23. У костра

- Вот так дела, — удивился Кайсар. — Так значит, это обыкновенное бегство?
- Бегство ради жизни, — уточнила она.
- Значит, и мое бегство было ненапрасным, вот тебе и братская любовь. Лежать бы мне в пыли с поломанным хребтом.
- Судя по письму, так бы и было, — подтвердил Ажар, сияя от счастья.
- А что у тебя с лицом? — спросил его Кайсар.
- А что у меня с лицом? — не понял тот.
- Да оно светится, как щит на солнце.
Айсулу догадалась, к чему он ведет, и заметно покраснела, при этом смотря на Ажара совсем уже не враждебно.
- Да, светится. Потому что я рад, так как ты чист в помыслах, она чиста и красива, да и я не замаран. — Ажар впервые сказал, что она красива, и после этих слов она не знала, что уже и подумать про него.
- Ох, так я проглядел что-то, — подметил Кайсар, до которого только сейчас дошло, что эти двое друг к другу не равнодушны, и он шутливо продолжал: — Ну, конечно. Понятное дело, куда мне до него. Славный Ажар и красавица Айсулу.
- Не болтай глупости, — смутилась она и, не зная, что делать, стала суетливо подкладывать в костер ветки.
Но Ажару было все равно, что он говорит, потому как понял он, что любит. Сейчас он думал о сватах, о калыме, о детях и, конечно, о баранах.
- О чем думаешь? — спросил неожиданно Кайсар.
- О баранах, — машинально ответил Ажар, но потом спохватился: — Вернее, о хозяйстве…
- Понятно. Значит, дело к свадьбе.
Айсулу вся вспыхнула:
- Кайсар!
- А что Кайсар?.. Это ведь жизнь. И вообще, я считаю, что мы, кипчаки, слишком строго блюдем всякие условности, а это только жить мешает.
- Да ну тебя… — бросил Ажар и пошел к реке, чтобы все получше обдумать.
- Наконец-то можно расслабиться, и я надеюсь, что ты не убьешь меня, а то получится так: миновал одну беду, а прибьют из-за другой беды, и беду эту зовут Айсулу, — издевался молодой хан.
- Кайсар! — опять взмолилась девушка, не зная, куда деться от смущения.
- Ладно, больше не буду. Я думаю, можно уже снять меч и поспать нормально, — закончил он, снимая свой пояс и вытягиваясь на шкуре возле костра.
А в это время девушка не сводила своих глаз с Ажара, стоящего у реки на том самом месте, где еще недавно стоял Кайсар.
Только сейчас она поняла, что вопреки всему этот человек ей не просто нравится, а вызывает в ней чувства, доселе не ведомые ее сердцу, и в глубине души она очень сильно сомневалась как в себе, так и в своей удаче. «А вдруг я и некрасива вовсе, и мало ли что еще, может быть, его сердце уже занято другой?» — все эти мысли мучили и пугали, витая над ней трепетным журавлем ранимой любви.
Она не понимала, почему, после того как все встало на свои места, он молчит и не обращает на нее внимания, а ведь еще недавно она ловила на себе его взгляды.
Ей было и невдомек, что Ажару уже панцирь стал тесен, оттого что его грудь распирало что-то огромное и неведомое. Ему тоже было странно осознавать, что еще недавно он смотрел на нее недобрым взглядом и готов был без сожаления ее убить, а сейчас его душа была подобна легкой бабочке.
Он смотрел на воду и глупо улыбался, потому что был счастлив. Он вздрогнул, когда вспомнил, что на разливе брода чуть не зарубил ее.
Наконец он повернулся и, подойдя к костру, сел на свое место.
- Ты прости меня за булаву.
- Какую булаву? — растерялась она.
- Там, на разливе, — пояснил Ажар.
- Да, вспомнила. Конечно, прощаю. А ты прости меня за стрелу.
- Какую стрелу?
- Там же, на разливе.
- Прощаю, — отмахнулся Ажар.
Кайсар повернулся к ним. Он улыбался.
- Вы сейчас очень глупо выглядите, но такими вы мне больше нравитесь.
Все засмеялись, после чего решили отдохнуть. Недолго думая, все дружно подложили толстые ветки в костер, и он разгорелся еще сильнее.
- Знаете, что я вам скажу, — начал простодушно Кайсар, — раз уж нас так странно свела судьба, то я вас приглашаю к себе в гости. Там отдохнем, все обговорим, и, взяв охрану, мы проводим Айсулу к ее дяде, а после и сватов пришлем.
- А меня вы спросили? — возмутилась она.
- А у нас в степи не спрашивают, у нас в степи калым платят, а если согласия не получают, то еще больше дают, а если опять отказ, то у нас воруют. Да и посмотри ты на этого батыра, — и он показал на Ажара, который витал непонятно где. — Его слава впереди него летит. Ему за храбрость сам Бату доспехи вручил, и если он тебя красть будет, то кто посмеет из джигитов твоего дяди у него на дороге встать?
- Правду отец говорил о мужчинах. Вы все норовите силой взять.
После этих слов Ажар словно проснулся. Он внимательно посмотрел не нее и серьезно спросил:
- Так значит, твой отец мне откажет?
- Конечно, откажет, и никакой твой калым не поможет. Он выдаст меня только за того, кто мне нравится, потому что я у него одна и он меня любит. А ты в женихи не годишься, есть джигиты красивее, чем ты, и добрее, чем ты, а тебя в народе зверем зовут, а мне дети-звереныши не нужны, не нужны мне звери. Понятно?! — выпалила она, в глубине души уже сожалея о том, что сказала.
У Ажара все оборвалось в груди, и он даже выронил чашку с налитой только что сурпой. Это был сильный удар в сильное сердце. В нем была уязвлена его гордость, и в довершение всего Кайсар был свидетелем его временной слабости. Он медленно встал и посмотрел на нее пристально, словно не веря тому, что услышал.
Она уже прокляла себя за эти необдуманные слова. До нее только сейчас дошло, что он не умеет заигрывать, как большинство молодых джигитов. Он может жить только настоящими чувствами и говорить только то, что думает.
Кайсар не на шутку перепугался как за девушку, так и за Ажара, к которому он уже испытывал симпатию и человеческое уважение.
- Ты за сына своего не беспокойся, никто его зверенышем не назовет, потому что его не будет от меня. Я себя уважаю, и того, кому не мил, я силой брать не буду. А то, что люди меня зверем называют, так что же… меня мать не воспитывала, потому что я рос без матери, меня сестры не баловали, потому что у меня не было сестер, а доспехи отца я надел в пятнадцать лет, когда его не стало. Меня этот панцирь пополам ломал, но найдется ли человек, который скажет, что Ажар, подняв меч, опустил его в бою? Найдется ли человек, который скажет, что я, пятнадцатилетний мальчишка, коня поворачивал, и это в тот момент, когда багатуры бежали сотнями, оставляя своих товарищей? Я, будучи еще малолетним, рубил врага так, что под ним седло кололось, и тем самым славу свою добывал! Всю свою жизнь я помню только войну, и мне не стыдно за ту жизнь, которую я прожил. И никто живущий на этой земле не может осудить Ажара, потому как нет у людей такого права. — Он замолчал, затем более спокойно добавил: — А тебе, Кайсар, спасибо за добрые намерения, но каждому человеку своя дорога.
- Ну что ж, раз так… видно, поторопился я. — И, чтобы сгладить сказанное, он предложил: — Ладно, давайте отдохнем, а завтра решим, что делать будем.
- А что тут решать?.. — проворчал темник.
- Так тебе же ехать некуда, у тебя даже юрты нет, — посочувствовал Кайсар.
- Ничего страшного, я не пустой. У меня в суме есть немного золота, этого хватит, чтобы на юрту поменять и скот прикупить. — Потом, посмотрев печально куда-то вдаль, он добавил: — И будет у меня жена, и дети будут, чтоб все как у людей. — Сказав это, он отстегнул меч и упал прямо на землю с твердым намерением уснуть.
Вскоре его обида уступила место усталости, и он провалился в сон, как бы ничего и не было. Кайсар удивленно посмотрел на темника, потом на девушку, пожал плечами и, ничего не поняв, молча лег рядом с Ажаром.
А в это время Айсулу чуть было не заплакала. Она знала, что в степи люди суровые, они или любят, или ненавидят, и все это они делают от чистого сердца. Поэтому она была больше чем уверена, что завтра он сядет на коня и уедет без сожаления куда глаза глядят, и все потому, что она позволила девичьей гордыне говорить вместо любви.
Айсулу легла на волчью шкуру и, нежно ее поглаживая, вспомнила, как он бросил ей эту шкуру, весь при этом покраснев. Она стала утирать слезы, которые все же навернулись на ее глаза, но, к счастью, все уже спали и слез ее никто не видел. У нее еще была надежда, что, возможно, он встанет и заговорит с ней, но этого не произошло, и она тоже незаметно для себя уснула.