14. Рассказ Айсулу

Сидя в юрте, Айсулу с большим удовольствием ела сладости, которые ей поставили по распоряжению хана. Вдруг где-то в проходах между юртами она услышала голос Катэн-хана:
- Девушка еще здесь?
- Да. Она в юрте, — послышался голос охранника.
- Приготовь сургуч, он мне понадобится, — хмуро промолвил хан, входя в юрту. — Айсулу! — позвал он ее.
- Я здесь, — с трудом отрываясь от сладкого, проговорила она и вышла из-за шелковой занавеси.
- Ты что там делаешь? — не глядя на нее, спросил хан, думая совсем о другом.
- Я, я ела, — тихо прошептала девушка.
- Что?.. А, ела, — придя в себя, повторил хан, но уже более земным голосом. — Ну и молодец, правильно, это я для тебя поставил, хоть все съешь, но прежде бери перо с бумагой и пиши.
Айсулу снова села за низкий столик.
- А что писать?
- Пиши то же самое.
И он стал ей диктовать:
«Мир дому твоему!
Приветствую тебя, великий Каган всех монголов и племен. Замыслы твои велики, как дух твоего народа, и видит небо, я знаю, что крылья кречета твоего бросят тень на все вечерние страны. И, веря в правоту всех твоих дел, я заранее соглашаюсь с великомудростью твоих поступков и не вижу причин, чтобы отказать тебе в твоей справедливой просьбе. Все, что ты просишь, я поставлю на коней под пики и вышлю тебе через десять дней. Это столько времени, сколько уйдет для спешных сборов. Сам я уже стар, но сердце мое будет в походе. Да пребудет с тобой слава твоя».
По узору толстой кошмы пробежала большая фаланга и остановилась прямо перед ханом. Паук ощетинился передними лапами и даже не думал сворачивать с пути.
Катэн-хан стоял с нахмуренным лицом и, думая о чем-то далеком, смотрел, как свет от масляных светильников играет на длинных волосках фаланги.
Айсулу, ожидая дальнейшей диктовки, наблюдала за ханом и недоумевала, что же интересного он увидел в этом насекомом.
- Кругом паучье, — с ненавистью прошипел Катэн-хан и, подняв ногу, с силой ее опустил, да так, что пыль с кошмы подлетела. Раздался противный хруст, и хан, стоя на фаланге, медленно поднял голову и, глядя через стену своей юрты, устремился мыслями куда-то в нереальную даль. Но, может быть, эта даль была нереальна для других, тогда как для него она, возможно, была тем будущим, к которому он не хотел идти. Так или иначе, но в его глазах стояла такая тоска, что, казалось, он сейчас закричит от дикой безысходности. Айсулу, не понимая, в чем заключается его боль, но все же чувствуя, что с ним происходит что-то страшное, невольно пожалела его. Катэн-хан повернулся и посмотрел в ее глаза, но смотрел он так глубоко, что ей стало не по себе. И словно прочитав там ее мысли, он сказал:
- Ты меня не жалей, меня жалеть нельзя, потому что сам я никогда никого не жалел и тебе не советую. — И, немного помолчав, он спросил ее, но уже спокойным голосом: — Ты дописала?
- Да, все как вы сказали.
- Очень хорошо, — проговорил он, растягивая слова, и зашагал по юрте из конца в конец.
Потом он позвал человека с сургучом, и когда тот вошел с раскаленной плошкой, хан приложил к письму свой трехпалый перстень.
- Принеси чехол под моим гербом, такой же, как и в первый раз, — приказал он нукеру, и через несколько секунд охранник принес шелковый чехол черного цвета.
Хан не спеша натянул его на свиток пергамента и аккуратно перевязал его лентами.
- Айсулу, ты пока не уходи, а что-нибудь понадобится, ты у него попроси… сладости или кукол, ты проси, не стесняйся. — И, показав на нукера, у которого можно было что-нибудь попросить, он тут же вышел из юрты.