ВЫ НЕ БУДЕТЕ СЧАСТЛИВЫ…

Можно брести по улице на что-то, еще надеясь, можно заходить во дворы, рассчитывая, что это может иметь какой-то смысл — хотя бы со стороны, насколько можно отсрочить неизбежное, насколько можно убежать от того, что думать об этом, все равно придется?
Я завидую зомби, я завидую людям, потерявшим память, потому что они — истинно счастливые, и им не надо возвращаться. В принципе не нужно.
Им даже можно не умирать — им можно умирать, а можно не умирать, а я даже умереть не могу, я могу только слоняться, слоняться еще несколько часов, а потом неизбежно возвращаться, и деться я не смогу никуда.
Я никогда не смогу никуда деться. Я жестко «детерминирован», я жестко обложен, и я не уйду.
Выхода нету ни у кого — смешно думать, что выход есть у детей, дети еще меньше нас могут куда-то уйти. А может не меньше — но уйти не могут.
На самом деле, я не могу про других думать — у меня на это никогда не было ни сил, ни возможностей.
Я очень мало видел тех, кто мог хотя бы недолго думать о других — видел несколько человек, но если серьезно, думать о других долго у них тоже не получалось. Они начинали думать о других через себя — и тоже убегали.
Они бежали по дворам — по темным дворам, по зеленым дворам, по дворам, действительно переполненным зеленью, по дворам с кирпичными стенами, по дворам, где мне, в позднем детстве, чуть не разбили булыжником голову — в чужом дворе, где девочка меня стала сознательно, на глазах у всех, целовать…
По подъездам, по чердакам, с протекающим рубероидом, и с горлинками, все собой заполнившими — выбелившими все чердаки, с горлинками и голубями. По всем своим дворам, и по, у каждого своему, ужасу.
А идти ведь некуда.
Вы еще надеялись, что можно пойти домой — но на самом деле, нету никакого «домой» — нет, и никогда не было.
Что такое домой, к вам — что это такое, куда это? Вы будете бежать дальше, пока не окажитесь там, где бежать уже дальше некуда. И дома, вы будете бежать лежа, каждый вечер, потому что это даже не передышка — это отключка, если повезет.
И еще я должен сказать — честно. Нет никакого — «дальше некуда».
Нет. Это честно. Всегда есть куда бежать еще, всегда, даже у самого крайнего моря. Самые счастливые из бегущих имеют в руках пистолет — за это мы их больше остальных любим и выделяем, потому что их бег кажется, менее бессмысленным, и они могут стрелять на бегу — может быть в этом, действительно, есть хоть какой-нибудь смысл, и поэтому они нам нравятся.
Они сумасшедшие, может быть, меньше остальных, во всяком случае нам так приятно иногда думать.
Поэтому они могут быть героями — в смысле, о них даже можно пытаться рассказывать — продолжая бежать. Конечно, все это — ниже, какой-либо любой, воображаемой ватерлинии.
Как можно пытаться еще о чем-то рассказывать, что-то на бегу придумывать, если сам бег бессмыслен, но все же это немножко отвлекает — чуть-чуть развлекает.
Вообще я «люблю» все-таки, шататься по дворам — я могу еще бежать по дворам, или идти из двора во двор, чтобы идти. Идти, чтобы идти. Идти, чтобы идти.
Зимой немножко лучше — зимой не так страшно возвращаться, потому что на улице, в общем, не лучше.
А вы можете еще попробовать целоваться перед подъездами, особенно если вам больше тридцати лет — попробуйте это делать, скажем, в течение года — в течение года перед подъездом — вы привыкните.
На самом деле, это тоже не самый безнадежный способ убежать.
Хотя, если честно, повторю еще раз — конечно все способы безнадежны.
Не хочется вас разочаровывать — но не безнадежных способов нет. Бежать можно — убежать нет. И все- таки — лучше бежать.
Последнее, о чем я бы хотел рассказать — я бы хотел рассказать о стреляющих, поскольку я как то их видел — наблюдал довольно близко…
Но сначала о запахе.