Искусство одиночества

Одиночеству, конечно, нужно учиться. Достойное одиночество - это наука, а не достойное - зачем нам нужно? Недостойное это вытье и питье. Хотя алкоголь и играет в одиночестве определенную роль, в целом на него нельзя полагаться, алкоголь почти всегда подведет.

Искусство одиночества связано с порядком, повторением одних и тех же действий, поддержания установленного порядка и борьбой с энтропией.

Именно в одиночестве понимаешь, как важно бороться с энтропией - суть борьбы жизни с энтропией здесь становится обнажена.

Важно, чтобы все вещи были на своем месте, важно по вечерам мыть пол и ложиться спать  в чистой квартире, так же как и особенный смысл приобретают утренние ритуалы.

Именно искусство одиночества способно обратить на них наше внимание.

Важно быть твердым и спокойным и действительно отжимать печаль как воду, когда ты сам стираешь свои рубашки. Важно научиться никого не ждать и никуда не идти только затем, чтобы не оставаться одному - одиночество учит выдержке и достоинству, спокойствию и самодостаточности. Трудно постигать великое искусство одиночества, но если начал - держись...

 

...

Мина сама позвонила мне через неделю и сначала разговаривала немного смущенно, но потом я ее успокоил и мы встретились вечером. Мина, предполагая, что мне нужны деньги

( причем, совершенно правильно предполагая) познакомила меня со своей подругой, которая, как сказала Мина, интересовалась креативными тренингами для своей организации. Посмотрев на подругу и поговорив с ней   я увидел сидящие передо мной две тысячи долларов - причем, мои две тысячи долларов, которые были мне абсолютно необходимы, пока еще не запустился проект детского рисунка на небоскребах и я не получил аванс за уникальное позиционирование Алтын Орды (которое еще не придумал).

Поговорив немного, я с сожалением отметил, как мои две тысячи долларов быстро сжались до шестисот, поскольку они не очень интересовались развернутым тренингом, а через какое-то время и вовсе до двухсот, поскольку, по их мнению, речь могла идти, например, о небольшой консультации. Короче говоря, я согласился на сто и вышел из кафе, с трудом удержавшись от того, чтобы попросить пятьдесят авансом...

С Миной мы пошли в этот вечер в кино, причем билеты купила она, фильм мне, впрочем, понравился, потому что был французским, а французский фильм все же трудно совсем испортить.

 

...

Когда все чем дальше, тем больше девальвируется,  и появляется куча желающих проехаться на твоей принадлежности,  единственная родина, которая у тебя остается - это семья. Семья становится и твоим народом и твоей страной (которую у тебя отобрали несколько раз).  И если ты все же пытаешься остаться приличным человеком и сохранить тепло, то ты понимаешь что только это и может еще быть твоей родиной, только твои родные, все остальное - тлен и мерзость слов, за которые тебя пытаются развести на чужую кровь, на вину в чужой крови, которую будут лить,  и будут лить рекой.

Только семья - твоя родина, и только одиночество - твое достоинство. Постарайся не замазаться.

 

...

Что такое моя жизнь? Из чего она состояла? Разрушительные истории - разве вся жизнь это не разрушительные истории? Столкновение двух автомобилей - лоб в лоб. Невозможность жить иначе - на что потрачена жизнь? Что мы делали в лучшие годы нашей жизни, что мы делали?
И оказалось ли, что жизнь не потрачена? И на самом деле мы жили интересно?

 

Иди к людям, идиот, ( Идиотише цайтунг или идиотен- тест?) не сиди взаперти. Это очень простой способ избавиться от болезни - просто иди к людям, и они тебе все дадут. Общение, смысл, деньги, цели - теряешь жизнь только в одиночестве...

 

..

.           кто ты? тебя я не знаю, но наша любовь впереди

            приходи же, друг мой милый, поцелуй меня в уста,

            и клянусь я тебя до могилы не забуду, никогда...

Мина познакомила меня с русской девушкой Женей - достаточно странное для меня знакомство, потому что я не слишком часто знакомлюсь с русскими девушками, да и здесь их не так много, как скажем в России ( кроме Москвы, разумеется, где их почти нет) или, скажем, в  Казахстане. Девушка оказалась интересной, но очень нервной - черноволосой, с носом как у вороны и острыми же вороньими немножко глазами - вполне сумасшедшая девушка.

Женя оказалась любительницей электронной и всякой другой музыки, которую я не знаю, но про которую она мне интересно рассказывала, пока не устала и надолго замолчала - я тоже помолчал с удовольствием, давно я уже не молчал просто так.

Потом мы втроем пошли... ну да, в Soho, но вечер не задался настолько, как в прошлый раз, хотя, конечно, совсем неудачным вечер в Soho быть не может, особенно если у бара, сразу взять по пятьдесят водки, а потом без паузы - еще по пятьдесят, мгновенно, как мы делали когда-то с Вовой.

Девчонки, пока они еще достаточно молоды, делятся на тех, кто может пить много водки первоначально почти не пьянея, и на тех, кто почти сразу падает - нам с Миной пришлось дотащить Женю до столико-диванчика и вернуться пить дальше.

Самое забавное, что мы все трое что-то находили в нашем обществе, что то вполне иррациональное... Почему я раньше так любил такие странные пьянки? Что тебе в этом веселье, дорогой мой? Да я и сейчас их люблю, они дают мне радость, они дают мне свободу, у меня достаточно воображения, чтобы в этом состоянии почувствовать все, чего мне сейчас не хватает, значит они дают мне все.

Я люблю пирушки, даже когда это пирушки с двумя малознакомыми девчонками ни с одной из которых я не собираюсь спать.

Я мотаюсь туда-сюда по средне-азиатской равнине, я никогда не был, например, в Америке, но я могу здесь слушать American Nigt или же California, -

что, я мечтаю об Америке? Не смешите меня, я просто чувствую себя хорошо в это время, хоть в Монголии, хоть в Питере...

Россия, кстати, слишком большая, чтобы в нее углубляться - уклад жизни до Урала и после существенно отличается, не говоря уже о нравах,

 так что о России я тоже не мечтаю.

Мы, азиатские выкормыши, приблудные дети, застряли между азиатской мягкой подушкой-задушкой и кирпичным кулаком, так и болтаемся.

Но пьянки мне нравятся не поэтому - они мне просто нравятся.

Мина пошла на танцпол и я к ней присоединился, почти сразу пошел надрыв,

черт, то чему меня учили в питерской школе  dance, тут не годилось и не смотря на американский рок-н-ролл

 вся атмосфера требовала цыганочки, собственно, цыганщина и пошла, дальше только вспышки - вот я танцую босиком, вот я целуюсь в засос с какой-то девушкой на танцполе, но не с Миной, вот я сметаю с барной стойки несколько стаканов, обидевшись на какую-то проститутку, которая, как мне показалось, хотела обидеть Мину, вот меня выводят под руки из бара, вот девчонки уговаривают пустить меня обратно, заплатив за разбитую посуду пятьдесят долларов.

В финале я разбил лицо, уже утром, выходя из зала,  зацепившись ногой о порог,  и упав с размаху на столбик ограждения...  

 

...

Я шел по железным отвалам Джезказгана и под ногами у меня блестел в камне цветной металл. Потом один подобранный там камешек зазвенел у меня в кармане рубашки, в аэропорту, когда я проходил досмотр - таможенник посмотрел на меня с неодобрением...

Я шел по отвалам и смотрел на небо,  по небу  плыло цветное марево, солнце клонилось к закату, я пинал камни и они со стеклянным звоном бились друг о друга - под ногами была руда, отработанная порода и железная жизнь людей, как железный очешник, расческа и мыльница - все металлическое, привезенное  когда-то  из лагеря и  хранившееся  в семье от умершего в заключении  дяди  - доктора, которого  уважала и любила вся зона. Как крайний, справа, золотой зуб русского художника Сережи, смеявшегося им, как вампир. Сережи, который любил азиатских нимфеток, да так и умер в Азии, в младенческом возрасте пятидесяти лет. Как железный корпус моего мобильного телефона, поблескивавший на солнце - не в пример резиново-каучуковому корпусу телефона фотографа Володи, который его носил на руке, зато - хромировано-блестящий его спортивный горный велосипед тут же опять возвращал нас к железной жизни. Мы долго там бродили ( не долго) и много чего там наснимали ( не много) и мне захотелось сесть и посидеть на всей этой груде каменного металла в центре пейзажа с отдаленными смотровыми вышками - кажется уже не лагерными, но меня быстро оттуда сдуло. Как то не получалось там сидеть. Попробуйте посидеть на отвале карьера, даже если там уже не ездят больше камазы - внутренний ветер с солнца быстро вас поставит на место. Трубы выпускали вверх дым ровным черным столбом, дальше глина под ногами была красной, на заводе вырабатывали, а может - производили хром, хотя, возможно,  и молибден  - такими Калмыков рисовал марсианские пейзажи, защищаемые от бомб сковородками-бомбоотражателями.

Дорога назад на газике ломала спину, а железный отвал - душу, одновременно что-то в нее впаивая, что-то, что уже оттуда не выйдет до смерти.

Из окон домов на меня смотрели маленькие казахские дети, которые здесь - жили, или я это придумал...

Глаза у меня были сухими, увы, у меня нет счастливой способности плакать, плачу я, как правило, один раз в шесть лет.  

 

...

            лишь бы только любили меня эти мерзлые плахи -

            как прицелясь на смерть городки зашибают в саду...

Осип Эмильевич воскрес, увы, не в Ленинграде, куда так и не вернулся, но и не в Сучане, он воскрес здесь в пустыне Гоби, Внутренняя Монголия, Китайской  Народной  Республики, собственно, отсюда и двинулся дальше по миру - не захотев (да и невозможно было)  возвращаться ни в Россию, ни в  Европу - двинувшись пешком вглубь Азии.

А ведь самой "азиатской" для него при жизни была Армения, а вот сейчас - уже никакого возврата не захотелось.

 В принципе, Азия и есть загробный мир - продолжение путешествия.

 Осип Эмильевич как ветер проходил через поселения и обметал песком города - уже не держась за жизнь, за которую так боялся "при жизни", но вынужденный воскрешением  вновь скитаться,  пробудившись - уже плоский, без тоски, без слов, без голоса, путешествуя по дорогам Азии, как объемная тень, ибо для тени он все еще был объемен.

 Вернувшиеся мысли его не могли успокоиться, но и не будили его к активному бодрствованию - они просто гудели роем рядом с его головой,  и он заметал песком военные городки, оставленные здесь когда-то советской армией и задувал песок в дула башенных орудий и смотровые щели брошенных боевых машин пехоты.

В совсем новые места приходилось двигаться, обозначенные Салманом и через Салмана ставшие известными людям - Осип Эмильевич наметал барханы в Средней Азии и вдруг, меняя направление, двинулся  в сторону Пешавара, развевая одежды афганских беженцев - что же, он действительно стал ветром. Пролетев над Исламабадом, он стал Джи. Но остался все же и Осипом Эмильевичем, просто люди здесь уважительно добавляли к его имени - джи.

Там, где люди ели превосходные джалеби, сидя вечером у себя на балконах, в старой части города остывавшей от дневного зноя.

Салман же успел стать рыбным блюдом, хотя еще и не умер. Салмана подают в Лондоне в дорогом ресторане,  и стоит он не дешево, зато твердо значится в меню. Салман в Лондоне и живет, интересно, приходилось ли ему, придя в ресторан, заказать себя на обед? Думаю, что нет.

Осип Эмильевич, покружив над Исламабадом,  вдруг с новой силой пролетит над континентом и ударит в пригороды Калькутты.

Человек,  в зоне,  рассказывавший блатным рОман «Наследник из Калькутты» в Калькутте не бывал, а однофамилец философа, рассказавший о похождениях Ходжи Насреддина, знал Среднюю Азию очень хорошо и книжку написал тоже в зоне.  А у Салмана была юношеская любовь Шандни, что означат Лунный Свет, которая была до того сексуальна, что при одном взгляде на нее делалось дурно.

В 2009 году Осип Эмильевич-джи набрал полновесную силу и пролетел над  Южной Америкой со скоростью 35 метров  в секунду, приведя к разрушениям и убив несколько человек. Многочисленных жертв удалось избежать, поскольку Осип Эмильевич летел над малонаселенными районами  и, в конце концов, затих, запутавшись в лесах Амазонки.

Где он возникнет в следующий раз,  и насколько серьезны,  будут последствия - предсказать трудно. Так Осип Эмильевич стал Ураганом.

 

...

Как-то так случается, что черт меня всегда толкает под руку.

Я не могу обойтись без провокаций - срываюсь. Так было и когда я работал пресс-секретарем на East -Oil  и уже дойдя до практической синекуры и распределения маркетингового бюджета устроил эротический стрип- перфоманс с мордобоем на дне рожденья шефа ( били меня). Потом, уже в рекламе, когда мы дошли до хорошего заказа, который способен был обеспечить нам существование как минимум,  года на три - и по объемам работы и по бюджету, я в последний момент не удержался от того, чтобы не предложить клиенту поработать по американским стандартам и за американские же цены, я понимал, что меня несет, но остановиться уже не мог, вдруг запросив, почти зажмурившись, оплату за использование в ролике ракетоносителя, взлетающего с Байконура - на несущей поверхности которого несколько секунд в поле зрения всех мировых агентств будет наш логотип... Контракт сорвался, но идея мне нравится до сих пор.

В журнале, который я выпускал в одном российском городе, в средней полосе, и дошел уже до шестого номера,  и с рекламодателями все было в порядке,  в эротической рубрике я опубликовал фотографию - топлес, дочери зам. главы городской администрации.

 Дочь то, как раз, осталась довольна - из города же  пришлось убираться довольно быстро.

Несколько рекламных агентств, которые я затевал, прекратили свое существование в силу моей склонности все взрывать, как только намечается какая-то стабильность и определенность  - в Улан-Баторе я почти начал проводить уже конкурс среди ночных клубов - Ночь Великой Дефлорации и ролик уже с каплей крови, падающей на белую простыню экрана был готов ( все-таки я маньяк) и местный акимат разрешил такое название транслировать, поскольку никто, как оказалось, там не знал слова дефлорация, и меня попросили только, чтобы не было на городских экранах обнаженного тела, а насчет показа народных обычаев и свадебных обрядов они не возражают...

Но я все-таки удержался, я не запустил в Улан-Баторе ролик "Ночь Великой Дефлорации" на городские уличные экраны, с тем, чтобы он крутился  неделю перед самим событием...

Я удержался...

На самом деле - не удержался. И я устроил в Улан-Баторе Ночь Великой Дефлорации, объединив в одно действо все ночные клубы города - и, самое интересное, Улан-Батор это выдержал, и мне не пришлось после этого срочно покидать город, за что я ему искренне, по-человечески благодарен... Мне кажется, я тут задержусь, этот город меня терпит.

 

...

Ду Фу большую часть своей жизни вынужден был скитаться, поскольку смуты и мятежи не прекращались в Империи на всем протяжении его жизни. Он перевозил и спасал свою семью, короткое время служил при дворе Императора, но быстро впал в немилость и в конце концов стал мелким получиновником -полубродягой.А уже тогда в Китае было больше 10 000 городов и странствовать можно было по нескольку лет в одном округе. Ду Фу пил вино, рано постарел, часто плакал, был сентиментальным и жалел крестьян и служивых людей больше, чем себя. Ду Фу плакал над раненым стрелой журавлем, вспоминал счастливый год, когда он странствовал вместе с Ли Бо,  и они все время проводили в разговорах   о поэзии,  вспоминал и  пирушки  "восьми бессмертных", к которым он тоже принадлежал когда-то.

 

Моему слуге Адуаню, мальчику из племени ляо:

            Помнишь, как ты нашел мне воду, в горах

            когда у нас совсем пересохло во рту

            и  мы не пили уже второй день?

            Помнишь, ты был совсем еще юн тогда...

            Кому мы нужны сейчас с тобой, дорогой мой,

            кто накормит тебя и кто угостит вином

            из серебряного чайника твоего хозяина?

            Источник вина  ты здесь не найдешь, мой мальчик...

 

В деревне, на перевале, дрожу от холода, зимой.

            Старая больная обезъяна

            Плачет здесь во время снегопада,

            Обнимается от холода с собою

            И не знает, что ей делать надо.

            Я подобен старой обезъяне

            Дотяну ли до весны - не знаю,

            Плачу, обниму себя руками

            И бреду, куда и сам не знаю.

 

Время, которое утекло.

            Оказалось, ласковое время

            Побыло со мной  совсем не долго -

            Тридцать лет мне, друг сидит напротив

            и еще не заболела дочка.    

 

Раненый  журавль.

            Журавлик мой,

            Журавушка, послушай,

            Что ж люди то такие стали  злые .

            Пробитое стрелой крыло волочит

            И в ужасе бежит, чтоб не добили.

            И ждет, что прилетит сейчас вторая

            И плачет, и кричит от страшной боли,

            Журавлик  мой прости, что мои слезы 

              от страшного  железа не закроют. 

 

Мы были молоды...

            Мы были молоды, и веселы, и пьяны

            И говорили   о цветах и  винах

            Литература нам была дурманом -

            Изысканным для нас вином старинным.

            Мы плавали на лодках по теченью,

            Мы находили жемчуга в шкатулках,

            На кости мы писали изреченья

            И гравировку делали на втулках.

            Мы были всем, чем только мы хотели

            Мы преуспели в мимолетном пенье

            Мы солнышку подставит лоб успели,

            но что-то мы запомнить  не успели...

 

...

 

На самом деле рай мы уже переживали. Правда тогда нам врядли казалось, что мы находимся в раю - скорее нам казалось,

что это время безденежья, бесславья, еще не сбывшегося и не состоявшегося. Не состоявшееся время, хотя реально

мы находились в раю друзей и творчества. Повторится ли такое состояние - бог весть. Это было небольшое сообщество художников, преимущественно неврастеников, пьяниц и маргиналов, - красивых и породистых девушек,  и женщин с трудной человеческой судьбой и тяжелым характером.  У него тоже были свои лидеры, свой второй круг и свои парии, но в центре круга  было тепло, это был рай дружбы, почти целиком состоявший из отверженных.  Центрами притяжения были конечно несколько галлерей. И самое замечательное было - приходить к Анне Петровне, женщине уже не молодой, курившей гашиш и гордившейся тем, что за жизнь свою она не разу не пригубила спиртного. У Анны Петровны были свои специальные щипчики и несколько видов барбуляторов - то есть ( для тех, кто не знает) таких стеклянных трубочек для курения, смысл в которых заключался, чаще всего в прохождении дыма к водяному затвору и обратно. Когда я летел, пролетом, через Амстердам, без выхода в город - то я знал, что привезти Анне Петровне, я купил ей в аэропорту такую двойную  стеклянную трубочку, и она у нее потом была единственной не самодельной - часть таких барбуляторов ей сооружали знакомые стеклодувы, так же для этих целей использовался иногда кальян, а иногда и просто пластмассовая бутылка и бумага-серебрянка от пачки чая.

Те, кто курит анашу, или жил в средней Азии, в особенности на юге, хорошо знают все эти устройства, для тех же, кто не знает я могу нарисовать схему, если нужно, хотя, я думаю, что не нужно...

Анну Петровну  художники любили и боялись, потому что она, в раже,  могла дойти и до рукоприкладства, а сама не боялась вообще ничего. Родом она была с того самого Тихого Дона и за словом в карман не лезла, а если что, как я сказал, могла и поколотить. Я ее любил. Когда Анна Петровна накуривалась дальнейшее было непредсказуемо - начиналось приключение, и  один раз мы с ней молились вместе, хотя, в целом это было совсем не характерное времяпрепровождение.

Мы большой компанией поехали в горы и поскольку алкоголь правил бал у всех остальных, а курила, в этот раз,  только Анна Петровна, то мы ее в средине вечера потеряли из виду. Я был еще не слишком пьян и отправился ее искать, через короткое время я нашел Анну Петровну стоящей на коленях под сосной, осторожно подойдя я услышал, что она что-то бормочет, присев рядом с ней на корточки я понял, что она молится, поминая всех художников, которые были с нами. Не оборачиваясь Анна Петровна протянула мне четки - я взял и встал рядом с ней на колени. Еще через короткое время она обернулась ко мне и спросила:

            - А ты за кого читаешь?

            - За вас, Анна Петровна.

            - За меня не надо, я уже спасенная, почитай лучше за  Тимура, ему тяжело сейчас.

            - А ничего, что здесь, а не в...?

            - Это без разницы... Тимур сам не читает, ты за него почитай, ему легче станет...

 

Я начал читать за Тимура, у которого недавно случился удар, и он почти полностью ослеп,  с тем, чтобы он поправился.

Так мы простояли с ней под елью на коленях  еще несколько минут, а потом встали и вернулись к своим.

Больше я в своей жизни  за художников не молился, а, наверное, надо было.

Сережа тоже никогда не читал, за него, наверное, тоже  читала Анна Петровна, Сережа занимался созданием художественных баллистических ракет и непогружаемых подводных лодок.

Лодки у него занимали всю квартиру. У Сережи лодки были разбиты по периодам - был период голубых подводных лодок, был период розовых, как девичья кожа, был период зеленых лодок - они были везде  у него: на холстах, на холодильнике и в холодильнике, на люстре - точнее, вместо люстры, на плече - в виде татуировки, поскольку в юности он плавал на погружаемой подводной лодке, на девушках, которых он к себе приводил - он рисовал лодки шариковой ручкой, на подоконнике, на бутылках и в пустых бутылках, внутри.

На балконе - огромная розовая лодка на балконе, в обуви, если вы вдруг решили у него разуться, на подоконнике, на плинтусе, и на потолке, на  притолоке над дверью,  на чайных ложках, на кухне, в ванной, конечно, в туалете - на унитазе и в унитазе, на стекле, на стекле везде, где только можно - на стекле очень много, на телевизоре, который никогда не включался, да его и невозможно было... на телевизоре отдельно, прямо на экране - и это только лодки, подводные лодки, ракеты у Сережи были в галерее, ракеты он дома не держал.

Сережа работал в галерее сторожем и там же создавал ракеты, это было его переключение...  Сережа был трогательным человеком, очень искренним и  здорово похожим на вампира, особенно, когда смеялся, показывая клык и сверкая глазами, а его лодки часто оказывались девушками -  практически всегда.

Девушками с раздвинутыми ногами, с персиково нежной кожей, или с лимонной кожей, или с кожей, как сахарная пудра, с грудями, которые свешивались с рам его картин, с грудками, которые торчали вверх, как заостренные бутылочки пива с лимоном - но все же это были не девушки, а  лодки. Чем были его ракеты я предоставляю вам догадываться самостоятельно.

Тимур, как говорят, съел свою жену - не знаю уж в каком смысле. Художники говорили, что жена его была лучше, чем он, и он ее выел изнутри - меня при этом не было, но если это и так,  на Тимура это не повлияло в смысле полноты и широты, он был довольно худым и узким, когда мы познакомились, и узким оставался довольно долго. Узким, но точным и знающим. Знающих среди художников как то не было и узкий Тимур этим и привлекал поначалу - а затем отталкивал, а как же иначе? Сначало знание привлекает, затем надоедает и хочется не знания, а озарения. Потом, выяснилось, что у Тимура тоже были озарения и даже такие, которые сверкали как молния и  божественная сабля разрезая пространство,каким бы оно ни было - умным или глупым,  - так вот оно  сверкало у Тимура,  только не все это видели.

Однажды я это увидел у него уже  без него самого и меня стукнуло его молнией довольно сильно, так что я потихоньку сполз по стенке. Думаю, теперь понятно, почему Тимура хватил удар - его молнии-сабли сверкали ему  видимо чаще, чем его зрителям,  и он их не успевал сужать до безопасного использования. Когда Тимур почти ослеп он стал вдруг веселым человеком, чего с ним до этого не водилось. Смеялся он не всегда понятным остальным собственным  шуткам, но всегда -  заразительно, так что ты тоже начинал поневоле улыбаться. Начальство Тимур недолюбливал,  что зрячим, что ослепшим, но теперь стал этим шире пользоваться, иногда  он приходил на устраиваемые начальством  выставки и ненароком опрокидывал начальственные картинки, а иногда  начинал громко разговаривать во время начальственной речи, хотя был слепым, а не глухим.

Тимур вообще стал себе больше устраивать развлечений  с тех пор, как ослеп. Художничество свое он теперь надиктовывал на диктофонную машинку, не знаю, продолжали ли там ему сверкать молнии, думаю, что да. Собственно,  он и сейчас везде ходит и диктует.

Но раньше, когда мы были в раю и Сережа был жив, и Тимур еще не ослеп и Анна Петровна, казалось, не так часто пользуется своими щипчиками для косяка - мы все верили в будущее, хотя Сережа уже тогда заметил, что будущее никогда не настанет - мы просто состаримся, но тогда еще был дом-галерея-мастерская на горе, куда можно было приходить, когда захочешь и все там были. И девочки из младших художественных кругов, и солнышко через прозрачную крышу-купол,  и вино, и братья, которые готовили  мясо в казане, на улице. И там можно было что-нибудь придумывать вместе, какую-нибудь очередную баснословную выставку, а можно было ничего не придумывать, а просто сидеть и на всех смотреть и улыбаться...

 

...

В городе наступил праздник. Несколько дней на улицах и площадях выступали музыканты, передвижные цирки-шапито, здесь больше напоминавшие юрты и на канатах плясали канатоходцы. Канаты были установлены над улицами и маленькие мальчики и девочки, родом с горного Памира, перебегали по ним над едущими машинами на 12 метровой высоте. Некоторые дети выглядели отсилы на три года, искусство это завораживало, троссы-страховки они цепляли только когда доходили до самого основного каната, а подымались к нему и спускались без страховки. Крепкий и слаженный  мужчина небольшого роста, снизу вообще выглядевший игрушечным,  в прочно запахнутом  халате быстро забежал на верх с большим круглым веером и стал танцевать на канате под музыку "бубнов и зурны". В какой-то момент он подпрыгнул и перевернувшись в воздухе вновь приземлился на канат. Потом забалансировал и тревожно наклонился над дорогой - мы замерли, а плясун вновь выровнялся и добежал до другого края.

Я подошел поближе к детям-канатоходцам, они не выглядели озабоченными,  и даже не смотрели наверх, в сторону плящущего мужчины, они смотрели вниз, внимателено изучая землю.Дети знали, что земля важнее. Народ канатоходцев, с детства зарабатывающий свой хлеб кровью на канате, не хотел останавливаться, но земля для них и вправду была важнее, дети ее вымеряли и расчитывали, землю под своим канатом.

По-другому , я видел, но тоже мерили  землю вокруг своих палаток дети торговцев фруктами и овощами, которые вместе со старшими жили  около своих дынь и арбузов, они захватывали глазом землю по кругу от палатки, помещая себя в центр, и устраивали так свою фруктовую вселенную, заканчивавшуюся у продовольственного магазина на углу с одной стороны, и у светофора, с другой...

            Бубны забили особенно тревожно, на канат поднялась маленькая такая же  ладная женщина, также в штанах и халате, и быстро пробежала туда и обратно балансируя коротким шестом, дети на минуту оторвали взгляд от земли, но потом опять к ней вернулись, расчерчивая ее палочками.  Я поборол желание им что-нибудь сказать, и не торопясь и не оглядываясь пошел от каната в сторону реки...   

            На воде была устроена площадка, на которой посадили музыкантов, игравших Брамса. На такой большой и мощной реке, только с одной стороны облагороженной гранитной набережной,  площадка с музыкантами смотрелась так,  как   если бы их посадили играть где-нибудь в Сибири.

Да, мне кажется, откуда-то из Сибири эта река и текла.

Перед музыкантами были устроены у реки ряды, но к ним пропускали только тех, кто имел пригласительные билеты, остальная публика толпилась на набережной перед ограждениями и слушала музыку стоя. Мне было интересно смотреть на людей, но потом я пробился ближе к периллам и стал смотреть на музыкантов, музыка лилась над рекой свободно переливаясь под мостами. Я посмотрел на музыкантов и мне стало интересно  наблюдать за ними, так забавно наряженными в концертные костюмы - я посмотрел и захотел отойти, но когда я оторвался от них и стал опять смотреть на толпу, я вдруг испытал самую настоящую боль, как будто меня лишили чего-то ценного, я опять пробился к периллам и смотрел на музыкантов и слушал музыку, пока концерт не закончился, и люди вокруг стали расходиться. Музыканты поднялись по лестнице к набережной, от воды, но почему-то им не организовали проход к автобусам - они оказались среди толпы. Многие их благодарили, говорили какие-то слова, а часть народа, просто шла дальше, обходя их и они со своими инструменами оказались в маленьком водовороте толпы, впрочем, быстро рассосавшемся...

Люблю ли я музыку? Наверное,  не больше, и не меньше, чем дети-канатоходцы свой канат. Лучше, все же не смотреть на музыкантов, когда играет музыка, чего бы вам это не стоило.

 

...

 

Так получилось, что Мина начала на меня работать. Вопросы личных взаимоотношений отпали сами собой. Поначалу мы взяли хороший заказ, наняли способного студента-дизайнера, секретаршу и водителя на опеле, но уже через пять  месяцев у нас неожиданно закончились деньги. Что-то мы неправильно считали с экономикой, или экономика с нами - в общем, мне стало нечем платить зарплату не только Мине и дизайнеру, но и водителю и секретарше - причем уходить никто не хотел, всем нравилось у меня работать. Еще через два месяца денег уже не всегда хватало на лепешки и я понял, что что-то пора предпринимать экстраординарное. Да, я забыл рассказать про маму футурамки с рестораном Золотая Орда - для нее мы успели вполне качественно отработать позиционирование объединенная монгольская кухня, поскольку выяснилось, что одни и теже кусочки мяса на Западе Монголии готовят совсем не так, как на Юге и восточная монгольская кухня также отличается от северной, не говоря уже о Внутренней Монголии, включенной в Китай, что  состовляет отдельную монгольскую боль, что не мешает, впрочем монголам любит окитайченную кухню Внутренней Монголии. Коротко говоря, позиционирвание оказалось очень удачным, поскольку монголы, приезжающие в столицу по делам со всей страны могли проявить патриотизм и заказть блюда из своих родных мест, что они с удовольствием и стали делать.

 В проекте оказался даже определенный политический объединительный  мотив, хотя я и рекомендовал хозяйке не особенно на нем настаивать. Заплатила она хорошо, но эти деньги тоже куда то девались.  Коротко говоря через шесть месяцев от начала существования моего предприятия в Улан-Баторе, я задумчиво стоял на балконе своего офиса на седьмом  этаже бывшего здания монгольской партийной печати, ныне разобранного на офисы-комнатушки, и ел лепешку. Вдруг внизу что-то замельтешило, я стал менять угол наклона очков, пытаясь сделать из них бинокль, навел резкость  и все равно не мог поверить своим глазам - внизу прыгала и махала рукой Танька, причем - беременная Танька и с ней еще какой то высокий мужчина и, кажется, "ученая" - Гаухарка. Я побежал к лифту. Это действительно оказалась Танька - моя однокурсница и совершенно сумасшедшая журналистка, по крайней мере,  на шестом-седьмом месяце беременности и с ней Гаухарка-аспирантка уехавшая, насколько я помню, писать работу по  современному  фольклору  израильской армии, но что они делали в Улан-Баторе я не мог даже предположить. Черноволосый и действительно высокий мужчина с ними оказался французом, французским фотографом Ноаком, делавшим работы для Pary Match и три года прожившем в каком-то африканском племени, про Ноака, который смущенно улыбался девчонки мне вывалили все в первые пять минут разговора. Что же они здесь делали я не мог понять по-крайней мере еще час. Когда Танька с Гаухаркой спросили меня, как у меня дела - я честно сказал, что по-видимому я вполне могу оказаться под следствием за одну небольшую растрату и собой не располагаю, после чего тут же пошел с ними, не потрудившись вернуться, даже чтобы закрыть офис. Девчонки трещали взахлеб и больше всего про Ноака, так что в конце концов я уяснил, почему они все здесь оказались. Полгода назад Гаухарка, которой надоела израильская военщина отправилась на каникулы  в Питер, а там в это время по своим французско-журналным делам оказался Ноак, познакомились они очень провинициально - у Петергофских фонтанов, прогуляли вместе белую ночь, потом Гаухарка улетела в Алма-Ату, пока не кончились ее трехмесячные каникулы, Ноак же вернулся в Париж, неделю там потусовался, сел в свой автомобиль вольво и поехал из Парижа в Питер и через Питер в Алма-Ату, по великому евразийскому континенту. Из оружия у него с собой был только складной перочинный швейцарский ножик. В Казани он три дня задержался на свадьбе, мимо которой ехал. В дороге, там где не было возможности останавливаться  в гостиницах

Ноак ставил мини-палатку на плоской крыше машины и спал в ней. В общем доехал. Не так чтобы это был совсем выдающийся шаг, мне случалось видеть немца, пересекавшего Евразию на велосипеде в одиночку и восемнадцатилетних автостопщиков, проезжавших от Владика до Питера и обратно, но  Ноак мне понравился, как потом понравились и его фотографии. В Алма-Ате он разыскал Гаухарку, пытавшуюся на месяц залечь на дно у родителей, а Гаухарка тут же выцепила Таньку. Посмотрев за две недели горы и окрестности Ноак обнаружил, что он никогда  еще не был в Монголии и  каким-то чудом уговорил Гаухар ехать с ним дальше - в Монголию. Сумасшедшую беременную  Таньку, которую Гаухарка потянула как буфер,  уговаривать не пришлось - и вот они уже два дня как въехали  на вольво Ноака  в Улан  Батор.  Что же, на правах местного сторожила мне нужно было показать им достопримечательности и я повел их в дунганскую  чайхану  на базаре, под лестницей. Иностранцы обычно в таких местах кушать брезгуют, но как правильно сказано на Востоке нужно смотреть не на то, как выглядит, а нюхать как пахнет. Впрочем, посуда там была чистой, а гюйро-лагман такой, какой можно найти только в синзян-уйгурском  районе Китая.     Ноак оказался очень терпимым к некоторой злачности места и необходимости обходить пьяниц  у дверей. Видимо сказывался его африканский опыт. Девчонкам все было естественно барабер.  Мы кинули несколько монеток в шапочку нищего у входа  и вошли. К нам тут же выкатился сам круглолицый хозяин и быстро переменил красную скатерть на круглом столике. Кроме гюйро, состоявшего из длинной лапши и мелко рубленного мяса, тут подавали лучший в Улан Баторе суп из водяной черепахи, мясо которой вываривают сначала в молоке, а потом в монгольской рисовой водке. Правда говорят, что последнее время все чаще используют  русскую пшеничную, что отнюдь не вредит мясу...

Мы уселись и пока нам подали для аппетита сушеных маленьких рыб-ежей, которых нужно было аккуратно брать за хвост и сбивать об стол все колючки, прежде чем щелкать их как семечки, я начал рассказывать о своей жизни в Улан-Баторе. Девчонки удивлялись, тому как меня занесло в это раз, Ноак же просто очень внимательно слушал и смотрел. Я же имел возможность рассмотреть теперь его лицо - классический француз! Тонкий нос с горбинкой, вытянутое лицо, большие темные глаза, вьющиеся черные волосы - определенно он мне понравился. Таньку меняла немного только ее беременность в остальном она был такая же со своей несколько хабалистой русской красотой. Гаухарка же - наш синий чулочек, с местами вдруг вспыхивающим бешеным темпераментом и проблескивающей ударной сексапильностью, вылетающей вдруг в промежутке между ней и ее тенью - в общем, я понимал, на что Ноак попался. Черепаший суп всем очень понравился, потом мы заказли гребешки в молоке - и тут Таня вспомнив о своей беременности их есть отказалась. Мы с Ноаком и Гаухар выпили водки, жизнь налаживалась...

Что такое, тем не менее, висело в воздухе - какое-то ощущение надвигающегося непорядка - и, посидев еще немного, я поднял своих гостей и повел их с базара - через  два часа после того, как мы оттуда ушли базарный камаз, сдавая назад зацепил крыльцо этой харчевни - никто не пострадал, но я порадовался, что мы во-время ушли...

Мне захотелось показать Ноаку и девочкам буддийские чаши - несколько источников одинаковой правильной круглой формы, в которой купались монахи и все желающие, кто мог выдержать их контрастную температуру. Мы разыскали длинную ноаковскую вольво, припаркованную на центральной улице, прямо напротив футбольного бара Челси и поехали за город.

Конечно, и я, и Ноак и Гаухарка полезли голыми сначала в ледяную, а потом в термальную чашу - Танька тоже помочила лицо, естественно мы зависли в горячей чаше и не знаю, испытывали ли мы какую-то благость, но вылезать не хотелось...

Вот, так неожиданно я встретил друзей, последнее теплое воспоминание здесь, последнее тепло.

...

Это история про то, как можно  питаться,  барражируя по городу...

Собственно, еду найти не так уж  и сложно.

Дали (поганец Дали, выигрывающий в репродукциях)  говорил, что если вы хотите быть  художником, то  должны быть готовы  питаться исключительно шампанским и черной икрой на приемах, поэтому я примерно рассчитал сколько раз в месяц я могу зайти к бармену Боре, в клуб А8, где он непременно угостит меня бокалом  асти мартини и ма-леньким канапе с икрой, правда, в отличие от приемов Дали - красной.

Про Тропик Рака, с таким, как вы помните письмом, где он написал  всем свои знакомым, что просит их объявить в какой именно день они согласны его кормить, я, конечно, помнил, но до такого письма, где  бы я просил об обеде по очереди каждую семью не дошло  - как то у нас в Евразии  все-таки не принят эпистолярный жанр такого рода - проще просто зайти на обед к знакомым - уж скорее всего, если не обедом накормят, так по крайней мере чаем напоят, но тут важно тоже чередовать семьи, чтобы не заходить к одним и тем же дважды в неделю.

Важно, разумеется, хорошо выглядеть.

Конечно, про  Александра Грина с ночлежкой и человеком, который спал на своих брюках, кладя их очень ровно под матрас, чтобы  утром их не нужно было гладить - хорошо выглядеть важно, для того чтобы проходить вечером на банкеты.

Особенность процесса, состоящего в том,  как научиться бесплатно есть в городе состоит, разумеется, в том, что нужно не только есть, но и пить, поэтому в Аристократ, где всегда наливают  50 грамм  и хороший бутерброд с ветчиной дают  нужно приходить не раньше 6 вечера, поскольку наливают не по одной ( и к каждой стопке - бутерброд дают ), так что двигаться дальше после Аристократа не так уж и просто.

Если есть деньги на  одно   на одно пиво в Lime, то непременно еще одним там угостят, а в пиве, как известно калорий достаточно, и, если не злоупотреблять, а заходить именно раз в неделю - то можно иметь беседу с хозяйкой и полноценный мясной ужин  в Алтын Орде.

 

Некоторую предпринимательскую активность нужно  проявить посещая вечерние презентации в Редиссоне - иногда кормят отменно, иногда похуже, особенно удачно я зашел на презентацию этой страшно дорогой брильянтовой марки - повар делал такой японский фьюжен с морепродуктами и ягодным десертом, совсем не тривиальный фьюжен - до сих пор помню.

В отель Мэриот я наловчился проходить на завтрак, на второй этаж, так, как будто я тут живу, первый раз это получилось почти случайно, но когда я понял, что когда ты уже

 на втором этаже уже никто не проверяет никаких бирочек, ничего - я очень зауважал их уровень сервиса. Как именно туда проходить, я на всякий случай рассказывать не буду.

 

В маленьком магазине рядом с квартирой  открыть продовольственный кредит оказалось достаточно просто - сначала я в течение нескольких месяцев, пока еще были деньги, улыбался и шутил с продавщицами двух смен, потом выбрал ту кассиршу, которая очевидно была отзывчивее, и, в ее смену,  набрав полный пакет еды,  стал у кассы судорожно стучать себя по карманам - кошелек забыл, естественно, она предложила занести деньги потом и записала меня на специальную бумажку должников.

С магазином важно было все таки не задерживать деньги более трех дней - иначе терялось реноме, но, в принципе, магазином я стал пользоваться и раз пять-шесть отоваривался в кредит, обычно после того, как два дня до этого никуда не ходил и ничего не ел - неудобство магазина заключалось именно в том, что после него все таки надо было найти деньги...

 

Еще через какое-то время я перешел к работе за еду, подружившись с управляющими директорами двух ресторанов-конкурентов, я стал ходить к ним поочередно и за обедом давать рекламные советы - используя в основном их же информацию о своих заведениях, но иногда позволял себе менять советы местами - управляющие (оба) уверяли меня, что советы мои очень эффективны и продолжали кормить...

...

Финансовые проблемы так же неожиданно закончились, как и начались - просто дядя Мины помог нам выиграть большой государственный тендер на оформление города к осенним праздникам. Мы разработали нарядный цветочный стиль для городских улиц и перезаказали изготовление огромного количества банеров и перетяжек производственным агентствам, даже после непомерно большого отката в 40% (!) у нас все же что-то оставалось, но ожидать, когда кончатся и эти деньги было не разумно - пора было собираться в дорогу...

Так я понял, что этот городок я скоро покину. И мне стало грустно. Над городом висело созревшее небо, гроздьями нависало над небольшим, в общем-то, этим городком в степи, с его небоскребами, которые начали строить, когда в Монголии нашли нефть, с его красивыми трехъярусными развязками и самой суровой зимой на континенте.

Дальше, по радиусу,шли микрорайоны, а за ними - были еще и юрты,на окраинах.

Монорельсовое легкое  метро на мягких рессорах обегает только центр города и имеет всего десять станций, включая станцию первому космонавту, а дальше ходят только автобусы и троллейбусы.

Город насыщен неоном и дюралайтом, включая неоново-дюралайтные лампочки, которые развещивают на деревьях.

По праздникам на площадях бьют в щиты своими бунчуками монгольские фашисты в старинных национальных одеждах с красными поясами ( по крайней мере, на щитах у этих людей - свастика)

Большинство людей живет здесь бедно - зато они приобщены к новой красоте строящегося Улан-Батора, и как бы берут у нее взаймы, но суть неба не в этом.

Суть неба в том, что оно проливается на город одиночеством, проникая сквозь крыши.

Одинокое степное небо дарит свое одиночество людям, которые лежат в постелях,

 связанные ненавистью, или печалью, реже - любовью.

Самые бесстрашные лежат в постелях одни, но и из них мало кто понимает, что это их сознательный выбор, и они клянут свое одиночество.

Одиночество уходит в реки, стекая с города обращается к реке,  и река несет его дальше  по стране, потому что начало любого одиночества любой страны - это небо ее столицы.

Я полюбил этот маленький городок. Я скоро его покину, чтобы опять пустится в путешествие по великой евро-азиатской равнине. Монголию я унесу с собой. Внутри.

Двигаться же мне нужно хотя бы потому, что я еще не нашел все бары Сохо на этой равнине, мне еще есть что искать и находить.

 

февраль  2007 - октябрь 2008.