видео и глянцевыми стандартами жизни.
Алма-Ата действительно, очень искренний город, и когда мне говорят, что казахи могут почему-нибудь обидеться за ислам, мне кажется, что казахов путают с турками, или даже с курдами — на самом деле они могут обидеться не больше, чем русские за греческих ортодоксов (хотя русские, теперь уже, больше) — просто не надо доябываться до национально- религиозной идентификации — не надо ее затрагивать.
Вообще, доябываться до национальной идентификации — крайне некорректно. Вас не учила мама, что это не хорошо? Впрочем, вашу маму я видел…
В Алма-Ате много нового русского кино. Его сразу сюда привозят.
Ну и вот, пару слов о русском кино, — современное русское кино очень целомудренно в изображении полового акта, само существование безудержного русского разврата, ставится этим кино под сомнение.
Все половые акты в русском кино — это вид сзади. Мужчина, не снимая брюк, входит в женщину сзади, сильными толчками, овладевая и одновременно утверждаясь в ней, и придерживает ее согнутую, и до бедра обнаженную ногу (поскольку вид всегда сбоку, нога видна одна). Иначе, в русском кино, половые акты не совершаются.
Я думаю, это все же наследие русской литературы — как-то там половые акты подробно не прописаны, вот режиссеры и не знают, как их изображать — оральный секс не показывается, чтобы не уходить в порнографию — для русского кино оральный секс — всегда порнография, несмотря на любую раскрепощенность. Извращений тоже, разумеется, никаких, — онанизм в русском кино так, по-моему, и считается ругательством (хотя, возможно, это я уже слишком) — но и с другими, «нормальными позициями», как-то не сложилось…
Если женщина в русском кино все же лежит — то недвижно, вообще никак себя на экране не проявляя — изображение женщины на мужчине — явно не из русских фильмов, да и вообще, что говорить…
Я даже разволновался, говоря о сексе в русском кино — искусство по -прежнему в большом долгу…
Вернемся к телефонам. Телефон меня выручал всегда.
Я уже не знаю, чтобы я делал, если бы у меня не было телефона.
Хотя иногда, когда я тебе звонил, у меня возникало ощущение, что я разговариваю с бокалами — разноголосица смеха и мелодичный звон в трубке — обычно, с людьми этого не случается, маленькие телефоны слишком индивидуальны, чтобы принимать еще какие-то звуки, кроме голоса владелицы, — но с тобой случалось.
Твой телефон мог транслировать, в течение минуты, и больше, что-то совершенно феерическое, полет валькирий, и очень часто действительно — завораживающий групповой смех, звон бокалов и позвякиванье вилок, — все это, прежде, чем ты устало, и чужеродно для нее, вдруг выныривала из звуковой волны.
Я терялся.
Я утомлялся слушать твой телефон, живущий, как ты уверяла, своей параллельной самостоятельной жизнью.
Кроме того, он у тебя был мягкий, мягкий и временами розовый.
Чаще всего, конечно, он был обычного светло — серого цвета, но возможности к изменению в нем были заложены изначально, поскольку он у тебя был такой обтекаемый, с небольшой выемкой там, где кончались кнопки.
Никто бы не сказал, что он был совсем маленьким — нормальный размер, но что-то в нем присутствовало, помимо размера.
Мы все, увы, не слишком много значим — только несколько отличительных черт, если повезет — добрых, или не совсем добрых, если повезет не очень.
У тебя черт было больше, чем у меня и еще вот это — с телефоном.
Когда мы виделись, я старался незаметно посмотреть на него, ты же инстинктивно прятала его в сумку, и если тебе звонили при мне, ты почти никогда его не брала — тем самым только усиливая мои подозрения.
Конечно, он не был сам по себе, у тебя с ним была своя жизнь, это было слишком очевидно даже для меня.
Иногда я трогал его, когда ты не видела — курила, или умывалась, но у меня с ним ничего не получалось — только однажды он вдруг завертелся на столе, как ошпаренный, и ты, вернувшись, посмотрела на меня с укоризной.
Больше я его вообще не видел в свободном доступе…
Да, а Алма-Ата, все же, дорогой город — во всяком случае, когда я пью пиво в одиночестве, мне никогда не хватает больше, чем на два кафе…

Что вы мне расскажите, Жозефина?
История для Айриша

(Эта история была рассказана Айришу Жозефиной, нам же удобнее передать ее здесь через другого человека. Однако, читатель должен иметь в виду, что Айришу она рассказывалась именно Жозефиной, в связи с чем, возможны некоторые расхождения в восприятии истории Айришем и читателями, а также расхождения в некоторых деталях)

«Я спал на большом валуне, посредине реки. У нас все знают, что не все горные реки бывают бурными, и не по всему течению. Достаточно много мест, где горная речка не глубокая, не бурная, и русло ее перегорожено множеством гигантских камней, вокруг которых и через которые, если они все же поменьше, она и пробивается. Особенно много таких, не особенно бурных мест, ближе к городу, к которому речка спускается. Эти камни в русле остались от селя, который некогда их сюда и притащил, это у нас тоже все знают с детства. И такие валуны есть до сих пор и в городе кое-где — специально их оставили, или позже притащили, как у нашей большой гостиницы, — для удивления туристов.
Я спал на таком камне, там, где река делала очередной зигзаг и двое моих старших детей играли в едва прогреваемой солнцем заводи — они шли в воде, против довольно сильного, все же, течения, до очередного камня, потом залезали на камень и грелись. Два младших ползали на берегу, на большом синем покрывале, — я действительно заснул на солнце, — и, наконец, две мои жены сидели на берегу, курили, пили вино и играли в карты.
Я человек совсем не старый, мне только тридцать шесть лет и смысл происходящего в моей жизни отнюдь не связан с религией, или другими какими-либо установками — просто так вышло, что я имею дело именно с этим типом семьи, в общем-то, даже не обладая постоянными занятиями.
Я живу именно так, мне трудно объяснить каким образом все происходит — порой мне кажется, что я произвожу фальшивые деньги, или торгую опиумом, — но чаще всего я просто сплю.
Дни на природе удивительно долгие, и горный воздух полезен женщинам и детям, временами мне кажется, что женщины играют в карты на меня; иногда — что я должен заниматься бумажной архитектурой, и научным познанием мира.
Впрочем, бумажной архитектуре я перестал учиться в том момент, когда мне окончательно опротивела бумага, а за вольную интерпретацию мира действительно порой давали деньги, но я не мог уловить систему и последовательность этого рынка.
Да и сны отнимали слишком много времени, для того чтобы играть всерьез. Что могло быть лучше и значимее моих снов, что могло быть сладостнее, — девушки в них были эфемерными гуриями, остальное же оставалось неизреченным и неопределимым раем, которого я и теперь не рискну коснуться попыткой определения.
Я был счастлив, только когда жизнь в моих женщинах, моих детях или смутно различимых других людях, вплывавших в наши воды, в чем-то напоминала мои сны.
Мир, впрочем, не всегда соглашался течь мимо меня мирно — те средства, которые я у него заимствовал для своей жизни, порой требовались к возврату, и одно время меня даже хотели привлечь к суду за растрату ( должен даже сказать, что на самом деле это происходило дважды).
Некие люди вывели с моего двора породистого коня — все это не особенно меня задевало, главное, было, разумеется, в том, чтобы продолжать видеть сны…
Знакомство мое с Жозефиной относится к периоду, когда я во второй раз находился под судом — я увидел эту девушку во сне, а через какое-то время встретил ее в Магазине Людей, и, хотя я сразу не понял, что это она, тем не менее, не смог не обратить на нее внимание. Дело в том, что Жозефина не была похожа внешне на девушку из моего сна — она была другой, но потом я абсолютно уверился в том, что она была ею.
Жозефина обладала особенной способностью к утонченному флирту, то есть такому состоянию, которое многое вам обещает, но ничего не гарантирует.
Я пришел в Магазин не ради нее, собственно, я пришел для того, чтобы продать себя на какое-то время, поскольку у меня были, как я уже сказал, определенные денежные затруднения, но после знакомства с Жозефиной я эту идею оставил, так и не сообщив в Магазине о настоящей цели своего визита, — я был очарован.
Я впервые увидел ее на внутренней галерее магазина — стройная, черная, с большими, слегка выпуклыми глазами, она тянулась отдать какое-то распоряжение. Я увидел ее снизу, и первое мое побуждение было — только посмотреть на нее и уйти, но уже через минуту мы пили с ней кофе на балконе. Я ушел и не видел Жозефину около двух недель, а потом мне пришла в голову идея кредита — поскольку у меня не было денег для оплаты контракта Жозефины, в качестве подруги, я придумал вариант с залогом и получением банковской гарантии под приобретение.
Залог, честно говоря, был не совсем мой и, как выяснилось впоследствии, стоил гораздо меньше, чем первоначально оценивался, но в Магазине банковские гарантии приняли сразу. Был назначен день, когда я могу прийти за Жозефиной.
Сеть Магазинов специально не оказывала сексуальных услуг, это не было ее профилем, поэтому чисто сексуальных ролей не было, даже в тех случаях, когда вы покупали временную жену, или мужа, вы покупали, прежде всего, человека с заданным социальным статусом, нацеленного на воспроизведение определенной психологической модели. В случаях, когда вы приобретали человека на определенный срок, предполагалось, что вы, прежде всего, приобретаете его для социально значимых и легитимных услуг.
Магазины не обходили секс и не отказывали в нем, так же как не отказывались и от чувственности или эротических игр, во всяком случае, мне так казалось, — но это не являлось услугой Магазина.
В связи со всем вышеизложенным я подписал контракт на Жозефину, в качестве сопровождающего лица для поездок, увеселительных походов и развлечений.
В ожидании дня, когда я смогу ее забрать, я проводил время в кафе.
Накануне вечером я уже экономил — в последнем кафе, с живой музыкой, я заказал только пиво и пиццу с сыром моцарелли; по созвучию, музыканты играли Моцарта, тему из «Волшебной флейты», по-моему, — хотя люди, занимающиеся бумажной архитектурой, не отличаются, как правило, эрудицией, — так что я вполне мог ошибаться…
Кстати, о музыке; мои занятия бумажной архитектурой шли не ахти как хорошо, — редактор стал что-то строг ко мне, и из последнего материала выбросил упоминание о Дворжаке. И, в общем-то, бог с ним, с Дворжаком — его очень давно уже, наверное, вообще никто не слышал — обидно было, что редактор вообще взялся вычеркивать — влезать во внутренний творческий процесс. Для себя я это тогда определил, как анти-чешские настроения и даже, может быть, еще похуже…
В кафе играл квартет: две скрипки, альт и виолончель. Они довольно быстро перешли к Брамсу, гипотетически потворствуя гипотетическим вкусам аудитории.
Господа музыканты играли не менее трех часов, прежде чем их заменили динамики, но неожиданное удовольствие, которое они доставили , растянулось еще на час, никак не меньше, тем более, что не фильтрованное пиво оказалось довольно крепким…
Я давно уже приобрел привычки и вкусы, которые были мне не по карману, и сейчас мне не хватало только Жозефины.
Вдруг напротив кафе, где я сидел, запищала сигнализация на каких-то магазинчиках лабазного типа — полицейские сирены заверещали довольно скоро и как-то особенно противно — понеслись новенькие полицейские фольксвагены и через минуту из них выскочили наши маленькие полицейские в касках и бронежилетах — бронежилеты тяжело шлепали по ним при беге. Все-таки полицию следовало бы набирать из северных кантонов, где живет высокое население… Полицейские бежали к лабазам, официанты выбежали посмотреть, что случилось, а я, сообразив, что у меня не хватает денег, чтобы рассчитаться, перемахнул через балюстраду за спиной официантов и быстро зашел за следующий дом…
Тревога полиции, кстати, оказалась ложной — просто почему-то сработала сигнализация…
На следующий день я пошел за Жозефиной. Меня попросили прийти не в магазин, а по адресу где-то на окраине нашего города — когда я туда приехал, меня неприятно поразило соседство улицы, куда я должен был свернуть, с улицей, где жил человек, у которого я когда-то занимал деньги.
Я свернул в переулок и подошел к маленькому, но очень приятному двухэтажному домику — он напоминал немецкие сахарные, или пряничные домики из детства — я взошел на крыльцо, постучал, но никто не откликнулся — я толкнул дверь и вошел.
В комнате было полутемно, и поначалу никого не было видно, но, присмотревшись, я увидел, что у стоящего посреди комнаты большого круглого стола неподвижно сидит женщина в черном, с лицом, закрытым черной же вуалью. Мне это понравилось, я двинулся к ней и тут кто-то сзади одной рукой поддел меня под руки, а другой схватил за волосы, — не давая опомниться , меня подтащили к столу, и с размаху ударили об него лицом.
Не смотря на ошеломление, я успел почувствовать эйфорическое удовольствие от соленого вкуса собственной крови на губах, но тут человек, который меня держал, приподнял меня еще раз и снова ударил лицом об стол — я потерял сознание…
Пришел в себя я на полу, перед длинной узкой щелью между досками, и в первую минуту подумал, что, может быть, это как-то связано с моими прежними обстоятельствами — кто-то из моих кредиторов, или деловых партнеров не захотел больше со мной мириться, — но когда я поднял голову от щели, я вздрогнул, — женщина на стуле все еще сидела.
Я встал и, пошатываясь, подошел к ней, протянул руку и убрал вуаль с лица — передо мною сидела ужасная резиновая кукла, из тех, что продаются в магазинах специальных услуг, она была одета в черное платье, и к рукаву ее была приколота бумажка с надписью: «Жозефина»…

Kecha

Некоторые славянские и русские девочки у нас в Парке знали Kechа еще до того, как все было организованно. Они говорили, что раньше Kechа имел какие-то realnie неприятности, которые могли для него закончиться весьма плачевно. Каким образом он из них выпутался, я не знаю, но сама история возникновения Парка примечательна.
Говорят, что Kechа в какой-то момент очень заинтересовался компьютерными технологиями и размещением информации в интернете. Я, к сожалению, плохо понимаю, что произошло realnо, но внешнюю схему мне передавали так: Kechа, каким-то образом войдя в чужую и очень популярную информационную систему, выложил там сообщение о том, что некие акции должны подняться в цене в несколько раз, — предварительно он купил эти акции на весь свой стартовый капитал.
Через какое-то время после объявления, акции действительно выросли в цене почти в три раза, Kechа их тут же удачно перепродал и под образовавшиеся триста тысяч privlek investicii , как говорят, в несколько миллионов, вложив все в организацию нашего Парка: Постэротического Парка Мягкой Розовой Мечты, если использовать полное название…
Парк изначально планировался как пост эротический, собственно сексуальных услуг мы никогда не оказывали, но поскольку основная проблема, или наоборот — основное решение, с которым вы в Парке сталкиваетесь — отсутствие реальности, то понять, что с вами происходит на самом деле, а что является продолжением ваших фантазий — практически невозможно. Поэтому об услугах реальных или виртуальных мы говорим, когда речь идет о Парке — остается не проясненным.
Принцип отсутствия реальности положен в основу всех ощущений, которые вы можете здесь испытать. Есть несколько излюбленных посетителями видов развлечений, скажем, мотоциклы, которые перелетают с крыши на крышу — это тоже часть Парка. Крыши ограждены только невысокими заграждениями и дело даже не в том, чтобы удачно прыгнуть на мотоцикле — дело в том, чтобы потом успеть остановиться… Вы можете приехать в парк на своем мотоцикле — байкеры здесь не редкость, единственное, чего вам не сможет сказать никто — где кончается реальный риск и начинается виртуальное приключение — ощущения, во всяком случае, гарантированны настоящие.
Полеты на мотоциклах только продолжение вечной темы разных игр детства, которые можно воплощать в реальность, или почти в реальность, в нашем Парке.
Конечно, чаще всего люди приходят в Парк вместе, так же как в кафе, или ресторан — и если вы протягиваете руку и касаетесь лица партнера, то вы вместе можете выбрать фон, для этого прикосновения: ветер, или отсутствие ветра, запахи, открытые места, или комнаты того или иного времени, а также то, что каждый из вас видит или хотел бы видеть, какие еще ощущения вы хотели бы испытать вместе, и каких особенных наслаждений вы желаете.
Те, кто приходят к Парку в одиночестве, могут выбрать кого-то из тех, что иногда стоят у ворот — далеко не всегда это профессиональные девушки — часто просто молодые искательницы приключений с нежной кожей.
Разумеется, особенно хорошо, если вам есть с кем прийти сюда, хорошо знающие и чувствующие друг друга партнеры, способны особо оценить этот тип общения, предполагающий большое взаимное раскрытие и доверие.
Парк провоцирует человека на искренность, и в этом смысле воздействует сильнее секса, хотя, напротив него расположена хорошая гостиница и многие пары (а иногда и тройки, или даже многоугольники ) направляются туда после посещения Парка…
Впрочем, слово «посещение» мало подходит к сущности того, на что вы решаетесь, первый раз придя сюда.
То, что с вами происходит, ясно говорит вам только об одном, — вы больше не сможете сюда не приходить и сделаете все, чтобы это случилось еще раз…
В сущности, Парк позволяет каждому реализовать свои мечты в неповторимой, свойственной только ему форме, и, повторюсь, если вы приходите вдвоем — вы можете наблюдать за мечтами друг друга и смотреть на то, как они перетекают, а также — участвовать в этом. В Парке нет невозможного…
Уважаемые Господа, просим учитывать, что текст, который вы читали выше, является рекламным, поэтому не всегда представляется возможным, да и нужным, проверять те или иные утверждения автора. Смеем утверждать, что в действительности Парк представляет собой гораздо более совершенное предприятие, чем может себе представить бедная фантазия заказного репортера, который собственно Парк видел не дальше второго яруса. Обычай платить за слова, размещаемые на бумаге, скоро окончательно погубит человеческое воображение…
Основное отличие иллюзии, которую предлагает людям Парк от реальности, состоит как раз в том, что это именно иллюзия, в этом ее горечь, ее радость и ее удовольствие. Именно поэтому, приходя сюда, вы лишаетесь одной из главных составляющих человеческой жизни — Парк отнимает у вас Разочарование. Здесь вы уже не сможете его испытать.
Если там, в «большом мире», дразнящая, недоступная и все же доступная 17 летняя валькирия неизбежно окажется в ваших объятиях и, возможно, очень быстро пресытит вас, то здесь этого не произойдет никогда, даже если сюда вы пришли с ней. Вернее, именно потому, что сюда вы пришли с ней. Здесь она не наскучит вам никогда, и вы не сможете остановиться, пока это будет для вас важно, — как, впрочем, не сможет остановиться и она. Спрашивать, что каждый из вас видит в эти часы и минуты в Парке бесполезно и бессмысленно — вы видите то, что хотите видеть, то, что должны видеть и не видеть чего вы просто не сможете…

Мост третий

Какое — то время кажется, что с тобой вообще ничего не происходит, но это только какое-то время…

- И вот ты говоришь про все эти росты доходности и банковские накопления, а ты знаешь, что в ста километрах от Алма-Аты чечены с автоматами калашникова пашут на «бичах»?
— Почему на «бичах»?
— Лошадей жалеют…
— Слушай, а на кой черт им пахать, если у них автоматы?
— Ну, как, хозяйство у них, с автоматами и сотовыми телефонами.
— С телефонами это да, но, если бы у меня еще и автомат был, я бы ни за что пахать не стал…
— Поэтому ты и сидишь тут, на девятом этаже, в редакции еженедельника Хорфост, а не скачешь по степи с калашниковым … оставишь?
— Да, держи, пожалуйста, … слушай, надо проветривать, а то уборщица вчера жаловалась, что в туалете маяк стоит, — как от анаши, она говорит, — но, почему в туалете-то, я никак не пойму?
— Интересно, — кто-то значит, в туалете накуривается, ну это уже свинство — солидная же вроде редакция…
— Да, знаешь, это же все так… относительно… Что-то не цепляет совсем, ты как?
— Не нужно было с водкой мешать, — водка отрезвляет…
…И тут я поплыл. Сначала знакомое ощущение расширения цветового спектра — казалось, что красок стало не семь, а тысячи, тысячи оттенков, огромное количество — все просто не помещалось в поле зрения и начало разворачиваться в пространство, — чем дальше, тем больше — пошли дорожки, дорожки разворачиваться, раскладываться, как само раскладывающиеся скатерти, а потом я стал разговаривать с добрыми чудовищами — ничего такого раньше не было, а тут какие-то головы, пасти — и они со мной разговаривали, — отдельно зависла парящая в безвоздушном эфире водокачка, — про безвоздушное пространство я знал точно, а про водокачку догадался…
Ящеры со мной разговаривали, один мне говорит: — По некоторым данным, ты изобрел новый фаллический символ хуя…
Мне стало смешно, я хохотал как сумасшедший, так что, в конце концов, уже не очень понимал, смеюсь я или плачу, при этом у меня все время было ощущение, что меня записывают на специальную диктофонную машинку ( она отличается от диктофона еще одной звуковой дорожкой, на которую пишутся не все звуки)…
— По некоторым данным ты изобрел…
Я совсем в какое-то другое место приехал, причем, кто платил водителю, я не помню, наверное, Ленка — у меня уже денег не было. Ленка рассчиталась, а потом, когда мы с ней танцевали, ты мне вдруг говоришь — что с тобой, Лена же умерла два года назад, — и главное, я же помнил все это время, я прекрасно помнил, что Ленка умерла, я же сам к ее матери заходил, во дворе девчонки плакали, — ее машина сбила насмерть, — так мне обидно за Ленку стало, я что — то в окно кинул, — бутылка вниз упала …
Но интереснее всего, конечно, с чудовищами, они мне говорят: — А ты песнь о великом инквизиторе читал?
— Да, — говорю, — ваше высородие, читал и даже писал. Участвовал в написании музыки.
— У тебя же слуха нет?
— Когда нужно для родины, господа, у меня слух есть, потому что я не могу себе позволить не иметь какой-нибудь хуйни для родины.
— И где же твоя родина?
— А не пойти бы вам…
— А что ты, блядь такая, материшься тут?
— Я, — говорю, — не матерюсь, потому что я употребляю эти слова не в прямом смысле, а в переносном, и у меня даже есть по этому поводу своя теория…
Но они слушать не захотели. Я давно замечаю, что когда начинаешь про теорию какую-нибудь говорить — никто слушать не хочет, даже чудовища…
Но они снова вяжутся, — расскажи нам про фаллический символ… Я говорю, что вам господа рассказывать — либо есть символ, либо его нет — третьего не дано. Они обиделись, это ты, говорят, зря, про третьего, за это можно и символа лишиться…
Тут я смог совершенно точно диагностировать, что у меня начинается древняя форма страха кастрации, или древний страх кастрации — что-то в этом роде, но именно вот это — очень захотелось ящера на хуй послать, но я сдержался, тем более, что опять плакать захотелось, как-то уже спокойно и умиротворенно — практически как уже все понявшему.
Ящеры попытались от земли отрываться, крыльями били, в комнате жарко стало, меня пот прошиб и сверху, через воротник, начал на рубашку литься — ящер совсем взъярился, начал вещи со шкафа скидывать, пыль полетела — хорошо комната внутрь раздвинулась, он крылом за угол зацепился, потом упал, потом опять два раза вздымался и на полу, в ванной, успокоился.
Я подумал — только бы не сдох здесь, хорошо, если это не моя квартира, а если моя? Вообще, чья это может быть квартира?
Потом чеченцы с автоматами, как в кино, стали длинными очередями его добивать, — а он даже не шевелился, гад, я только догадался по звуку, что он зубами скрипит. Чеченцы, в ковбойских шляпах, пытались его арканить, да куда там — он вдруг взмыл и сломал мне весь потолок в ванной, причем полностью — кто-то тихо плакал в углу, — господи, в своей я квартире, или не в своей, интересно, и кто платил за такси? Хуже всего, если мы вообще никуда не уехали…
Кажется, с этой травкой надо поосторожнее как-то, что ли …
Я проснусь на полу, судя по всему, в ванной. Завтра будет вторник, если будет, вторник, если вообще еще будет …

Мост четвертый

Вот несколько простых вещей, к которым я пришел к своим 32 годам:

Деньги, к сожалению, имеют значение.
Друзья нужны.
Женщины склонны помогать.
Нужно двигаться.
Любовью тоже можно управлять.
С нечистой совестью жить сложнее и интереснее.

Мост сегодняшний

Я переживал чувство легкой тоски, хотя, судя по всему, окружающим это виделось иначе — и официантка, на третий раз, все-таки решилась спросить, все ли у меня в порядке.
Я это отношу на счет своей бедной мимики и привычки хмуриться. На самом деле тоска действительно была легкой, и сидя на открытой площадке, мне нравилось смотреть на ступеньки «Дома Дружбы», где не очень поспешный кругленький оператор выстраивал картинку, а в паре с ним с микрофоном работала совершенно замечательная женщина.
Если вы жили в Алма-Ате в 2001 году, и несколько раньше, вам, безусловно, знаком этот женский тип. Маленькая плотная женщина в летней блузке с абсолютно квадратными плечами, промежуточной всеподходящей национальности, с прической, чем-то неуловимо напоминающей небольшой парусный кораблик, а может быть даже и пароход…
Они работали довольно далеко от меня, детали приходилось домысливать, но нежность они вызывали непропорциональную расстоянию.
Симпатия к этим двоим, и к их никому не нужной, какой-то официозной работе-съемке, нарастала лавинообразно, безо всякого, разумеется, желания тронуться с места. Мне было приятно с ними развлекаться, и даже чело, возможно, под комплексным воздействием этого развлечения и пива, постепенно начало разглаживаться.
Тебе я, к несчастью не дозвонился, точнее — дозвонился, но это нельзя было считать разговором…
Маленькой же девочки, Слава Богу, не оказалось дома и я, по крайней мере, был избавлен от последующего чувства соприкосновения с использованными пеленками, от которого я, по малодушию, никак не могу совсем отказаться…
Люди, работавшие на ступеньках, точнее — женщина с «корабликом», внимательно прорепетировав текст по стопке бумаги, которую она держала прямо перед лицом, перешла от репетиций к наговору на микрофон, в присутствии глаза камеры, на который она одновременно заворожено выпучилась…
Интересно, что бы я делал, без зависимости от тебя? Если бы зависимость обернулась вдруг спокойным сосуществованием, я бы не выдержал, и требовал бы, наверное, ежесекундного присутствия, до полного и всепоглощающего обморока…
Пока я это писал, люди с камерой закончили свою работу и смылись раньше, чем я успел это заметить. Я почувствовал себя уязвленным.
Вот и начало.
Легкая тоска стремительно переходила в острую, сметая все перешейки, и, очевидно, что я опять буду звонить тебе, не принимая уже в расчет ничего…

Мост следующий

Который

Практически, это порно-сцена: девочка, висящая на веревках, на белых разрезанных простынях — пугающаяся ножа, с которым я потом подхожу к ней и которым, в последний момент, которым я, в последний момент, которым просто перерезаю веревки, чтобы освободить ее.
Девочка слишком, просто физически ощутимо молода, и когда она висит на веревках я, естественно, вхожу в нее сзади, переламывая ее пополам — она очень хорошо гнется, и позже, доверчиво берет меня и трет между ладонями, — потом, заглатывая почти хищно, склоняется надо мной, как орленок…
Девочка увлечена и старательна как первокурсница, хотя кажется, она уже учится дальше — я поднял ее лицо и поцеловал, потом отвлекся на минуту и кажется, тут же забыл где я — море стучало в виски, лицо девочки поплыло и, наверное, дело было не в коньяке, который мы пили…
Тут я понимаю, что ребенка надо покормить, и это почти спасение — она идет в душ, а я отправляюсь за официантом, который почему-то не вполне понимает, почему я хочу заказать две порции плова и лаваш в номер, который понимает это с трудом, хотя, казалось бы, где и понимать это, как не здесь -который… бог мой, неужели у них никто не ест в номерах, ну ладно, — девочка начинает мне увлеченно рассказывать про институт, в котором она появлялась всего два раза после сентября и т.д. и я почти засыпаю…
тут она, по счастью, переключается на телевизор и неожиданно под него поет своим приятным голосом, песню про рябину и молодого парня, который куда-то шел с одной возвышенности на другую — кажется она счастлива, вдруг она мне говорит, что ей очень нравится так жить, как она сейчас живет и ей не хочется хоть что-нибудь менять, бог мой, я, возможно, хотел бы что-то изменить, но все это выходит сложнее, чем нужно, все сложнее, чем нужно, по крайней мере, не-которым из нас …
Я кладу руку ей между ног и у меня возникает ощущение, что это ворованный жест, но я быстро его прогоняю — в конце концов, этот вечер не более, чем вечер, объективно существующим его делает только бутылка с красным вином, после коньяка, и две тарелки с жестким рисом …
Это здесь единственное реальное. Так называемые половые акты ничего к нему не прибавляют и не убавляют, и, кажется, с молодыми девочками всегда так, а может быть вообще у всех со всеми, и я даже не знаю, что такое у всех со всеми, я совершенно не могу себе этого представить, как, впрочем, и что такое «половой акт», что это такое,
когда ты оказываешься вдруг вместе с молодой девочкой, подающей некоторые надежды, что это в конечном счете значит, и что происходит — очень трудно поймать реальность в таком случае и все всегда одно и тоже — достаточная и полная даже доля спокойствия, и даже не доля, а спокойствие которое… которое спокойствие реальнее, чем реальность — из реальности же ничего, кроме риса, который…
С девочками, подающими большие надежды, наверное, иначе. С ними я «стараюсь не связываться», что-то там «серьезнее», впрочем …
Впрочем, если честно, бывают времена, когда я связываюсь и с девочками, подающими большие надежды — бывают времена, когда я связываюсь с девочками, бывают времена, бывают — с девочками, времена, бывают, времена бывают …
Руку мне не оторвало — поезд проехал рядом совсем — меня дернуло, но руку мне не оторвало — нормальный ход, движение по нарастающей — это меня, видимо, и спасло, кому бы еще пришло в голову привязать это так — это даже не риск, это какое-то технологическое недомыслие, как все обошлось — совершенно непонятно, слишком сильные и противоречивые, видимо, силы вступили в игру — а что делать-то?
Делать нечего, надо выходить из ситуации во чтобы то ни стало — и эти простыни мои, они конечно тоже еще ту роль сыграли — даже на суде потом фигурировали именно простыни, хотя, предложить можно было все, что угодно — а я тогда улетел, просто взял улетел и все… Причем это оказалось единственной реальностью — и все, плакали все, конечно, — такая молодая — но я же ее не убивал — я только дотронулся до плеча, задел по касательной — я же не ожидал, что так развернет — удар пришелся на. 

Калинов мост

И вот много обид. И все кончается разговорами про воспитание — ты иначе воспитана, а я не воспитывался так, конечно, что же мне с тобой — в этом соревноваться?
Ну, тогда еще останется только в деньгах, разница в которых, в последнее время все увеличивается.
В чем, в чем еще мне с тобой соревноваться, и что за защита такая — воспитанием? И обид много, а все потому, что мух от супа все-таки не отделить. И я виноват, конечно, но вряд ли моя вина кончится, даже когда все будет отдельно.
У меня такое чувство, что когда я дойду по этой дорожке до конца — меня некому будет встречать. И даже радости от переживаний нет — даже нет радости от того, что ты переживаешь и чувствуешь — глохну сильно, глохну и не слышу.
И если так берегут тебя и так осторожны — то зачем тебе небережливые люди, и кто же так ограждает тебя от ветра…
И мне всегда плохо на второй день, почти всегда, потому что ждешь, ждешь когда, а обида все выжигает — как будто внутри все вычистили…
Но не жаловаться же тебе на тебя — у тебя все хорошо, и с воспитанием, и с ограждающими людьми рядом, и с нервной системой…

Жозеф

Я человек не нищий, но бедный. Но у меня всегда была одна фамильная вещь, передававшаяся по мужской линии. Причем нельзя сказать, что эта вещь очень долго была в семье, поскольку перешла к моему отцу от его отчима — оператора документального и художественного кино, так до конца и не проясненного южнославянского происхождения. Отчим передал эту вещь моему отцу перед тем, как отбыть на родные Балканы, для съемок мифического фильма греческого содержания.
Говорят, там он благополучно и испустил дух — об этом ничего подробно сообщить не могу, поскольку отчима отца, моего приемного деда, я видел в жизни дважды, и оба раза в моем весьма молодом возрасте.
Шестилетним ребенком помню только вкус церковного кагора, которым нас, детей, в доме угощали и запрет брать конфеты из ваз на книжных полках. Балканы же я не видел никогда.
Уезжая на свои Балканы приемный дед, имевший еще где-то детей, но растивший чужого мальчика — моего отца, передал ему фамильную вещь своей матери. Вещь была женской, но своей жене документалист ее не отдал, передав в хранение и владение маленькому Михаилу — моему будущему отцу. Перипетий в жизни отца тоже случилось не мало, он стал военным летчиком, но, слава Всевышнему, не успел сбросить бомбы своих самолетов куда-либо, кроме пустынных степных полигонов.
Когда начался великий раздел великой империи наша маленькая, но гордая страна, не смогла уже больше содержать на своей территории войска центрального правительства, и все местные военные получили расчет. Отец разорвал свою голубую летную карточку пред ясными очами своего командира и решил отправиться на Кавказ, в поисках следов своего настоящего отца.
Перед отъездом он позвал меня к себе в дом и передал мне женскую вещь матери своего отчима. С тех пор ко мне время от времени возвращалось чувство, что рано или поздно мне придется отправиться на его поиски — просто потому, что так делают все мужчины в нашем роду, вырастая с отцами чужими.
Перепробовав довольно много занятий в жизни и время от времени чему-нибудь учась, я, в конце концов, занялся торговлей голубыми гобеленами — делом столь же интересным, сколь и не прибыльным в наших краях.
В результате в моей лавочке собралась очень неплохая коллекция голубых гобеленов и я, вместе с ней, стал местной достопримечательностью…
Окончательно сжившись, к сорока годам, со статусом экзальтированного неудачника, в одно из совершенно фантастических утр сумасшедшей в том году осени, осени слишком, гипер — преувеличенно насыщенной даже для наших мест, я впал в острую, как зубная боль тоску.
Для того чтобы как-то с ней справиться, мне пришлось закрыть лавочку, отдать ключи моему единственному помощнику и сторожу, и, завернув в тряпочку свою единственно ценную вещь — фамильную реликвию, не заходя домой двинуться по восточной дороге прочь из города.
Как я себя утешал — я шел к своему отцу, хотя я даже не знал в тот момент, жив он или мертв.
К полудню я подошел к пригородной деревне, где на местном базаре купил молоко и лепешки. Это меня воодушевило и, пообедав ими, я уже почти уверенно двинулся дальше. Осознание происходящего в тот момент не особенно меня беспокоило — мне важно было идти.
Переночевал я в тот вечер в сельской гостинице уже следующей деревни. Потом еще довольно долго — пока у меня были деньги, я оставался на ночлег в сельских гостиницах, а утром покидал их и шел дальше.
У нас невозможно, идя в одну сторону, долго оставаться в пределах одной страны — через какое-то время я оказался за границей, а еще через несколько дней — на границе между двумя воюющими небольшими государствами.
Самое неприятное заключалось в том, что страна, границу и таможню которой мне надо было утром проходить, плохо относилась к народу, к которому я принадлежал.
На самом — то деле я принадлежал к двум народам, но в какой-то момент мои родственники, помогавшие мне получать документы, решили, что мне выгоднее указать принадлежность именно к этому народу — и в прежней системе отношений это и вправду было предпочтительнее, но сейчас мой паспорт, который мне утром нужно было предъявлять на границе, таил в себе угрозу для меня.
Люди, с которыми я вместе дожидался утра, узнав, что у меня есть с собой семейная драгоценность, советовали мне либо продать ее на месте, по эту сторону границы, и попытаться сохранить хотя бы часть денег, либо — проглотить, поскольку рентгена на границе не было, и производились только обыски перемещающихся лиц, хотя и весьма дотошные. Я запаял вещицу в прозрачный полиэтиленовый пакетик и…
Все прошло почти благополучно — получив от солдат свои документы, я отделался почти дружеским ударом под ребра, и смог двинуться вглубь страны — все же война здесь шла не с моим народом, хоть он и был солдатам лично неприятен.
Дойдя до ночлежки, я, впрочем, обнаружил, что кровоподтек на теле довольно большой, а также проявившийся синяк на ноге, которого я сгоряча не заметил.
Сев на продавленный топчан и, привалившись к стене, я закрыл глаза, чтобы не заплакать. Все прошло хорошо, драгоценность была во мне, и в поясе даже остались деньги, которые солдаты не нашли, потому что очень уж торопились.
До вечера необходимо было снять комнату в городе, тем более что мне нужно было позаботится о драгоценности, хотя я и предполагал, что она выйдет не в тот же день…
Я выбрал улицу с двухэтажными пряничными домами, которая ничем не напоминала о войне, у бегавших по ней детей я выяснил, что старая пани, в последнем доме, сдает комнату.
Чистенькая сухая хозяйка в белом переднике удивленно покачала головой, когда я спросил о найме, но пригласила меня войти — в моем распоряжении была комната с умывальником и даже душем в углу, за клеенкой, горячую воду нужно было кипятить печью-«титаном». Город готовился к сдаче, но мне не было до этого никакого дела — я вымылся и лег спать…
Через три дня на нескольких кварталов вокруг оставалась нетронутой только маленькая улочка, где я поселился — артиллерия обстреливала город с холмов, по районам. Армия захватчиков не торопилась в него входить, превращая улицу за улицей в руины. Пока мне везло, хоть я и потерял всякий интерес к происходящему — драгоценность моя из меня не выходила, чувствовал я себя хорошо, и не все ли равно мне было — умереть от артобстрела, или от заворота кишок.
Виделся я только с хозяйкой, раз в день, утром не смотря ни на что, получал продукты на день — готовил себе сам, а вечером ходил гулять до края улицы, где начинались дымящиеся развалины — нам по-прежнему везло.
Кажется, я начинал впадать в опасную эйфорию, но на следующий день в город вошли войска…
Оккупационные войска, вошедшие в город, тоже не слишком хорошо относились к народу, чье имя стояло в моем документе, и на следующий день я оказался в тюрьме при военной комендатуре, по подозрению в шпионаже. Комендатура в целости сохранилась от предыдущей армии и была крепкой и абсолютно надежной.
Возможности позаботится о своей драгоценности там, у меня не было, и я был уверен, что мой пакетик утонул в отхожем месте военного ведомства, но мне уже было все равно.
О пребывании в тюрьме военной комендатуры мне вспоминать не хочется, выпустили же меня через два месяца — я нашел свою улицу, и даже комната моя по-прежнему стояла пустой.
Заплатить мне за нее теперь уже было нечем, но хозяйка, посмотрев на меня, во второй раз покачала головой и молча протянула ключи — недели через три, когда я уже мог двигаться, не держась за стенки, я стал ходить с ней на базар и помогал рубить дрова во дворе — жизнь в городе входила в новое русло, старая пани оказалась модной портнихой и к ней возвращалась прежняя клиентура.
Прожив у нее месяц я почувствовал, что не могу дальше злоупотреблять ее гостеприимством и вечером вышел на окраину нашей улицы, с тем, чтобы двигаться дальше.
В темноте я споткнулся и чуть не упал — нагнувшись, разглядел большой камень, наполовину вросший в землю — это меня разозлило — я схватил валявшуюся на земле палку и стал выковыривать камень из земли.
Через какое-то время мне это удалось, камень оказался размером с голову младенца. Я снял куртку и завернул в нее камень — к перекрестку подъезжала телега, которую размеренно тянула большая лошадь-тяжеловоз, на телеге, на груде полушубков сидел одиноко сонный солдат. Когда телега поравнялась со мной, я вскочил на нее и, размахнувшись двумя руками, камнем разбил ему голову.
Лошадь продолжала тащить телегу вперед, через несколько секунд мы въехали в темноту, я снял с солдата шинель и сбросил его с телеги, вслед ему я бросил его ружье. Лошадь, которой никто не правил продолжала мерно идти по дороге.
Я надел шинель в рукава и привалился к овчинным тулупам, наваленным в телегу — новеньким сторожевым тулупам, через несколько минут я заснул…
Лошадь шла всю ночь и беспрепятственно вывезла меня из города, я проснулся на рассвете, в поле. Все что я мог сделать для лошади — это выпрячь ее из оглобель и отереть солдатской шинелью. Я бросил телегу с тулупами и пошел дальше…
Когда через полгода меня осматривал один хороший врач в спокойном и благополучном городе, где военные появлялись только на парадах, он не нашел во мне никаких существенных изъянов — он сказал только, что мне необходимо сделать рентгеновский снимок — так я узнал, что моя драгоценность все еще со мной.
Доктор внимательно изучил полученные снимки и сказал, что полиэтиленовый пакетик с моей фамильной ценностью, находится у меня между двумя петлями кишок и, по-видимому, вокруг него образовалась защитная спайка. Удивительно, что он совсем не мешает мне двигаться и вообще жить, и что я, очевидно, совсем не чувствую инородного тела в моем организме. Он не взялся далее консультировать меня самостоятельно, и настоял на поездке в столицу, к известному профессору.
К тому времени я понемногу вернулся к своим прежним занятиям, хотя и несколько иначе — я стал собирать и продавать работы двух молодых художников, вернувшихся с последней войны, которые создавали скульптуры из осколков снарядов — их работы все больше входили в моду и я начал кое-что зарабатывать…
Профессор принял нас, с моим доктором, и был, казалось, совершенно счастлив тому, что со мной случилось, — он постоянно повторял, что удивительно, как я до сих пор жив, и все внимательно изучив заявил, что мой случай не операбилен.
— Единственное, что я могу для вас сделать, — сказал он, — это показать вам ваше сокровище как можно ближе, сейчас мы можем получить очень точные и отчетливые снимки. Если предмет начнет двигаться — мы можем попытаться его извлечь, — если успеем, конечно…
Я увез от профессора очень хороший снимок своего сокровища, на котором были даже видны вензеля, и старинная монограмма.
Снимок висел у меня на квартире, которую я снимал на доходы от продажи скульптур-снарядов. Однажды моим снимком заинтересовался один специалист по древностям, и на следующий день принес мне альбом, по которому смог классифицировать мою драгоценность, как достаточно древнюю вещь, стоящую по нынешним временам небольшое состояние…
Для чего я все это рассказываю? Просто я хочу сказать, что мое время пришло.
Не так давно я узнал, что в городе, из которого я когда-то ушел, у меня остался сын. Мальчик ничего обо мне не знает, его растит другой человек, — у меня была долгая и болезненная связь с его матерью, и я чувствую, что мальчик унаследовал нашу дурную кровь, дурную кровь мужчин моей семьи, и в один прекрасный момент его понесет по свету.
И прежде чем он отправится на поиски, я должен передать ему нашу фамильную реликвию — я уже составил завещание и договорился с профессором, — после моей смерти он доставит вещицу моему сыну.
Ждать осталось недолго — «драгоценность» начала двигаться и, надеюсь, что в скором времени она продырявит мне стенку желудка…

Мост Уважения

Многим людям не достает уважения — я сам часто не чувствовал уважения к девочкам, которых использовал как сексуальные объекты, и вообще это серьезная проблема.
Но когда я вышел от этой девочки я этого не ощущал — я смог отнестись к ней с полным уважением и оно даже окрепло, хотя я и не испытывал к ней любви — я думаю это как — то связано с тем, что у нее оказался сладкий рот со сладким языком, и сладкое лоно — я это почувствовал, хотя мы и не стали доводить с ней наши игры до конца.
Она очень точно чувствовала мои желания и остановилась там, где я смог ее почувствовать — и мы смогли уйти от некоей неловкости, хотя и получили удовольствие. Конечно, все это только прелюдии к отношениям — если бы мы захотели их продолжить, но, кажется, возможность их не продолжать здесь самое ценное.
Когда я вышел от нее под дождь, имея только это определение — наши игры и пот и, даже пар, который вбирала одежда с моей кожи, я шел вверх и думал о распечатанной чувственности, о том, что вот у этой девочки такое распечатанное лоно и что этот талант встречается не чаще чем талант больших исполнителей — встречается редко и по тому, что мне стало грустно, я узнал, что я думаю о тебе и о том, что у тебя такое лоно — распечатанной чувственности и что теперь я буду вынужден узнавать женщин по этому признаку.
И вместо того, чтобы уйти от тебя дальше я мгновенно к тебе приблизился — потому что я еще и любил тебя, кроме того, что у тебя было это сладкое распечатанное лоно — лоно распечатанной чувственности.
Я не знаю, какое тут значение имеет опыт — какое-то, разумеется, имеет, но не решающее, поскольку тогда мы бы любили только женщин, которые сами не могли бы никого любить — они бы любили только свой опыт, а не нас, талант же в любви дает распечатанное лоно, лоно, с которого сняты табу.
Конечно, я уже не мог о тебе не думать — и это для меня плохо кончилось. Когда я остановил машину, водитель показался мне похожим на твоего мужа.
Я понимал, что водитель не может быть на него похож, но не мог смотреть в его сторону всю поездку и когда он попытался со мной заговорить о чем-то дорожном, я не смог отвечать ему, смог сказать что-то односложное и совсем закрылся.
Водитель же хотел установить человеческие контакты в темном салоне — да видно в этот раз ему была не судьба, — я не мог даже смотреть на него и, главное, для меня это было полной неожиданностью, потому что я привык думать, что никогда не думаю о твоем муже и, даже, последнее время я стал думать, что могу не думать о тебе, и если думаю, то только для того, чтобы скорее перестать.
А все видимо, потому, что мне хотелось избавиться от зависимости и от неестественности, и тебе, мне показалось, тоже.
Мне кажется, что я все больше чувствовал неестественность отношений и просто боялся, что мы теряем уважение друг к другу, просто теряем уважение, но насколько далеко мы ушли от первоначальной позиции — первоначальной позы, насколько,
я не знаю.

Фарфоровая девочка
(Марафон 366)

Когда началось время фарфоровой девочки, то оказалось, что она была поразительно, преувеличенно миниатюрна, с выбеленным лицом и с глазами нежного китайского мальчика-мандарина.
Мне не хватило бы сил и времени ее удержать дольше, чем на одну встречу, да и, в общем, такой задачи я перед собой не ставил. Конечно, она была сладкая, но из-за этого нельзя было терять жизнь.
То, что получилось, возникло, скорее всего, из совместного желания экспериментировать и из совместного желания, конечно. Желания.
В общем, получилось так, что я ее на себя подсадил.
Конечно, она была к этому готова, но, по большому счету, это не нужно было ни ей, ни мне. Надолго я имею ввиду. Так получилось.
С другой стороны, я думаю, если бы мы так хорошо не подошли друг другу, вряд ли бы мы так хорошо друг на друга подсели — впрочем, я осознаю, что это в гораздо большей степени ее заслуга, чем моя, заслуга ее лона.
Это случилось в гостинице, на снежно белых простынях, думаю, вряд ли бы это могло произойти в ее мастерской, где она резала современные нецке — там был свой шарм и удовольствия, но вряд ли бы мы там смогли так подсесть.
В номере, после многих предварительных действий, и даже уже после одного краткосрочного оргазма, я посадил ее на себя и это началось.
Мы не сразу поняли, что происходит, но когда после трех первых раз я в ней расположился так, чтобы в отдыхе, в ту же секунду спада, начинать чувствовать смутное зарождение нового витка, а ее лоно обхватывало меня сообразно тому, на какой стадии я сейчас находился, это был первый знак, чтобы задуматься.
Коротко говоря, я отдыхал и вновь набирался сил в ней, а она сокращалась или отдыхала, сжимаясь вокруг меня, на мне.
По сути дела, процесс шел непрерывно — первое время мы еще часто целовались, но поскольку удовольствие, никогда не заканчиваясь, шло волнообразно, и его трудно было усилить, или даже просто точно попасть в его ритм, то потом мы стали целоваться, только чтобы показать друг другу особенное расположение.
Поцелуи перешли в приветствия. Через какое-то время оказалось, что, постоянно чувствуя друг друга, можно думать о чем-то еще — в тоже время интенсивность удовольствия нарастала, совершая иногда пронзительные скачки вверх.
И вот мы уже не могли от этого отказаться, отсоединяясь друг от друга не более чем на три минуты, чтобы добежать до туалетной и ванной комнаты — и, хотя мы не испытывали боли при рас соединении — мгновенно начинали страдать физически, от прекращения процесса, который, идя по нарастающей, подымался по таким неожиданным спиралям, отказываться от которых было невозможно, немыслимо и бесчеловечно по отношению к себе, как к представителям этого самого человечества.
По часам я засекал — ломка начиналась через три минуты после нашего рассоединения.
Ходить вместе в душ оказалось плохой идеей, и мы быстро вернулись к постели. Все отладилось настолько великолепно, что даже мысль о сбоях не могла у нас возникнуть, наши органы работали как бы сами собой, мы им помогали лишь внимательным осознанием происходящего.
Только ночью, когда мы продолжали делать это во сне, порой я испытывал острую боль, от которой мгновенно мы оба просыпались — во сне случалась иногда рассбалансировка ритма, в первое время, потом это происходило все реже и реже…
Прекратить процесс мы не могли, и через какое-то время нам пришлось как-то организовывать свою жизнь.
Есть, не расплетаясь, мы научились довольно быстро, а звонить по телефону, продолжая конвульсивно сжимать меня бедрами, первая начала ты. Через неделю нам пришлось попросить персонал поставить ширму, и к тебе стали заходить подружки — смысла прерываться на их посещения не было никакого, да мы бы и не успели этого сделать, поскольку, болтая ни о чем, они никак бы не уложились в наши три минуты перерыва, которые, к тому же были нам нужны для санитарных целей.
Девушки заглядывали за ширму, но нас это не беспокоило, а поскольку прерваться мы не могли, то им ничего не оставалось, как все-таки уходить…
Ей принесли инструменты, и она стала вырезать свои фигурки. Друзья привезли мне ноутбук и книги, и я смог работать.
Связь в гостинице оказалась хорошей, и теперь я мог из постели отправлять свои отчеты, а когда я не работал, мы могли теперь бродить по netу… Первоначальная позиция, когда она сидела на мне, оказалась и наиболее удобной для работы — интереснее всего было следить за раздвоением сознания, когда я должен был предложить наиболее убедительное решение по своим проектам, одновременно наблюдая за идущим возрастанием собственного напряжения, и, затем — как, сосредоточенное на вытачивании нецке, ее лицо, начинает медленно плыть и искажается гримаской подступающего оргазма…
Мы были горды тем, что можем продолжать работать — вряд ли от нас можно было требовать потрясающих результатов, но самое интересное, что у нее, через месяц нашего пребывания друг в друге, состоялась персональная выставка работ в городе.
К выставке был большой интерес, о ней писали, и ее галерист и поклонник, с седым ежиком на голове, привозил нам афишу и публикации о выставке. Грустно улыбаясь, смотрел на нас из кресла, говоря о том, что, что-то даже удалось продать, ширму мы уже не всегда успевали ставить, да и особенного смысла при приездах друзей она не имела — мы все равно не могли остановиться.
У меня тоже, как ни странно, приняли два проекта, и по электронной же почте я получил заказ на третий — то есть работой до конца года мы были обеспечены, наш же непрерывный процесс перевалил уже за два месяца.
Чувствовали мы себя хорошо, выскакивали утром на лоджию и дышали запахом елей — спустится вниз мы вряд ли бы успели, и, единственное, что мы могли себе позволить, это ложиться друг на друга на лоджии — это была наша прогулка на свежем воздухе…
Пришлось попросить положить на лоджию еще один матрац — весь персонал этого горного отеля старался нам услужить, счастьем оказалось также то, что в номере с самого начала оказалось две комнаты, и мы могли переходить из одной в другую, пока горничные наводили порядок и меняли белье…
Номер все больше обрастал нашими вещами, выписанными из города — моими книгами и ее парфюмерией, а также мужской и женской туалетной водой, дезодорантами и пенками для душа, которые мы заказывали в большом количестве и половину тут же безжалостно выбрасывали или дарили горничным — мы входили во все больший вкус запахов и, продолжая интенсивно жить друг на друге, все больше уходили в нюансы, все внимательнее принюхиваясь к новым проявлениям запахов, на коже друг друга.
За это время у нас обоих прошли несколько, начинавшихся до того симптомов тяжелых заболеваний, мы обретали упругость и эластичность, проблемы с усталостью и натруженностью половых органов кончились примерно через неделю, когда мы, казалось целиком, стали беспрерывно увлажняться, а нежная слизистой стала особенно растяжимой.
Пожалуй, румянец, пылавший на наших щеках, можно было счесть болезненным, но нам так не казалось.
Разумеется, такая жизнь имела свои ограничения, но преимущества она давала также несомненные — когда девочка сидела на мне (а на мне она сидела постоянно) я мог быть уверен, что она не сидит на ком-то еще — не знаю, пугало ли бы это меня после нашего многомесячного марафона, но, с точки зрения уверенности в собственном здоровье и безопасности это так же было большое преимущество.
Да и, в общем, наверное, мне было бы все же неприятно спать с ней, когда бы это параллельно делал кто-то еще. Сам я тоже никуда не мог деться и не испытывал лишних проблем и мучений, связанных с метаниями между двумя-тремя женщинами. Познавательные отношения наших тел развивались каждую минуту, и нам просто нужно было успевать осознавать происходящее и становиться все изощреннее.
На втором месяце к нам повадились приезжать твои молодые поклонники, но если против старых я не возражал, то посещение новых друзей довольно быстро пресек — больше их к нам не пускали, — мы не желали служит наглядным пособием.
Другое дело, разумеется, когда к тебе и ко мне приезжали наши прежние, и, возможно, вновь будущие партнеры.
С их стороны это в чем-то было похоже на посещения больных — эти люди, твои мужчины и мои женщины, знали наши тела, пусть и по отдельности — и им было необходимо что-то еще считать в нас — для этого они и приезжали, говоря о пустяках, и рассказывая нам городские новости.
Фарфоровая девочка была бы, вероятно, не против, если бы кто то из них к нам присоединился, но, к счастью, это было физиологически невозможно — мы слишком хорошо были подогнаны друг под друга.
Мне же, возможность присоединения третьего партнера казалось еще и серьезным нарушением счастливо образовавшегося порядка и, кроме того, я, кажется, начинал любить фарфоровую девочку, и понимал, что она рядом со мной только пока она рядом — пока длится наш бесконечный коитус, и что я потеряю ее в тот же миг, как только он закончится…
Просто потому, что у нее накопилось слишком много дел и встреч за это время и, встречаясь, она обязательно уплывет от меня — уплывет к другим людям, безо всякого умысла, просто из жадности на людей, которая у нее все продолжалась, и которую я, на время замедлил, посадив ее на себя…
Находясь с человеком в такой постоянной близости удовольствия не трудно впасть в нежность, в постоянную нежность к его коже и ко всем его членам подробно. Можно впасть в чувство собственности и утешением и оправданием для меня все это время служила только мысль, что все мои права на эту кожу и на эти мышцы закончатся, вместе с окончанием процесса…
И никогда никакой усталости — только развитие, только мягкое чередование короткого отдыха и сокрушительного бодрствования наших органов и наших тел — порой мне мучительно хотелось заглянуть, глубоко заглянуть в ее глаза — но она их предпочитала закатывать, подсознательно уходя от ответа…
Да я и не мог спрашивать, я просто не имел на это права, это и так длилось дольше, чем мы могли предположить и гораздо дольше, чем мы могли себе позволить, себе разрешить — но мы разрешили.

Три месяца, тринадцать дней и семь часов.
все.


Автор Комментарий
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

дневник автора в жж

http://dergachew.livejour...

 
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

рассказ уже устарел, тут речь об Алма-Ате в 2000 году, а сейчас она уже совсем другая...

 
Аватар пользователя Вадим Дергачев.
Сообщений: 492
С нами c 2006-09-12

Астрахань?

 
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

ты настоящий батыр, Вадик
Привет из Арахнист (угадай город)

 
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

ochen krasivii text

 
Аватар пользователя chonduhvan.
Сообщений: 280
С нами c 2006-11-10

причем нен просто порно, а именно порно с животными ))

 
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

Да уж тематика порно явно пользуется популярностью.

 
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

почему порно разрешают печатать?

 
Аноним (не проверено)
Аватар пользователя Аноним.

Спасибо, но я думаю, вопрос здесь в простой статистике - большинство людей в инете ищет порно - а тут в самом названии, да еще - мягкое...

 
Аватар пользователя Аэлита Жумаева.
Сообщений: 1274
С нами c 2006-09-10

Вадик, ты рекордсмен в арбе! Только эту работу посмотрели 3393 человека. И это только с октября, когда мы запустили новый сайт.

Поздравляю!