10. Рассказ Айсулу

По селению Катэн-хана разливались звуки домбры. Это молодые юнцы соревновались в метком слове, пытаясь подражать настоящим акынам. Вдруг струна взвизгнула и тут же замолчала. Мимо проехал отряд дозорных с поднятыми пиками, а за ними, на саврасом коне, монгол в сопровождении татарских воинов. Татары были одеты богато в отличие от монгола, который был облачен в простые доспехи.
Самый молодой из певцов вскочил на камень и радостно объявил:
- Посол к нашему хану! Той будет!
- Ты дурак, однако, — урезонил его старший.
- Почему? — не понял парень.
- А потому. Пику в руки, на коня посадят, и будет тебе той с кровью в горле вместо кумыса.
Все молча кивнули головами, понимая, о чем идет речь, и, хлопнув ладонью друг друга по плечам, разошлись каждый в свою сторону. Только молодой парнишка так и остался стоять на камне, вертя во все стороны головой и не понимая, что все это значит.
А в это время старый сотник сидел в своей маленькой юрте и урчал от удовольствия. Он всегда так делал, когда его любимая и единственная дочь массировала ему больную шею, втирая в старые раны целебную мазь. Это была очень красивая и юная девушка, чей бронзовый цвет кожи в сочетании с голубыми глазами выдавал в ней полукровку. Под суконным халатом угадывалась прекрасная фигура, очерченная самой природой. Она вобрала в себя самое лучшее из кровей Азии и Руси. Такую, увидев однажды, вряд ли уже забудешь.
- Только из-за тебя по земле хожу, а так бы давно глаза закрыл.
- Ну зачем вы так, отец.
- Ладно, это я шучу, — успокоил старик свою дочку. — Пятнадцать лет назад ударили, а болит до сих пор, — удивлялся сотник. — Тяжелые булавы у этих урусутов, а топоры еще тяжелей.
- Больше наших? — поинтересовалась дочь.
- Наши?.. Наши рядом с теми топорами просто топорики. А вот мечи у них так себе, не для сечи, плохие мечи и луки жидкие.
- А монгольские? — не унималась Айсулу.
- И монгольские тоже слабые.
- А почему так?
- Не знаю. Может, из-за формы.
- А какой лук считается тугим? Может, тот, который панцирь пробивает?
- Нет. Панцирь любой пробьет. Тугой лук — это когда в трехслойную кольчугу как в масло входит.
- А почему тогда все люди эти кольчуги не надевают?
- Кольчуга слабый лук держит, меч держит, а удар булавы или топора держать не может, только кости трещат. Поэтому умудренные воины поверх трехслойной кольчуги еще и панцирь надевают.
- Сложно это все, — вздохнула девушка.
- На то оно и есть искусство оружейных дел, так что на все твои вопросы я ответить не могу. Я был воином, а не оружейником. И вообще, не знаю, пригодится ли тебе это в жизни, но запомни, что по доспехам и оружию можно определить силу, выносливость и мастерство воина. Если меч короткий и вместо стальных доспехов у человека кожаный панцирь, то добра от него не жди, потому как ловок такой батыр, дерзок духом и уверен в себе.
- Я бы не хотела быть воином.
- Девочка моя, а тебе и не надо быть воином, ты будешь матерью моих внуков, — ласково успокоил ее сотник.
В это время за стеной юрты послышались женские голоса.
- Говорят, монголы приехали.
- Не монголы, а татары.
- Какая разница, их там не разберешь.
- Зачем же они приехали? — вступил третий голос.
- Ясно, зачем, — наших джигитов под пики ставить, как будто своих мало.
- Мало, конечно, мало. Внук-то, говорят, тоже кровожадный, весь в деда пошел. Такой же ненасытный до чужого добра, одно слово — зверь, вот ему все и мало.
- Видно, правду люди говорят, что рыжая кровь теперь у Бату по жилам течет.
- Тихо вы! — урезонил их мужской голос. — Там без вас разберутся.
За юртой все стихло, было похоже, что после вмешательства мужчины, в голосе которого сотник узнал своего соседа, женщины разошлись. Все это слышали отец и дочь, поэтому сотник встал и обратился к дочери:
- Пойду посмотрю, что там делается, и сразу же назад.
Когда он вышел, Айсулу стала прибирать в юрте, и, добравшись до оружия отца, она с трепетом стерла с него пыль.
Доспехи и оружие ее отцу достались от деда, а тому, в свою очередь, от своего отца. Поэтому они являлись гордостью и семейной реликвией. Она чувствовала, что эти доспехи видели больше, чем она за всю свою жизнь, и были свидетелями таких событий, которые даже в мыслях трудно представить.
Так уж повелось в степи, что ты можешь быть бедным человеком, но если ты при этом воин храбрый и умелый, то обязательно заслужишь славу и уважение среди своего племени. А если у тебя табунов тьма, на стене дорогие доспехи висят, но ты не знаешь, с какого конца меч держать, то будь уверен, что твой удел — шевелить тяжелыми перстнями и жить в полном достатке. Но не рассчитывай, что кто-нибудь и когда-нибудь под этим небом будет тебя уважать и считаться с твоим мнением. Таков порядок у кочевых народов, и Айсулу это хорошо усвоила от отца, впрочем, как и все живущие на этой земле.
Только она поставила на место оружие, как в юрту вошел отец, а за ним ханский нукер, гремя стальными бляхами. Айсулу очень удивилась, и, широко раскрыв глаза, она смотрела то на отца, то на стражника. Но отец ее успокоил:
- Не волнуйся, доченька. Это Катэн-хан прислал человека за тобой, чтобы ты им грамотой своей помогла. Монголы, видишь ли, всегда послания свои на бумаге пишут, видно, для пущей важности, словно языка у них нет. Так ты прочитай, что надо, напиши ответ и вернешься обратно. Хан сказал, сладости тебе даст, да и честь добрая. Ты не волнуйся.
- Я не волнуюсь, отец. Надо так надо, — понимающе согласилась дочь.
Нукер проводил девушку через селение и завел ее в одну из юрт восьмикрылого шатра.
Оставшись одна в юрте, она огляделась и увидела, что вокруг не было ничего лишнего. Резной столик китайской работы с бронзовой чернильницей, рядом с которой находились перья и бумага. Возле столика на низкой подставке стоял поднос, полный разных сладостей из старых городов. У стены разместились сундуки, на которых стопками были уложены одеяла, застеленные большими коврами. Видно, что здесь хан решал свои дела, вдали от лишних глаз и ушей.
Послышались шаги в проходе между «крыльями», и в юрту вошел Катэн-хан. Увидев его, девушка вся напряглась. Хан был один.
- Как твое имя? — с ходу начал он, не глядя на нее и разворачивая при этом письмо Бату-хана.
- Айсулу, — ответила она тихим голосом.
- Как? — переспросил хан, подняв на нее свои холодные глаза.
- Айсулу, — уже громче повторила она.
- Красивое имя, и сама красивая. Ты грамоте обучена?
- Да.
- Возьми письмо и читай.
Девушка быстро подошла к нему и, взяв письмо, стала громко и отчетливо читать, но, слушая ее, Катэн-хан невольно представил голос Бату-хана.
«Славы тебе и здоровья, брат мой!
Приветствую в лице твоем вождя двенадцатистрельного племени. Я знаю, что ты всегда поддерживал меня во всех начинаниях словом и силой в сто тысяч рук. Нынче же белый конь встал над моими улусами, и голова его смотрит на запад. Пришел день, когда мы должны сдвинуть землю под ногами дальних народов, как завещано нам предками. На раздел добычи люди твои в обиде не будут. Получат все, что полагается им по руке твердой. С походом, брат, не тяни в угоду себе же. И потому прошу поставить до семи тысяч под пики с каждой стрелы твоей и припасов в следующих единицах…»
Дальше пошло перечисление всего того, чем снабжают войско. Хан слушал все это до тех пор, пока у него не перекосилось лицо от внутренней боли возмущения, и он коротко отрезал:
- Хватит. Понятно и так. Он бы еще попросил, чтобы я младенцев в седла посадил.
Катэн-хан знал, что, когда «Монгол» просит, это все равно, что он приказывает, и в этом они были похожи. Айсулу растерянно смотрела на хана, держа в руках недочитанное письмо. Хан подошел к ней и, взяв послание, посмотрел на текст. В конце этого текста вместо подписи стояла печать Бату-хана. Это был кречет в обрамлении четырех драконов, ползущих по кругу.
- Садись за стол и пиши, — приказал ей хан, усаживаясь на сундуки.
Нервно массируя одной рукой свой воспалившийся висок, он продиктовал ей следующее:
«Слава и честь тебе, брат!
Зная твои великие замыслы, я не сомневаюсь в исходе твоих походов. Много раз мой народ сражался под тугами твоего Великого Предка, но пришло время делать выбор. Мои люди устали гонять коней на чужие территории. Военная добыча не стоит потерянных сыновей моего племени. Когда прочтешь это письмо, умерь свой гнев в память о сложенных головах моего народа, ради славы белого кречета. Да пребудут в сердце твоем рассудительность и холодный ветер».
- Все, достаточно. Ты написала?
- Да. Сейчас присыплю, — ответила Айсулу, обработав текст отборным песком из серебряной песочницы.
Хан взял письмо и, скатав его в трубку, обвязал несколько раз шелковым шнуром. На его зов вошел нукер с раскаленной плошкой и пролил сургуч на стык свитка, куда указал хан. После того как великий хан припечатал сургуч своим перстнем с изображением беркута, он завернул в принесенный чехол письмо и обратился к девушке:
- Кушай сладости, они твои. Тебя здесь никто не потревожит, но меня дождись. Как приду, получишь подарки и отнесешь отцу кое-что. Понятно?
- Да, понятно, — ответила она.
Хан повернулся и вышел из юрты. Айсулу обрадовалась, что все так просто закончилось и за это столько сладостей в награду.